Грехи богов

Стыд сгорел в пламени переписанной фантазии. Осталась только целенаправленная, леденящая злоба. Мелиора думала, что унизила его, показав его слабость. Она ошиблась. Она дала ему новую цель. Новую охоту. Не за иллюзией. За тем, чей настоящий вид он хотел бы видеть сломленным.

Ксирех вытер окровавленную руку об обрывки мантии, его движение было резким, окончательным. Семя, посеянное иллюзией, проросло не сомнением, а одержимостью. Мужчина посмотрел на свое отражение в разбитом зеркале и усмехнулся. Беззвучно, жестоко. Он знал свою добычу. И он знал, что возьмет ее. Не иллюзией. А силой. Не для наслаждения – для стирания того позора, что жгло его изнутри.

***

Мелиора наблюдала.

Её истинный облик, сокрытый за жемчужными переливами маски, был тенью наслаждения. Каждое её дыхание было смесью аромата увядающих орхидей и холодного, металлического привкуса злорадства. Её царство грохотало вокруг – стоны, смех, хрипы, влажные хлопки плоти о плоть сливались в оглушительный, животный гимн её могуществу. Но для неё это был не шум, а симфония. Приглушённый, ровный гул, на фоне которого так отчетливо звенели крики разбиваемых ею душ.

Ксирех. Его воля, буйная и простая, превратилась в податливый воск под её магией. Где-то справа, за колонной, чья-то женщина заливисто кричала, но Мелиора не слышала её. Она слышала лишь тихий, хриплый выдох сломавшегося бога войны. Зрелище его капитуляции было слаще любого нектара. Он теперь был заложником одной иллюзии. Прекрасная пытка.

Лираэль. Бледная мушка, испуганная своей же тенью. Её побег на балкон был предсказуем. Мелиора уже ждала, её пальцы, холодные и цепкие, готовы были впиться в это хрупкое, предательское запястье. С воздуха доносился тяжёлый, сладковатый запах секса и испаряющегося вина – идеальный фон для её маленького, приватного урока страха.

И, наконец, Адрестель. Ледяная крепость. Его мизофобия, его неприкосновенность были личным оскорблением. Она видела, как он вдохнул её пыльцу. Пусть помнит.

«Эликсир Ламии» и её пыльца были двумя половинами химического заклятия, требующего оскверняющей разрядки. Её план был изощрённым издевательством: сломать контроль, осквернить чистоту, оставить шрам в памяти.

Наблюдая, как Адрестель с портретом ледяной ярости на лице толкает Лираэль в портал, Мелиора позволила своей иллюзорной груди вздыбиться от беззвучного, истерического смеха. Её взгляд скользнул по залу, где тела сплетались в безликие, судорожные узлы. Они все думали, что предаются своим низменным страстям. Глупцы. Они были всего лишь живыми декорациями, хором в её спектакле. Их стоны – аккомпанементом к агонии её главных героев.

Она знала, что произойдёт дальше. Яд сделает своё дело. Холодный полубог и дрожащая смертная, ненавидящие друг друга и самих себя, будут вынуждены искать спасения в объятиях, которые для них станут пыткой. И они будут помнить.

Мелиора облизнула нарисованные губы, её глаза, скрытые маской, сверкнули ликующим, безумным торжеством. Она сидела на своём троне, царица этого ада, абсолютно не тронутая бушевавшей вокруг похотью. Она не нуждалась в физическом контакте. Её оргазмом была их боль. Их потеря контроля. Их падение в ту самую грязь, над которой она вознеслась.

– Ломайтесь, мои куклы, – прошептала она, и её шёпот потонул в очередном, особенно громком взвизге наслаждения где-то в толпе. – Рвите друг друга на части. А я буду наслаждаться музыкой. Ведь ваш позор… это самый сладкий из звуков в моей симфонии.

Глава 14

Мысль: Правда – это зеркало, разбитое на тысячи осколков. Каждый видит лишь тот, в который осмелился заглянуть.

