Грехи богов

Глава 10

Мысль: Иногда спасение оборачивается самой изощренной ловушкой.

Холодный камень ступеней въедался в щеку, смешиваясь со вкусом соли от слез. Ее детский плач тонул в завывании ветра, гулявшего по узким улочкам Нижнего Города. Затем – тепло. Грубые, в трещинах и мозолях, но бесконечно нежные руки подняли ее. Седая борода, колючая щека, запах ладана и старой кожи – так в ее жизнь вошел жрец Гарвен. Он не задавал вопросов. Просто принес в свою скромную келью при храме Вальгора-Защитника.

Храм стал домом. Лираэль – кроткой тенью в длинных коридорах, сметающей пыль с каменных ликов воинов. С пяти лет – служка. Гарвен был ей вместо отца. Он учил ее буквам по пыльным фолиантам, его тихий, неторопливый скрипучий голос рассказывал истории о доблести и жертве, пока она засыпала у очага. Он был ее якорем в мире, который однажды уже вышвырнул ее на улицу.

Ей было тринадцать, когда Гарвен не проснулся. Его нашли утром с улыбкой на лице, сжимающим медальон Вальгора. Сердце. Храм заполнили чужие, жестокие люди. Новый Верховный Жрец, Лоркан, был полной противоположностью – молодой, честолюбивый, с глазами стервятника. Он не бил служек, но его презрительные взгляды и колкие замечания хлестали больнее плетей. Лираэль молчала. Ради памяти Гарвена.

Ей исполнилось семнадцать. Лоркан вызвал ее в свои покои. Воздух был густым от дыма дорогих благовоний, но не мог скрыть внутреннего холода, исходящего от самого жреца.

– Ты взрослая, Лираэль, – начал он, медленно обходя ее, как покупатель на рынке, осматривающий товар. – Пора познать истинное служение Вальгору. Наша сила – в единении плоти. Ты присоединишься к нашему следующему ритуалу. Сегодня ночью.

Ужас, холодный и липкий, сковал ее изнутри. Она знала эти «ритуалы» – пьяные оргии в крипте храма, больше похожие на блуд, чем на служение.

– Нет, – выдохнула девушка, сжимая кулаки. – Отец Гарвен учил, что Вальгор чтит чистоту духа и тела, а не…

– Гарвен был старым дураком! – рявкнул Лоркан, и его маска благородства треснула. – Ты будешь делать то, что я скажу! Или ты забыла, кто дал тебе кров?

Она не забыла. Но память о старом жреце и отвращение к грязи были сильнее страха.

– Нет, – повторила Лираэль, глядя ему прямо в глаза.

Ярость Лоркана была беззвучной и оттого еще более страшной. Он не ударил ее. Он улыбнулся – узкой, хищной улыбкой человека, знающего, что все козыри у него в руках.

– Как хочешь, глупая девчонка.

Этой же ночью, в ее келью ворвались двое посторонних мужчин. Ткань, пропитанная чем-то сладким и удушающим, накрыла лицо. Последнее, что она почувствовала, – это запах пота и дешевого вина. Темнота.

Очнулась она в трясущейся повозке, связанная по рукам и ногам. Рядом – другие испуганные девушки. Работорговец, толстый и потный, тыкал в них палкой.

– Живее, твари! В порту вас ждет славная жизнь! Кто в бордели, кто в рудники! – Он осклабился, глядя на Лираэль. – А ты, красотка, порадуешь какого-нибудь вельможу. Дорого за тебя дадут!

Отчаяние было настолько всепоглощающим, что она перестала чувствовать боль от веревок. Она молилась не о спасении, а о быстрой смерти.

– Гарвен… Прости…, – подумала девушка.

