Не убегай

Хотя раньше мне казалось, что я нихрена не тактильный, пока не напоролся на стену в виде невзаимности.

— Ты со всеми так себя ведешь? — спрашиваю, отрывая взгляд от ее ног и прилепляя его к дороге. Аварии мне только не хватало. Пора прекращать пялиться на ее тело и вспоминать, как сжимал ее этой ночью в каюте.

— Как — так? — спрашивает, не отрываясь от телефона.

— Поправь хотя бы платье, — выдыхаю. — Ты меня, блядь, отвлекаешь.

Златовласка усмехается. Медленно скользит по мне сонным взглядом, но платье не поправляет.

Нарочно.

Она умеет смотреть так, что торкает.

Солнце скользит по ее кудрям, плечам, а я снова перевожу на нее свой взгляд — и будто чувствую запах ее кожи.

Этой ночью я держал себя в руках, слово дал, а сейчас хочу сорваться.

Она щелкает пальцем по экрану, пряча телефон в сумочку, и во мне тоже щелкает.

— С кем ты там была? — спрашиваю.

— Неважно.

— Для меня важно, Златовласка. Привыкай отвечать на мои вопросы.

— С Зоей, ясно? — она закатывает глаза. — Моя подружка. Лучшая.

Я чувствую, как челюсть сжимается сама собой.

Торможу, останавливаясь ровно у ее дома, но двери не открываю, хотя она уже готова выпрыгнуть из машины. Глушу двигатель.

— Сиди пока, — говорю. — Поговорим по поводу твоего отца.

Она сидит.

Слава богу, она выполняет хотя бы этот приказ, и то лишь потому, что вместо того, чтобы трахать ее, я вынужден доносить суть дела.

Хотя от работы я уже слегка заебался и с удовольствием провел бы время в горизонтальной плоскости. Конкретно с одной мадам.

— Если ты думаешь, что я специально взял твоего отца за яйца, то ошибаешься. Мне до него дела не было. Я его даже не знал до приема, так — слышал фамилию в городе и все.

— Я думала…

— Нет. Никто не «подсовывал» мне дело Одинцова, с делом я ознакомился лишь на днях, — разжевываю ей. — Оказалось, Одинцова проверяли давно. У нас в руках есть финансовые следы: сокрытие налогов, схемы легализации денег, использование сетей фирм-однодневок. Это уголовные составы. В некоторых эпизодах есть признаки незаконной банковской деятельности по отдельной статье. В течение длительного времени на него собирали налоговики и следователи. Если ты учишься на международное право, ты должна плюс-минус понимать масштаб следствия. По глазам вижу, что понимаешь.

Ее лицо меняется. Слегка краснеет, и она впивается в меня колючим взглядом:

— Это невозможно… Мой отец честно зарабатывал, он строил заводы, давал людям работу…

— Адель, о каких заводах ты говоришь?

— Что-то со строительным бизнесом… — волочет она языком.

— Нет никакого строительного бизнеса. Твой отец давно перекроил бизнес. Он на протяжении пяти лет совместно со своим партнером обкрадывал детей-сирот в доме интернате для инвалидов, забирая средства с их денежных счетов. Так понятнее изъясняюсь?

Она вспыхивает:

— Что… что ты говоришь такое?!

— Твой отец на пару с мачехой и еще одним партнером обкрадывали сирот, выше это крышевали другие люди, но… — я делаю паузу, скрывая усмешку, — столько лет делать одни и те же схемы и надеяться, что пронесет — это надо быть, прости, идиотом. Вскоре все дошло генпрокуратуры. Копали по нему давно — около нескольких лет. Я пока не знаю всех деталей, это дело не моего уровня, говорю же — я только на днях начал вникать.

Златовласка слушает, но отказывается принимать. Мне это знакомо — дети всегда защищают своих родителей. Это норма.

Но в плоскости закона нормы другие.

— Твоего отца в любом случае посадят, — вздыхаю я. — Но я могу попробовать вывести дело в плоскость, где возможны не самые жесткие последствия: сотрудничество, смягчение, возможно, избежание большого срока при условии возмещения ущерба и очевидных действий по возмещению. Это — работа с квалификацией и с процедурой. И это риски. Для меня. Для моей семьи. А моя семья — это самое важное. Моя семья — это мой закон, Адель.

Я смотрю на нее прямо.