Библиотека Обители Видящего Скверны была не просто хранилищем книг; это была гробница для знаний, слишком опасных для мира, саркофаг, в котором усыплены кошмары, способные сжечь душу неподготовленного смертного. Воздух здесь был густым, почти осязаемым коктейлем из запахов вековой пыли, высохших чернил, в чьих рецептах таились слезы пророков, и старой, потрескавшейся кожи эбеновых стеллажей. Он обволакивал, как саван, проникая в легкие тяжелой, но странно умиротворяющей благодатью забвения. Так пахнет прошлое.

Тишина здесь была особого свойства – не отсутствие звука, а активное, напряженное молчание, будто сами фолианты, оплетенные серебряными паутинками защитных чар, затаили дыхание, ревниво храня вложенные в них секреты. Свет исходил от плавающих в воздухе сфер холодного сияния, которые выхватывали из мрака то корешок с тиснеными рунами, то золоченый обрез страниц, поблескивающий, как чешуя спящего дракона.

Именно здесь, в этом бесконечном лабиринте из резного черного дерева и запертого знания, Лираэль искала ответы пятый тик подряд. Ее босые ноги, привыкшие уже к прохладе отполированного обсидианового пола, бесшумно скользили по бесконечным залам, оставляя легкие следы на идеальной поверхности. Пальцы, еще не забывшие грубость холста и тяжесть ведра с водой, с почтительным, робким трепетом перебирали корешки, смахивая пыль, пахнущую временем, тайной и чем-то горьким, словно переплеты были пропитаны высохшей полынью. Она искала все, что могло бы пролить свет на природу проклятий, на историю богов, на силу, что могла бы противостоять Мелиоре. Но свитки хранили молчание, а трактаты предлагали лишь аллегории и полуправду.

Адрестель стал призраком в собственной обители – невидимый, неслышимый, отгороженный от нее стеной молчания с той самой ночи после бала Мелиоры. В памяти Лираэль зияла дыра, выжженная «Эликсиром Ламии» и ужасом, и эта пустота пугала куда больше любых кошмаров. Что она сделала? Что говорила? Угрожала ли ее тайна быть раскрытой? Смутные обрывки всплывали, как призраки, и тут же тонули в тумане, оставляя лишь стыд и смутную тревогу. Если холодный полубог не хочет говорить, не желает даже смотреть на свою «диковинку», она найдет ответы сама. Это было не просто любопытство. Это был инстинкт выживания, жгучая необходимость понять правила игры, в которую ее втянули, не спросив согласия. Она чувствовала себя марионеткой в темноте, и этот поиск был ее попыткой нащупать нити, дергая за которые, она могла бы если не управлять, то хотя бы предугадывать свои движения.

В дальнем, самом заброшенном углу, куда, по шепоткам служек, не заглядывали даже самые доверенные крэхи, ее внимание привлекло странное, едва уловимое мерцание. Не свет, а скорее его отсутствие – сгусток живой, пульсирующей тьмы, нарушающий однородность пространства. Он исходил из-за тяжелой, неподвижной портьеры из черного бархата, расшитой причудливой серебряной паутиной, узлы которой напоминали замерзшие звезды. Позади нее угадывался неясный, смутный силуэт, высокий и прямой, как страж. От этого места веяло таким древним и безразличным злом, что мурашки побежали по спине.

Повинуясь внезапному, иррациональному порыву, сильнее голоса разума, Лираэль отодвинула ткань. Воздух ударил в нос – резкий, чужой. Запах остывшего пепла, старой, въевшейся в камень крови и слабого, горького аромата ладана, того, что возжигают по усопшим. И в центре небольшой, скрытой ниши стояло Оно.

Зеркало.

Огромное, в полстены. Его рама из черненого серебра была не просто украшена сложной вязью – она была ею. Эти знаки, похожие на окаменевшие молнии или корни ядовитого, неведомого дерева, словно врастали в саму материю, образуя гипнотический живой узор, от которого слезились глаза и кружилась голова. Стекло, матовое и непрозрачное, казалось, впитало в себя весь свет обители, но в его бархатной, бездонной глубине мерцали, как далекие маяки, отблески давно угасших звезд. Оно не отражало мир, а поглощало его, и в этой пустоте таилась своя, искаженная вселенная.

– Говорят, он привез его после одной из своих тайных поездок… в тот дых, когда пил черное вино в годовщину…, – всплыли в памяти обрывки сплетен, подслушанные у цистерны с водой.