Ночь. Повозка остановилась в глухом лесу. Работорговцы развели костер. Лираэль уже почти не чувствовала страха – лишь ледяное, апатичное ожидание конца. Внезапно – тихие шаги. Тени отделились от деревьев. Мгновение – и двое торговцев замертво рухнули на землю. Третий, самый крупный, рванулся к повозке, к Лираэль, как к заложнице. Но тень двинулась быстрее. Изящный, почти небрежный удар – и тело мужлана грузно осело.

Тень повернулась к пленницам. Лунный свет упал на его лицо. Это был юноша неземной, почти болезненной красоты, чьи черты казались высеченными из лунного камня. Он замахнулся и перерезал путы.

– Беги, – сказал он Лираэль, и его голос был мелодичным, как звон колокольчиков. – Ты свободна.

Ошеломленная, она побежала, не помня себя, оглянувшись лишь раз. Юноша стоял у костра, наблюдая за ней. На его губах играла странная, отрешенная улыбка, от которой по спине побежали мурашки. Она бежала всю ночь, пока не рухнула без сил на окраине чужой деревни.

Ее приютила добрая женщина. Целую неделю Лираэль цеплялась за призрачную надежду, что кошмар позади. Она была готова на все, лишь бы снова обрести покой.

Но надежда оказалась иллюзией. В деревню прибыл богато украшенный самоход. Из него вышла… женщина. Та самая невероятная красота, что спасла ее в лесу. Но теперь это была не тень, а сияние. Мелиора.

– Я спасла тебя от судьбы рабыни и проститутки, птенчик, – ее голос окутывал, как теплый, тягучий мед. – Твоя красота слишком совершенна для грязи этого мира. Она должна служить Вечной Красоте – мне. Стань жрицей в моем Храме Иллюзий. Твоя плоть будет дарить наслаждение моим верующим. Это высшая честь.

Ужас вернулся, черный и леденящий. Храм Мелиоры славился не наслаждениями, а пытками для души.

– Нет, – прошептала она, падая на колени. – Пожалуйста… Я не могу…

Мелиора наклонилась. Ее божественное лицо исказила вспышка чистой, бездонной ярости.

– Ты отказываешься от моей милости? – ее шепот был острее крика. – После того, как я спасла тебя?

Она взмахнула рукой. Острая, разрывающая боль пронзила грудь Лираэль. Она увидела испуганные лица крестьян, услышала чей-то крик. Затем – абсолютная тишина. Холод. Пустота.

***

– Ты помнишь этот холод, Лираэль? – голос Мелиоры вернул ее на балкон, в настоящее. Вино и ужас плясали в ее крови смертельным танцем, а в ушах стоял звон. – Пустоту небытия? Я убила тебя тогда. За твое невежество. Но твоя красота… была слишком совершенна. Я вернула тебя. Вдохнула жизнь в твое хрупкое тельце.

Богиня приблизилась, ее губы почти касались уха девушки.

– Но жизнь – дар, дитя мое. И за дар нужно платить. Трещины, что горят на твоей коже каждую ночь… это напоминание. Цена твоего воскрешения. Цена твоего непослушания. И платить ты будешь, пока я не скажу иначе.

Она отстранилась, любуясь бледностью и дрожью наёмницы.

– Или пока не выполнишь то, что я прикажу. Клинок Тёмного Хрусталя. Видящий охраняет его в своей стерильной крепости. Ты теперь у него внутри. Найди клинок. Принеси его мне. Сделаешь это – и я отпущу тебя. Твои долги будут прощены. Ступай. И подумай, чего стоит твоя свобода.

Мелиора нежно погладила ее по щеке. Прикосновение жгло, как лед.

– Подумай об этом. А теперь иди. Твой новый хозяин уже заскучал. – Женщина язвительно улыбнулась и растворилась в толпе, оставив после себя лишь запах увядающих орхидей и горький привкус безысходности.

Лираэль осталась одна, вцепившись в холодный камень балюстрады так, что пальцы заныли. «Эликсир Ламии» требовал разрядки, но страх перед пробуждением проклятия был сильнее. В вихре воспоминаний мелькали лица: доброе – Гарвена, хищное – Лоркана, божественно-чудовищное – Мелиоры. И холодный профиль Адрестеля.

Ее спасение и ее гибель были сплетены в один клубок. И разорвать его можно было лишь предательством кого-то одного.

Глава 11

Мысль: Страсть, отлитая в яде, острее лезвия. Память – тяжелее оков.

Мир плыл. Золотистые блестки «Эликсира Ламии» плясали перед глазами Лираэль, сливаясь с мерцанием светильников. Каждый стон из зала бил молотом по вискам, каждый запах – удушающая смесь дорогих духов, пота и металлической сладости – впивался в сознание. Она сползала по холодной балюстраде балкона, пальцы бессильно скользили по камню. Ее тело было чужим, разожженной печью, а внизу живота пульсировала влажная, требовательная пустота, заглушающая стыд и память.

Мысли путались, набегая обрывками: лицо Гарвена, улыбка Мелиоры-юноши, синяки от пут работорговцев.

Тень упала на нее, резкая и четкая, как вырез ножниц на свету.

– Встань.

Голос Адрестеля разрезал шум, как нож масло. Он стоял перед ней, его черный силуэт сливался с полутьмой, но лицо, обрамленное темными волосами, было бледным и напряженным. В глазах, всегда таких пронзительных, плескалась ледяная, сконцентрированная ярость. Не к ней. К хаосу, что захлестнул его владения.

– Не могу, – выдохнула наёмница, и голос сорвался в непроизвольный полустон.

Его взгляд, тяжелый и аналитический, скользнул по ней – алый румянец на щеках, предательская дрожь в коленях. Он видел больше, чем просто физические проявления – ее чистую, белую ауру, ту, что так манила его своей незапятнанностью, теперь была исковеркана ядовито-розовыми, похотливыми спиралями чужеродной магии. Расчет длился мгновение.

– Идем.

Воздух заколебался, заструился жидким серебром портала. И в этот миг из-за колонны выпорхнула Мелиора.

– Ах, дрэг! Уже покидаете мой скромный праздник?

Ее смех звенел, как разбитое стекло. Богиня молниеносно вытянула открытую ладонь и дунула. Облако золотистой пыльцы, мерцающей, как крошечные звезды, окутало их. Адрестель успел лишь резко, с ненавистью вдохнуть, прежде чем толкнуть Лираэль в мерцающий разлом.

Тишина и холод Обители обрушились на них, но не принесли облегчения. Они рухнули на полированный каменный пол его спальни. Безднова смесь яда и пыльцы в его крови взорвалась, превращая холодную логику в печь инстинктов.

Жар в теле Лираэль нарастал, превращаясь в мучительную, томительную боль. Зуд проклятия под кожей проснулся и слился с новым, невыносимым желанием. Ей казалось, что кожа сейчас лопнет, обнажив сырое, ноющее мясо.

Полубог откатился от нее. На его лице застыла гримаса глубочайшего, почти физического осквернения. Он чувствовал чужеродную магию, пляшущую в его крови, сжигающую барьеры. Рука дернулась, чтобы смахнуть невидимую грязь, но замерла.

– Мелиора… – его голос, хриплый и сдавленный, прозвучал, как проклятие.

В его ужасающем порядке была ее единственная надежда. Он был чист. И он знал.

– Ты отравлена, – произнес он, и слова были обжигающе холодны. – «Эликсир Ламии», усиленный ее пыльцой. Если не будет… разрядки, твое тело не выдержит. Спазмы разорвут тебя изнутри.

Лираэль замерла, глаза расширились от чистого, животного ужаса. Умереть? Здесь, сейчас?

И полубог видел этот страх. Видел отчаянную мольбу. И видел неизбежность. Он не мог позволить ей умереть – не сейчас. Мысль о том, что кто-то другой коснется этого существа… вызвала в нем волну такого острого, примитивного отвращения, что оно на миг пересилило яд.

И в этот момент ледяная плотина внутри него треснула.

По жилам ударила раскаленная сталь. Жар, противный и чужой, поднялся из самого нутра, сжигая холодную логику, выверенный контроль. Мышцы напряглись до дрожи. Зрачки расширились, сменив карий цвет на золотой, звериный, затягивая разум черной дымкой. Адрестель смотрел на Лираэль и видел не пленницу – единственный источник спасения в объявшем его пламени.

Он рванул застежки на своем камзоле яростным, небрежным движением, швырнул его на пол. Прикосновение к собственной коже казалось ему осквернением.

А для девушки мир сузился до него одного. Стыд, страх, память – все сгорело. Ее тело, повинуясь древнему инстинкту, потянулось к нему само, на волне слепого, первобытного голода.

Они схватились друг за друга не как любовники, а как два тонущих. Его губы, обжигающе горячие, не коснулись ее рта – эта близость была за гранью даже в бреду. Но они жгли ее шею, и когда его зубы впились в мочку, она издала резкий, хриплый стон.

Его руки, все еще в перчатках, рвали тонкую ткань ее платья. Его пальцы с неожиданной, лишающей дыхания грубостью сжали ее грудь. Когда он добрался до пояса, то рванул его одним движением. Его дыхание стало прерывистым, хриплым.

Наёмница впилась пальцами в дорогую ткань его рубашки. Ее ноги сами обвили его бедра, притягивая, требуя. Стоны, которые она издавала, когда его пальцы скользнули между ее ног, были низкими, глубокими, полными непереносимого напряжения.

– Там… да, – вырвалось у нее, голос сиплый, чуждый ей самой.

Видящий Скверну приподнял ее бедра. Огромная, пульсирующая головка его члена прижалась к ее входу. Его глаза были мутными от яда, и в их глубине плясали черные искры ярости и одержимости.

– Твои глаза… – сдавленно прошептала она.

– Тише, – его голос был хриплым шепотом, полным той же агонии.

Он вошел в нее медленно, с напряженным, сдавленным стоном, преодолевая сопротивление. Лираэль вскрикнула – острая боль пронзила плоть, смешиваясь с глубоким, сладким распиранием. Он замер, давая ей перевести дыхание, его лицо было искажено борьбой с самим собой.

– Дыши, – прошептал Адрестель, и это был приказ.

И она дышала, захлебываясь, чувствуя, как ее тело принимает его.

Полубог начал двигаться. Не в ярости, а с выверенной, почти хирургической точностью, будто стремясь причинить меньше боли и получить максимальный эффект. Каждый толчок был глубоким, мощным, рассчитанным. Он нашел ритм, и тогда ее стоны изменились. В них прорвалось нечто иное – проблеск темного, нежеланного удовольствия.

– А-ах! Еще… – она завыла, когда он нашел ту самую точку внутри.

И его контроль начал трещать с новой силой. Его движения стали резче, требовательнее. Он приподнял ее, меняя угол, и каждый толчок теперь задевал что-то такое, от чего Лираэль вздрагивала всем телом, издавая короткие, отрывистые вскрики.

– Моты…лек, – его голос сорвался на хрип. – Сожми… сильнее.

Волна нарастала. Его движения стали хаотичными. С глухим, протяжным стоном, в котором смешались ярость, отвращение и всепоглощающее наслаждение, Адрестель достиг кульминации. Ее тело ответило своим собственным, взрывным экстазом, смыв на миг и боль, и яд, и разум.

Лираэль закричала, выгибаясь, мир погрузился в ослепительный белый шум.

Когда все кончилось, они рухнули без сил – сплетенные, липкие, но не обнявшиеся. Полубог лежал на спине, грудь тяжело вздымалась. Лираэль лежала на нем, лицом в его помятую, пропотевшую рубашку, не в силах пошевелиться.