Вокруг да около ходить не собираюсь. Не пацан уже, хотя и не стар, как считает Златовласка. Я спускал на тормозах ее шуточки про прокурора-старикана, но больше спускать не планирую. Посмеялись и хватит.

— Ты что, покупаешь меня? — шипит она. — Это отстой… Это унижение…

Я вскидываю брови, молча достаю сигареты.

Как, блядь, с ней разговаривать?

Сжимаю сигарету между пальцев и бросаю на ее розовые щеки еще один быстрый взгляд.

— Послушай, я не унижаю, а помогаю, — разжевываю ей. — Помощь — это ресурс. Ты можешь принять его или отказаться. Это твой выбор, мне все равно. Я тоже иду на невъебенные риски ради гордой француженки, поэтому поумерь, блядь, свой пыл.

— Не разговаривай так со мной…

— Я с тобой ласково еще разговариваю. Поверь.

Она не внемлет моим просьбам и пытается пассажирскую ручку двери самостоятельно.

— Пусти! — она злится, как будто внутри нее все пылает.

Я хватаю ее за локоть и прижимая к себе тонкое тело, предупреждая:

— Не провоцируй. Ты напоминаешь мне… одну особу… Такая же дерзкая, с острым языком и без тормозов.

— Так, может на ней и женишься?!

Отпустив ее локоть, я откидываю голову и хрипло смеюсь:

— Не дай бог…

Ее дыхание сбивается.

Я молча докуриваю сигарету, наблюдая, как она украдкой следит за моими затяжками и жадно проглатывает слюну.

— Мурад, ты видишь меня третий раз в жизни, — говорит, глядя прямо в глаза.

— А сколько раз мне надо увидеть тебя, чтобы понять, что это мое? — отвечаю.

Она замирает.

— Я не вещь, — тихо, но отчетливо. — У меня были планы. Было свидание. Я, может, семь лет мечтала о футболисте…

Семь лет.

Эти слова четко впечатываются в мой мозг, хотя мне эта информация нахуй на сдалась, ибо от нее, я чувствую, кровь хлещет быстрее.

— За семь лет у нас бы уже дети появились, и не один, — выталкиваю из себя. — А он все ходит вокруг да около… позорище, а не мужик, че сказать.

Адель отводит взгляд, глядя на меня исподлобья, и резко выдает:

— А у меня вообще… детей не может быть!

— Чего?

— Бесплодная я… вот…

Я не двигаюсь. Смотрю. Пламя сигареты в моей руке разносится по салону, и я приоткрываю окно.

— Бесплодная? — уточняю.

— Ага. Мне удалили яичники. Последствия неудачной аварии… прямо возле Эйфелевой башни.

— Адель…

— Мама же пьет у меня, она села за руль и… сильное столкновение было, пару раз перевернулись и улетели в кювет…

— Адель, — зову ее повторно.

— В больнице меня еле спасли, я даже ходить не могла какое-то время…

— Адель, блядь! — повышаю голос.

Адель всхлипывает и поднимает на меня испуганный взгляд. Со слезами на глазах.

— Пиздец ты сказочница, Адель, — выдавливаю из себя наконец. — Не зря играла в театральном, в своей Франции.

— Что? — она округляет глаза.

— Я читал на тебя досье. В курсе и про театр, и про твой последний медосмотр, который ты проходила перед поступлением. В нем нет ни слова об удалении яичников, Златовласка. Я знаю о тебе все. Все, понимаешь?

Пауза.

Вижу по глазам, что не понимает.

Златовласка выпячивает глаза, а ее грудь идеального второго размера тяжело поднимается и опускается. Я с трудом отрываю взгляд от ее сочной фигуры и возвращаюсь в глазам.

— Так что придется рожать, Златовласка. Троих, как минимум. Дальше посмотрим.

— Какой ужас… — вырывается с ее губ, чем вызывает на моих губах ухмылку.

Умеет она это делать — смешить, забавлять.

Нравится мне… маленькая стервочка...

Еще когда из окна ее вытаскивал, оценил — и юмор, и фигуру соблазнительной формы гитары, и большие голубые глаза. Ну и волосы эти непослушные, как и острый язык… вставили конкретно.

Не понравилось только одно — что после приема она поехала в клуб, где знатно выпила с футболистом. Ничего «прикольного» в алкоголе я не вижу, когда он без меры, но ей всего двадцать два — отучить и перевоспитать под себя успею, а пока… забавляюсь.

Я делаю короткую затяжку и предупреждаю:

— Не нужно мне больше врать, Адель. Договорились? Будь честной девочкой. Со мной сказки не прокатят.