Какой годовщины? Она не знала. Но теперь эта загадка обрела плоть и кровь, воплотившись в этом странном, пугающем артефакте. Годовщину чьей смерти? Собственной матери? Мысль была столь чудовищной, что ее разум отшатнулся от нее.

Девушка, завороженная, словно птица перед змеей, медленно протянула руку. Ее пальцы, бледные и тонкие, коснулись холодного, почти живого металла, скользнули по сложному, режущему пальцы узору. Металл был не просто холодным; он был лишен тепла вообще, как вакуум между мирами. И тогда она их увидела. Не просто символы. Они складывались в слова, в законченную фразу, проступая в ее сознании готовым, обжигающим смыслом, минуя необходимость чтения и перевода. Древний язык был ей абсолютно незнаком, но его значение жгло разум, как раскаленное железо, оставляя клеймо понимания. Правда спит в сердце лжи. Смерть дремлет в колыбели жизни. Взгляни, если осмелишься узнать, что было отнято.

– Val’shar eth’lith, fen’dor ve’nith. Ris’anor an’ve, lae’ves a’mir!

Шепот, хриплый и неестественный, сорвался с ее губ сам собой, точный и выверенный, будто она знала его всегда, носил в глубине души. Это не было чтением. Это было узнаванием. Пробуждением спящей памяти крови. Ее собственная кровь вдруг запела в такт этим словам, отозвавшись глухой, ноющей болью в висках.

Зеркало вздохнуло.

Стекло потемнело окончательно, поглотив последние слабые блики, а затем взорвалось ослепительной, беззвучной вспышкой, поглотившей все вокруг. Лираэль почувствовала, как ее затягивает внутрь, словно в гигантский водоворот, засасывающий не тело, а самую душу. Она отчаянно попыталась ухватиться за ближайший стеллаж, пальцы скользнули по гладкому эбену, но реальность ускользнула, поплыла, распалась на молекулы, и она, потеряв опору, рухнула в бездну отражения. Последним земным ощущением был крик, застрявший в горле, и запах паленой плоти – ее собственной.

Боль. Белая, режущая, всепроникающая. Не физическая, а существовательная. Ее душу, ее сущность выворачивало наизнанку, разрывало на части и снова складывало, но уже в ином порядке. Она была всем и ничем, точкой и бесконечностью, криком и тишиной. А потом – тихая, безразличная пустота. Она перестала быть Лираэль. Она стала зрением.

Сознание вернулось к ней отстраненным, будто она парила под самым сводом, наблюдая за разворачивающимся спектаклем, где была лишь зрителем, заложником чужой памяти. Она видела чертог из светоносного кварца, столь прекрасный, что на него было больно смотреть. Стены здесь были усыпаны живыми, дышащими звездами, а пол отражал бесконечную, бархатную тьму космоса. И в центре – ОНА. Иштарриэль. Богиня в серебристых одеждах, что казались сотканы из самого лунного света и тумана, с лицом неземной, трагической красоты, на котором застыла печаль всех времен. И перед ней – чудовище. Не бог, а зверь, воплощенный гнев вселенной. Вальгор в своем истинном, драконьем обличье: сияющая золотая чешуя, перепончатые крылья, отбрасывающие тень на целые миры, и глаза, огромные и бездонные, полные холодной, космической, беспощадной ярости. Его присутствие было гнетущим, оно давило на разум, обещая распад.

– Ты отказываешь МНЕ? – его голос был подобен грохоту рушащихся галактик, звуку, от которого трещала реальность. Каждое слово было ударом, сотрясавшим фундамент мироздания.

Иштарриэль стояла непоколебимо, ее достоинство было острее и тверже любого клинка. В ее позе не было вызова – лишь бездна спокойного, непреложного отрицания. Она была подобна одинокой звезде, отказавшейся гаснуть по воле дракона.

– Я отказываюсь не от тебя, Вальгор. Я отказываюсь от твоей лжи. От твоего порядка, построенного на костях. От твоего права владеть тем, что не должно принадлежать никому. Ты не создаешь, ты порабощаешь. И я не стану еще одним трофеем в твоей коллекции мертвых светил.