Воздух в стерильной комнате был теперь густым и тяжелым, наполненным терпким запахом секса, пота и горьковатой пыльцы. Сознание вернулось к Адрестелю как удар хлыста – ясный, холодный и безжалостный. Он помнил все. Тепло ее тела. Влажное пятно ее дыхания. Глухой звук ее крика. Свой собственный стон, полный позора. И этот запах. Этот чужеродный, животный запах, въевшийся в его святилище, в него самого.

Он лежал с открытыми глазами, уставившись в темный потолок, и в его ледяном, очищенном от яда сердце зрело семя чего-то нового, темного и беспощадного. Не к Мелиоре. К себе. И к хрупкому существу, что сейчас беспомощно лежало на нем, не ведая, что спасение может оказаться страшнее яда.

Они спасли жизнь друг друга. И он никогда не простит себе этого.

Глава 12

Мысль: Иногда спасение оставляет шрамы глубже, чем сама рана.

Первым пришло осознание тишины. Глухой, давящей, нарушаемой лишь ровным дыханием у его груди. Затем – волна отвращения, такая плотная и физическая, что он едва не задохнулся. Адрестель с трудом подавил рвотный спазм. Аккуратно, с аккуратной выверенной точностью, снял ее руку со своей груди, большим пальцем машинально проверив пульс на запястье.

Ровный, глубокий сон. То самое уязвимое, беззащитное состояние, которое было для него недостижимой роскошью. Он бережно сдвинул ее голову, и прядь пшеничных волос скользнула по его запястью поверх перчатки. Этого мимолетного, опосредованного прикосновения хватило, чтобы все его существо содрогнулось в немом протесте. Ему пришлось приложить титаническое усилие воли, чтобы не отшвырнуть ее руку.

Градоначальник осторожно выскользнул из-под нее, затаив дыхание. Воздух в его спальне, всегда стерильный и подконтрольный, был теперь отравлен. Он был пропитан ее запахом – теплом кожи, следами пота и сладковатым, терпким ароматом их вынужденного соития. Его собственное тело предательски дрожало – не от холода, а от нервного истощения, от глубочайшего отвращения к себе, к ней, к этой грязи.

Ноги понесли его к спасению. Видящий Скверну захлопнул дверь с тихим, но окончательным щелчком, словно отсекая от себя гниющую плоть. И тогда его прорвало. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Легкие горели.

Это была не просто рвота; это было физическое изгнание случившегося, мучительная попытка исторгнуть из себя память о падении, о потере контроля. Звуки, которые он издавал, были утробными, животными, полными стыда и ярости. Желчь обжигала горло, оставляя горький привкус поражения.

Когда приступы стихли, он отполз, обессиленный и опустошенный. С трудом поднявшись, он пошатнулся в сторону душевой. Адрестель резко повернул вентиль, и ледяной шквал обрушился на него. Он стоял под струями, пока кожа не онемела, пока стук зубов не заполнил собой все сознание. Но память не смывалась. Тогда он схватил зубную щетку и принялся яростно скрести язык, десны, небо, пока во рту не появился солоноватый металлический привкус крови. Он сплевывал алую слюну и продолжал, словно пытался соскоблить с себя самый верхний слой кожи, оскверненный этой ночью.

Он вышел из ванной через половину тика. Выпотрошенный. Очищенный до стерильности. Безупречный и пустой.

Мужчина направился к шкафу. Новый камзол стал его панцирем. Воротник – смирительной рубашкой. Влажные волосы, зачесанные назад, открывали бледное, как мрамор, лицо. Глаза вернули свой привычный карий оттенок, но в их глубине бушевала ледяная буря. Ни тепла, ни эмоций. Лишь пустота, холоднее космического вакуума.

Он распахнул окно. Материализовал портсигар. Тонкая серебряная сигарета заняла привычное место между пальцев. Дым выжигал остатки тошноты, стыда, чужого запаха.

Мысли текли холодным, безжалостным потоком:

– Мелиора. Браво. Идеальный удар. Не просто отравление. Унижение. Заставить меня потерять контроль. Связаться с пленницей. В моей спальне. И лишить забвения. Чтобы я помнил. Каждый стон. Каждый вздох. Каждый миг моего падения. Пыльца Ламии без амнезии. Ты знала, стерва. Знала, что память для меня – самая страшная пытка. Ты впустила хаос в самое сердце моей крепости. И имя ему – не только твой яд. Имя ему – моя слабость. И ее невинность, которая сейчас спит в моей постели, не ведая, что стала орудием в твоих руках.

Он затушил сигарету с беспощадной точностью. Подошел к ней. Лираэль спала, безмятежная. На шее темнел синяк – след его зубов, клеймо его позора на ее невинной коже. Мужчина смотрел на нее, не испытывая ни ненависти, ни жалости. Лишь леденящее, абсолютное отвращение к случившемуся.

Адрестель наклонился. Не для поцелуя. Его руки в перчатках скользнули под нее – под спину, под колени. Минимум контакта. Он поднял ее. Она всхлипнула во сне, уткнувшись лицом в жесткую ткань его камзола.

Шаира материализовался из тени.

– Возьми ее, – голос полубога прозвучал хрипло, но не дрогнул. – Отнеси в ее комнату. Обеспечь горячую ванну. Подай завтрак в постель. Поздний. Изысканный. Никаких дел сегодня. Никаких контактов.

Страж принял ношу. Видящий Скверну развернулся и ушел в свой кабинет. Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком, запечатывая кошмар внутри.

***

Лираэль проснулась, когда свет Игнисара заливал ее скромную комнату. Она потянулась, чувствуя приятную истому в мышцах и странную, тянущую боль внизу живота. Голова была удивительно ясной. Воспоминания о бале тонули в густом, золотистом тумане: искажающие зеркала, визг Мелиоры… Все, что было после – сплошная белая пелена. Ее разум, уставший от потрясений, подарил ей эту милость – забвение.

Ее взгляд упал на изысканный поднос у кровати: душистое какао, жидкая каша и круассаны с золотой крошкой. Сердце сжалось от неожиданной теплоты. Он позаботился. После всего, что она натворила. Может быть, в этой ледяной скорлупе скрывалось что-то еще?

Девушка съела все с волчьим аппетитом, ощущая прилив сил и странной, почти детской благодарности. Она быстро оделась и выпорхнула в коридор, полная решимости.

– Шаира! – ее голос звенел в каменной тишине. – Что на кухне? Нужно обсудить меню, сделать закупки!

Крэх преградил путь.

– Выходной. Распоряжение господина. Отдых.

– Выходной? – Лираэль слегка нахмурилась, искренне недоумевая. – Но я прекрасно себя чувствую! Я хочу готовить для него! Я научусь! – ее глаза горели энтузиазмом. – Говорят, в Городе Солнца есть рецепт фиалкового суфле! Я найду его! Пожалуйста!

Шаира смотрел на нее. В его невыразительных глазах, возможно, мелькнула тень чего-то древнего и печального. Он видел ее бодрость, ее рвение, ее сияющую невинность. Притом знал, что творилось за дверью хозяина кабинета.

– Распоряжение господина, – повторил он, непоколебимый, как скала. – Отдых. Пока ты без дел.

Лираэль постояла, слегка обидевшись, но не сломленная.

– Ну и ладно! – Она решила использовать день с пользой: прибраться, а потом отправиться в библиотеку – искать кулинарные трактаты. Она обязана была удивить его! Ведь он защитил ее от Мелиоры, не бросил, проявил снисхождение. Мысль о Клинке на мгновение омрачила ее настроение, но она быстро отогнала ее.

– Разберусь с этим потом.

***

Адрестель сидел за своим черным столом, сжимая переносицу пальцами. Звук ее голоса – бодрого, жизнерадостного, полного желания готовить для него – прозвучал как насмешка и самая изощренная пытка. Ее неведение было хуже всякой иллюзии Мелиоры.

Мужчина снова почувствовал спазм в горле. Глоток ледяной воды не помог. Он закурил еще одну сигарету. Дым не принес облегчения, только горький привкус собственного поражения.

Она впустила хаос в самое сердце его крепости. И ее невинность, которая сейчас ищет рецепт суфле, не ведая, что стала соучастницей унижения полубога, едва не умерев сама.

Его взгляд упал на темную кожу перчатки. На ней мерцала одна-единственная, затерявшаяся золотая пылинка. Последняя улика. Последнее напоминание. Он не стал ее стирать. Пусть остается. Как шрам. Как немой свидетель и вечный вызов.

За дверью послышался легкий, быстрый шаг Лираэль, направлявшейся в библиотеку. Градоначальник стиснул зубы, глотая ком ярости, стыда и чего-то еще, чего он не мог и не хотел определить.

Игра продолжалась. Но правила изменились навсегда.

Глава 13

Мысль: Самое сладкое унижение – это то, что ты наносишь себе сам, смакуя каждый миг падения.

Тишина в покоях Ксиреха была не покоем, а затишьем после бури, тяжелой и гулкой. Воздух пах озоном, холодным камнем и медью – запахом его собственной крови, выступившей на сбитых костяшках пальцев. Бог стоял на коленях посреди комнаты, похожей на поле боя с самим собой. Обрывки его мантии, темной, как ночь в Бездне, лежали вокруг, изорванные в клочья. По телу ползли сизые дымки остаточной магии, а в глубине глаз, где обычно бушевало пламя, тлели угли сожженного унижения.

Иллюзия.

Словно раскаленный шлак, воспоминание о ней прожгло все естество. Он проиграл. Не в силе, а в воле. Позволил той суке Мелиоре влезть в его голову и вывалять его волю в грязи. Он, бог войны, чья воля – закон на поле боя, дрожал и покорялся, как послушный пес. От одной мысли об этом его тошнило.

Ярость, горячая и беспощадная, поднялась в нем волной. Нет. Он не жертва. Он не тот, кого ведут. Он – тот, кто берет. Всегда.

Мужчина рванулся с колен, его движение было резким, полным сдерживаемой мощи. Он шагнул к огромному, треснувшему зеркалу, в осколках которого отражалось его искаженное лицо. Но теперь он видел в нем не себя.

Он видел его.

Адрестеля, холодного и неуязвимого, с тем же выражением ледяного превосходства. Тот самый взгляд, что видел его слабость. Видел и презирал.

– Ты всегда так яростно сопротивляешься, Ксирех.

Голос в его голове звучал уже не бархатно-нежным, а хриплым от ярости, его собственным.

Бог с силой ударил кулаком по холодному камню стены рядом с зеркалом, и трещина поползла дальше. Камень крошился под его пальцами.

– Ты думаешь, ты можешь что-то контролировать?

Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Это не было желанием. Это была месть. Месть иллюзии. Месть самому себе за ту слабость.

В воображении бога картина переписывалась. Теперь не он был тем, кто дрожал и подчинялся. Теперь он был тем, кто сжимал. Кто ломал. Кто заставлял этот холодный, надменный контроль треснуть под напором грубой силы. Он представлял не объятия, а захват. Не покорность, а слом. Другой исход той же сцены, где победителем выходил он.

С глухим, протяжным рыком, в котором смешались ярость, триумф и отвращение, Ксирех вложил всю свою мощь в последний удар по стене. Камень поддался с громким хрустом, оставляя его руку в кровавых ссадинах.

Он стоял, опираясь о стену, грудь тяжело вздымалась. Тело ослабло, но разум, очищенный этим актом мнимого разрушения и обладания, был ясен и холоден, как лезвие. Бог поднял голову и посмотрел на треснувшее зеркало. Его отражение дробилось в десятках осколков – каждый обломок показывал часть целого, искаженного, но собранного вновь вокруг новой, темной оси.