В салоне звенит тишина. Давящая.

Она не понимает — я не хочу ломать ее, но и отпускать не хочу.

— С понедельника ты идешь учиться.

— Что? — она поворачивается ко мне.

— Я оплатил твою учебу на международном праве за последний год, — говорю спокойно. — Можешь об этом не переживать.

Адель притихла. Молчит.

— Это никак не относится к твоему отцу, — поясняю. — Я сделал это просто так, потому что могу. Взамен ничего не жду и требовать с этого ничего не стану. Главное учись.

— Спасибо…

— Что касается твоего отца, то я постараюсь узнать как можно больше по его делу и заеду за тобой, чтобы обрисовать перспективы. У тебя есть время подумать. Ты можешь идти.

Я открываю двери, но она срывается не сразу. Сидит несколько секунд, тяжело дыша, и только затем выбирается наружу.

Холодный воздух врывается внутрь, и запах ее духов рассеивается.

Я слежу, как ее фигура исчезает за воротами большого особняка, и сжимаю руки сильнее на руле — до белых костяшек. Перед глазами стоят ее приоткрытые губы, спутанные кудри, голая кожа под моими пальцами, которую я трогал этой ночью. Жаль, что всего лишь трогал.

Потому что теперь эти тактильные ощущения, кажется, живут под кожей.

Черт бы ее побрал…

Телефон на панели подает короткий сигнал, я машинально беру его в руки и открываю сообщение.

Незнакомый номер.

На аватарке — девушка. Длинные ноги, прямые волосы, из одежды — короткие шорты и топ.

«Доброе утро!»

Приподнимаю брови и листаю вверх — никаких сообщений раньше не было.

Я не отвечаю, откладываю телефон в сторону, но не успеваю завести машину — она снова пишет:

«Это подруга Адель. Меня зовут Зоя».

Зоя.

Имя мелькает где-то в памяти — Адель упоминала сегодня.

Я втягиваю воздух, барабаня пальцами по рулю и пытаясь сообразить, чего ей от меня надо, потому что на экране снова появляется надпись, что Зоя набирает сообщение — и в этот раз оно откровеннее и настойчивее.

Глава 14

Адель

Сегодняшнее утро начинается не с кофе, ведь я снова опаздываю на учебу. Конечно же…

На часах — почти девять.

Пара уже началась, а у меня все летит в тартарары, хотя это всего лишь первая неделя в университете…

Этим утром я еле отодрала себя от кровати — после будильника я дала себе еще пятнадцать минут понежиться в постели, но время пролетело как угорелое, и вместо пятнадцати минут прошел целый час.

Потом я решила, что без идеально подведенных стрелок и ровного тона лица я просто не могу появиться в университете! И теперь вот стою у зеркала и, прикусив губу, пытаюсь застегнуть браслет, без которого из дома выходить не хочется — он идеально дополняет мой образ к платью цвета сливочного мороженного. Оно легкое, с тонкими бретельками и идеально ложится по моей фигуре.

Зойка наверняка по-доброму обзавидуется, когда его увидит, но пока теплая погода позволяет надевать летние платья, надо надевать…

Черт!

Одновременно с щелчком браслета я слышу, как с улицы сигналит таксист, ожидающий меня.

— Вот, блин… — выдыхаю, запихивая тетради в сумку и одновременно подпрыгивая, чтобы натянуть босоножки.

Бросив финальный взгляд в зеркало, я все же замираю. Причина моей остановки — тонкий след на шее, словно метка.

Едва заметная, но я-то знаю, кто оставил на мне эту метку.

Я на секунду закрываю глаза — и снова невольно чувствую жар той ночи. Шум воды за бортом яхты. Его дыхание у уха — слегка горячее и настойчивое. И еще я до сих пор чувствую его ладони и пальцы, сжимающие тонкую кожу под челюстью в ответ на мое сопротивление и упрямство. Отсюда и метка на шее, оставшаяся от его пальцев.

В какой-то момент мне казалось, что я контролирую ситуацию, но стоило ему сжать мою шею сильнее — как меня сразу парализовало в его руках.

И именно это… пугало меня...

Да, пугало и заставляло избегать с ним встречи, ведь с той ночи я только и делала, что избегала Мурада Шаха…

Я встряхиваю головой, прикрывая шею кудрявыми локонами, и все же отрываю свой взгляд от зеркала.