Взревев от ярости, что заставило содрогнуться звезды, Вальгор обнажил Клинок. Не из стали или огня, а из осколка самой первозданной, довременной тьмы. Он был холоднее пустоты между мирами и жаждал поглотить всякий свет. При его появлении сама реальность застонала, исказилась, словно от боли.

– Тогда умри. Умри, как последняя предательница, посмевшая усомниться в моей воле.

Лираэль, наблюдая, зажмурилась, не в силах вынести происходящее, но видение впивалось в ее разум, в ее душу, заставляя видеть. Она не видела самого удара, но чувствовала его – ледяное, абсолютное прикосновение небытия, пожирающее жизнь, надежду, саму память. Иштарриэль не кричала, не упала. Богиня… рассыпалась. На тысячи, на миллионы мерцающих, серебристо-хрустальных осколков, словно невероятной красоты ваза, разбившаяся о каменный пол беспощадной реальности. Звезды в ее глазах вспыхнули в последний, прощальный раз – и погасли навеки. Тишина, последовавшая за этим, была страшнее любого грома. Это была тишина вечной потери.

Лираэль пыталась вырваться, оттолкнуть этот чудовищный кошмар, закричать, но видение держало ее в ледяных, безжалостных объятиях. И тогда, в наступившей тишине, прозвучал Голос. Тихий, печальный, сотканный из самого эфира и отзвуков погибших миров.

– Ты видела.

Девушка, все еще парящая в небытии, обернулась. Перед ней, в самом эпицентре распада, стояла Иштарриэль. Ни живая, ни мертвая. Призрак, отголосок, бледная тень, сплетенная из лунного света, вечной печали и невысказанной материнской любви. Ее форма мерцала, как мираж, и сквозь нее угадывались очертания погибшего чертога.

– Он не знает, – прошептала богиня, и ее слова падали в тишину, как слезы, замерзающие в космическом холоде. – Мой сын… мой Адрестель… знает лишь красивую сказку, скроенную моим убийцей. Его воспитали на этой лжи, вскормили ею, и теперь она – часть его, яд, капля за каплей убивающий в нем все, что осталось от меня и Элионе. Но правда… правда спит в клинке. Только им, орудием моего уничтожения, можно убить бога-лжеца, как и любого из богов. И только правда, которую он несет в своей сердцевине, может освободить моего сына из темницы лжи, в которую его заключили. Он ищет скверну повсюду, но не видит ее источника – в собственном сердце, в самой основе мира, который он поклялся защищать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Аналог Солнца в мире Эреборн (здесь и далее примечания автора).

2

Текущая эра, установленная верховным богом Вальгором после его победы над Тмезом. Характеризуется смертью, грехами, существованием Тысячи теней (города-чистилища) и ограниченной магией.

3

Аналог демонов.

4

Сутки, состоящие из 28 тиков.

5

Аналог часов. Вместо механических часов в Эреборне используются магические "Теневые Кольца" – древние артефакты, созданные из осколков лунной породы.

6

Аналог лет/годов.

7

Особое событие, происходящее раз в 20 кругов при слиянии стрелок Теневых Колец в 28-м тике.

8

Аналог Преисподней.

9

Титул.

10

Золотая стрелка Дня (1-14 тиков).

11

Час.

12

Минута.

13

Тмез был свергнут своим братом богом Вальгором в конце Эпохи Тмеза ("Время Лжи"). Аналог Дьявола, Отец Лжи.

14

Черт.

15

Пренебрежительное обращение к смертным.

16

Особый ритуал Ксиреха, когда раз в круг он заставляет своих жрецов рубить друг друга, пока не останется один. Победитель получает дар хаоса (способность вызывать ярость в других на несколько дыхов).

17

Богиня звезд и пророчеств.

18

Материк.

19

Верховный бог пантеона в Эреборне.

20

Магия Тмеза.

21

Века.

1

Синяя стрелка Ночи (15-28 тиков).

2

Богиня иллюзий.

3

Наркотик, пользующийся спросом у богачей. Доставлялся через храмы Аргуса.

1

Материк.

2

Луна раз в две фазы становится чёрной, предвещая агонию крэхов. В этот период они через боль могут искупить свои грехи.

3

Секунда.

1

рол.