Папа все еще под арестом, и это должно волновать меня куда больше всего остального.

Адвокат сказал, что обвинения серьезные, а дело сложное. Его держат под стражей до суда, потому что дело слишком громкое, и «есть риск давления на свидетелей». Честно говоря, теперь у нас нет денег даже на лучшего адвоката, поэтому мы наняли просто «хорошего», а тем временем слухи расползались по городу так, что это дошло даже до моих подружек и наверняка дошло до Матвея Яхонтова. Последнее сильно расстроило меня.

Я выдыхаю, хватаю сумку и крадусь к двери. Главное — не столкнуться с мачехой, но, судя по тому, что она уже отвезла Пашку в школу, она точно не спит.

— Адель, стой! — Вика появляется в дверях кухни, скрестив руки на груди. — Ты так и не расскажешь, что тебя связывает с Мурадом Шахом? Я вообще-то видела, как он привез тебя домой неделю назад!

— Нет, не расскажу, — бросаю через плечо. — Не твое дело.

— Ах вот как? — она холодно усмехается. — А знать, где ты провела ночь после ареста отца, тоже не мое дело? Или кто оплатил твое обучение? У меня к тебе куча вопросов, дорогуша!

Я резко оборачиваюсь.

— А может, ты сначала объяснишь, как вы с папой воровали деньги у сирот и инвалидов? — бросаю ей. — Ты хоть понимаешь, насколько это мерзко?

Она бледнеет и срывается в ответ:

— Мы брали деньги на содержание этих детей, а не на себя! И вообще — вспомни, на что ты жила, принцесса? Строительный бизнес давно не приносил прибыли твоему отцу, а кто-то должен был оплачивать твое дорогое обучение во Франции! Или ты думаешь, все это падало с неба?

— Не смей мне это припоминать, — выдыхаю сквозь зубы. — Я не знала, что вы делаете. Если бы знала — ни за что бы не приняла те деньги!

— Наивная, — мачеха усмехается. — Деньги не пахнут, Адель. В любом случае следствие еще идет, не надо делать выводы.

Вдох-выдох…

— А вот если я сделала правильные выводы, то прокурор решил за тобой приударить, верно? Хотя бог знает, как вы вообще познакомились, ведь с приема, на котором я хотела вас познакомить, ты нагло сбежала. Я жду подробностей, дорогуша.

— Нет никаких подробностей, он просто так меня подвез, — бросаю ей, пробираясь к выходу. Как же мне хочется поскорее уйти из этого дома, кто бы только знал!

Достала она меня с этим прокурором — что тогда, что сейчас.

— «Просто так» такие люди не подвозят, дурочка, — смеется она. — Если ты с ним спишь, то пусть взамен хотя бы вытащит твоего отца! Слышишь или нет?

Я замираю, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости, и холодно чеканю:

— Я не буду. С ним. Спать!

— Ну и дура! — слышу вслед.

В ответ я открываю дверь и со всей силы хлопаю ею так, что по дому прокатывается гул.

На улице воздух горячий, почти летний. Такси уже давно ждет у ворот, и мне явно придется оставить ему чаевые за столь длительное ожидание — благо, кое-какие наличные накопления у меня есть, ведь все счета и карты нашей семьи заморожены.

Я сажусь на заднее сиденье, достаю наушники и включаю музыку, взвинченная разговором с мачехой, до такой степени, что каждое упоминание прокурора из ее уст вызывает во мне еще больше желания послать всех к черту!

Студенческая жизнь — как свежий воздух. Здесь есть свои правила и особый молодежный вайб. За неделю обучения я влилась в эту жизнь, пропитанную духом свободы и бунтарства, и уже примерно понимала, кто из преподавателей требователен, а кто любит диалог. Кто четко проверяет знания, а кто оценит харизму и смекалку, которая поможет получить зачет и сдать экзамен на «отлично».

Осталось только не опаздывать, но каждое утро у нас с мачехой возникают споры, из-за чего я просто не хочу подниматься с постели и выходить из своей комнаты, как и случилось сегодня.

Заплатив таксисту с щедрыми чаевыми, я влетаю в аудиторию на ходу. Слегка запыхавшись, я быстро нахожу своих девчонок — Леру и Зою.

— Опять красилась до последнего, да? — смеется Лера.

— Угу, — усаживаюсь рядом. — Тебе смешно, а я вся извелась, пока выводила ровную стрелку.

Рядом Зоя тихо шепчет: