Не убегай

Улыбаюсь. Даже смешно, ведь я уже здесь.

«Я уже приехала. Встретишь Златовласку?», — быстро печатаю.

Ответ приходит сразу.

«Это приказ. Я приказываю тебе вернуться домой. Мы поговорим позже».

«А я приказы не слушаю. И поговорить хочу сейчас», — печатаю ответ.

Он отвечает почти мгновенно, и от этого ответа по телу пробегают мурашки:

«Тем будет хуже для тебя».

Я блокирую экран, не читая дальше. Все, с меня хватит. Если он думает, что я испугаюсь — то он вообще не знает, с кем связался…

Я хлопаю дверью такси и через десять минут блужданий по коридорам все же нахожу нужную мне табличку. Перед его кабинетом, конечно же, сидит секретарь.

— Добрый день, — говорю ровно, хотя внутри все кипит. — Мне нужно к Мураду Шаху.

Она слегка приподнимает брови, явно ожидая, что перед его именем я обязательно вставлю слово «господин» или обращусь с уважением, но…

Нет уж.

— Фамилия? Вы записаны на прием?

— Фамилия моего отца Одинцов, и вашему прокурору она известна. Мне нужно ознакомиться с делом моего отца и поговорить с прокурором лично.

— К сожалению, без записи к господину прокурору не попасть. Я могу записать вас на конец месяца.

— Мне. Нужно. Сейчас.

— Девушка, я же сказала — к прокурору по записи, — произносит с вежливой улыбкой.

Я не выдерживаю и говорю чуть громче, чем следовало:

— Передайте своему прокурору, что я не буду ждать месяц! И что он… просто клоун в костюме закона…

Тишина.

Несколько человек в приемной поднимают головы.

Секретарь растерянно хлопает глазами, а я прикусываю себе язык и проклинаю всех чертей, что не приклеила свой язык к небу, прежде чем ехать сюда!

— Я сейчас вызову охрану… — заступается секретарь.

В этот момент дверь кабинета резко распахивается.

Мурад стоит на пороге, высокий, в темной форме, с тем самым выражением лица, из-за которого у всех моментально срабатывает инстинкт самосохранения. У меня, к сожалению, он не срабатывает даже сейчас, и это чертовски сносит голову!

Потому что его взгляд — прямой, холодный, и в нем… плещется злость. Самая настоящая.

— Я сам разберусь, — бросает он секретарю. — Тина, у меня есть запланированные встречи?

— Нет. Сегодня пятница, на выходные ничего не назначено, — сразу же докладывает секретарь.

— Отлично. Тогда я уехал до понедельника.

Не спуская с меня глаз, он направляется ко мне.

Шаг — уверенный, ровный.

Я не двигаюсь, только чувствую, как ладони становятся слегка влажными, но даже при таком раскладе я не пасую. Я просто не умею пасовать, даже во имя собственной жизни!

Приблизившись, Мурад хватает меня за локоть. Не больно, но так, что я понимаю — вырваться не получится, а затем заводит в свой кабинет.

— Запись в конце месяца — это не по-людски, не считаешь? — спрашиваю, дернув подбородком.

— Что ты творишь?! — шепчет сквозь зубы. — Здесь мой кабинет, мои люди.

— А ты ведешь себя, как будто тебе весь город принадлежит!

— Принадлежит. Мне и принадлежит весь город, ты поняла?!

Он стискивает челюсть и прислоняет меня к стене.

Я пытаюсь вырваться, до тех пор, пока на шее не смыкаются его пальцы. Слегка прохладные и… сильные…

Это заставляет меня вскинуть взгляд. И слушать… слушать, что он говорит…

— Более того, и ты мне будешь принадлежать как миленькая, — шепчет он на ухо. — Усекла?

Вообще-то не усекла. Но язык как раз прилип к небу без возможности отодрать его оттуда, поэтому свои проклятия я оставляю при себе. А еще от его пальцев тело потеряло всякую возможность двигаться, словно меня парализовало, и я прихожу в себя лишь когда оказываюсь на парковке, рядом с его тачкой.

На улице заметно стемнело. Его пальцы на моем локте горячие, крепкие. Я чувствую себя пойманной, но продолжаю упрямо стоять на месте.

Даже когда он открывает пассажирскую дверь.

— Садись.

— Не сяду! Я рассчитывала на разговор в сугубо… формальной обстановке…

Он смотрит на меня так, будто еще одно слово — и я о не пожалею.

— Будет неформальная, — разжевывает он. — Тебе стоит сесть в машину, пока я все еще вежлив.

Я делаю шаг назад, но он хватает меня снова — решительно, резко, и буквально усаживает в машину.

Все происходит очень быстро.

Щелчок — и ремень пристегнут. Потом еще один щелчок, но это уже не ремень. Наручники.

Я замираю.

— Ты… что, серьезно?! — пытаюсь вырваться, но металл холодный и прочный.

Он пристегивает меня к ручке двери.

— Ты хотела поговорить — теперь поговорим по моим правилам.

— Эй, отпусти меня!

Он ныряет на водительское сиденье, заводит двигатель, и машина резко срывается с места.

Я ощущаю, как воздух дрожит, как скорость давит к спинке сиденья.

Мой мозг наконец догоняет, что я серьезно влипла.

— Если ты думаешь, что я буду молчать — ошибаешься, — говорю хрипло. — Я не из тех, кого можно заткнуть.

— Поверь, у меня есть способы занять твой рот более полезными вещами, если ты не замолчишь прямо сейчас. Явившись ко мне на работу, ты подставила не только меня, но и отца, потому что теперь я не смогу курировать его дело.

— Почему?

— Потому что личный интерес. Ты — мой личный интерес, Адель.

Место, куда меня привозят, выглядит устрашающим. Как минимум, потому что здесь темно, а как максимум, потому что здесь вода. А все время в дороге я думала над его словами про личный интерес и не находила себе места, ерзая на сиденье его теплой тачки.

И даже когда он вытаскивает меня из нее, я продолжаю обдумывать его слова, не соображая, причем здесь чертов личный интерес!

Просто стою посреди пирса, ошарашенная. Волосы разметались, платье прилипло к коже. Холодный ветер бьет по лицу.

Вокруг ночь и вода. Темная, густая, отражает свет от яхты.

Когда я перестаю идти, он слегка толкает вперед.

Я боюсь воды и все, что скрывается под ее глубиной, но Мурада, который тащит нас сюда напролом, это мало волнует. Я спотыкаюсь, он меня ловит, и заставляет идти дальше, несмотря ни на что.

— Вперед, — говорит он сбоку. — Не медли, Златовласка. Куда делась твоя смелость?

Я делаю шаг, пока под подошвой скрипит дерево. И я чувствую запах — бензин, соль, металл.

Я чувствую под ногами дощатый настил — он слегка покачивается. Не сильно, но достаточно, чтобы понять: подо мной — больше не земля. Он заводит меня внутрь, усаживая на мягкое сиденье. Яхта готова к ходу, здесь все подготовлено… для нас... Я вижу штурвал и не вижу отсюда выхода.

И тут в груди поднимается неприятная волна. Не страх, нет. Что-то другое. Как будто мой мозг наконец догоняет, что я влипла. Серьезно влипла!

Внутри яхты все не просто дорого — неприлично роскошно.

Под ногами мягкий ковер — серо-бежевый, с густым ворсом, такой, в который хочется провалиться.

Мурад бросает на кресло мокрую рубашку, проходит к бару, наливает себе виски, а затем уверенно садится за штурвал. Я все еще сижу, не решаясь пошевелиться. Платье липнет к телу, босые ноги подогнуты под себя.

Из окна видно, как волны разбиваются о корпус яхты, и все вокруг кажется слишком тихим, слишком закрытым. А еще здесь прохладно. Внутри наверняка есть хотя бы одна каюта, но я приросла к ковру и не могу даже пошевелиться.

Страх — отличное оружие, чтобы парализовать меня и чтобы заставить замолчать!

Мотор гудит ровно, а катер режет воду, уходя все дальше и дальше от берега. Город уже теряется в темноте, и осознание, что остаемся один на один, меня тоже парализует. Я сижу в таком положении все то время, что он увозит нас, и ничего не могу с этим поделать!

— Мурад! — я впервые зову его по имени, заставляя его обернуться. — Хватит. Верни меня обратно…

— Поздно, Златовласка. Если бы ты была хорошей девочкой, я бы предупредил, что забираю тебя на несколько дней, — говорит он, приближаясь ко мне.

— Что?! На несколько дней?

— Да. Несколько дней будет достаточно, чтобы перевоспитать тебя. Как считаешь? Или мало?

Он покидает штурвал. А я уже не вижу города. Берег далеко, и я чувствую, как где-то под лопатками холодом ползет что-то вроде паники.

— Я считаю, что я не собачка… чтобы меня перевоспитывали…

— Поэтому ты решила, что тебе можно все? — спокойно говорит он. От этого голоса мне хочется сделать шаг назад.

И я делаю этот шаг, упираясь в стену палубы.

— Я просто хотела поговорить, — выдыхаю.

— В прокуратуре? При свидетелях? — он усмехается. — Ты назвала меня… как ты сказала? Клоуном в костюме закона?

Я кусаю губу. Черт. Конечно, он слышал.

— Адель, — он подходит ближе. Всего на шаг, но становится труднее дышать. — Я терпел твое упрямство. Твой острый язык. Но сегодня ты перешла границу.

Я поднимаю подбородок.

— Я не твоя собственность, чтобы мне указывать, где граница…

Он медленно улыбается.

— Ошибаешься.

Я замираю.

Он идет дальше, по мягкому ковру, пока между нами не остается буквально несколько сантиметров. Его запах — терпкий, свежий, с горечью табака. Он достает сигарету, в этот раз явно предпочитая не делиться ею со мной, и смотрит прямо в глаза.

Я хочу эту сигарету. Хочу снять стресс! И я жадностью смотрю, как тлеет кончик в его пальцах, но он берет меня за подбородок, чуть поднимает лицо.

Не больно, но… ощутимо.

— Смотри не на сигарету. Ты ее не получишь, — говорит. — Смотри на меня.

Я смотрю.

Он наклоняется ближе, почти вплотную, будто проверяя, выдержу ли я это расстояние.

— Что ты устроила сегодня? Я предупреждал, — говорит тихо. — Я сказал тебе, не приходить.

— Я пришла поговорить. О своем отце. Ты играл со мной, прекрасно зная, кто я такая. Зная, что собираешься его посадить…

— Ты ничего не знаешь о своем отце, Златовласка. И запомни, что прокуратура — не место для наших с тобой разговоров.

— А где место? — дерзко улыбаюсь. — На твоем члене, куда ты хотел усадить меня перед тем, как арестовать моего отца?!

Его кадык дергается.

А я не понимаю, переборщила ли я…

Ведь судя по его темнеющему взгляду — я все же переборщила!

Особенно я это понимаю, когда его рука оказывается под моей челюстью, и пальцы сдавливают шею, заставляя встать меня на носочки.

В глазах слегка темнеет, когда я слышу его шепот возле своего уха:

— На моем члене… как ты выразилась… ты будешь очень скоро, — он шумно сглатывает.

Я хочу поспорить. Хочу сказать, что никогда этому не бывать.

Но из-за хватки на своей шее не могу произнести ни слова…

— И только от тебя, маленькая стервочка, будет зависеть, буду ли я нежен с тобой или ты будешь кричать от боли, принимая меня меня в свой первый раз, а в том, что я буду твоим первым — я прекрасно осведомлен. Хотя, впрочем, выбора у тебя не будет, потому что единственным мужчиной, кто тебя тронет — буду я. Понимаешь, Адель? Кивни, если понимаешь.

Я качаю головой. Не понимаю. Ничего не понимаю!

Его пальцы слегка ослабляют хватку, поглаживая тонкую кожу на шее, и я нахожу его глаза, но не вижу там ничего кроме кромешной тьмы. Такой же тьмы, которой окружена яхта.

— В жены тебя хочу. Так яснее?

— Какая еще… жена… — шепчу я.

— Настоящая. Если ты не заметила, то я гоняюсь за тобой как пацан, а я, блядь, ни за кем так не гонялся... Понравилась ты мне, Златовласка. А мы чувствуем, когда находим свое. Вот и я нашел. С отцом помогу… если будешь покорной. Будешь покорной — я все для тебя сделаю.

Я смотрю на него — и не верю.

Не понимаю, что он сейчас сказал.

Жена?

Свадьба?

Помощь отцу? Все это звучит как чужой, нелепый сон. Только вот я не сплю.

Мурад стоит напротив — спокойный, уверенный, с тем самым хищным выражением лица, от которого у меня внутри все сжимается.

Он серьезен.

Он правда это говорит.

— Расклад понятен? — повторяет, глядя прямо в глаза.

Мой рот пересыхает.

Понятен?

Да я вообще ничего не понимаю.

Как будто провалилась в ад…

— Отца твоего отпустят на днях, дальше я займусь его делом. Устроим помолвку. Будет много людей. Ты скажешь мне «да». Свадьбу сыграем самую лучшую. Ходить вокруг да около смысла не вижу. Мне одного раза достаточно, чтобы понять — мое, а свое мы нихуя не отдаем.

А свое мы нихуя не отдаем…

— Будь благоразумной, Адель. Не упирайся.

Благоразумной.

Как будто у меня есть выбор.

Я отвожу взгляд.

Воздух на яхте тяжелый, соленый. Кажется, что даже море замерло в ожидании моего ответа, от которого, по всей видимости, зависит не только сегодняшняя ночь, но и моя жизнь.

...

Продолжим завтра! 🔥

Глава 12

Мурад

Я смотрю на Златовласку сквозь дым сигареты и чувствую, как два слова висят в воздухе.

«Я подумаю».

Ее ответ — это не «да», и не «нет». Это какой-то детский, мать его, лепет, завернутый в вежливую отмазку. Меня это раздражает не потому, что она не отвечает сразу, а потому, что она наивно полагает, что это хоть что-то для меня значит.

Ветер с Невы ударяет в борт, где-то скрипит трос, и я чувствую, что вместе с палубой трясет и меня самого.

«Я подумаю».

Подумает она…

Ну, пиздец.

Ну, пусть подумает…

Пару минут хватит, нет?

Я делаю тихую затяжку.

Никотин слегка остужает пыл, оставляя на губах вкус горечи, и я в грубой форме выталкиваю из себя слова, которые беснуются под ребрами:

— Меня не устраивает «подумаю». Мне нужен ответ. Конкретика, Златовласка.

Она отводит глаза, мазнув по мне коротким взглядом. Настолько коротким, что я не успею разглядеть, вставляет ее во мне хоть что-нибудь? В первые две встречи я посчитал, что вставляет. И мне этих двух встреч хватило, чтобы мой огонь разгорелся до лютого пожара в груди, который до сих пор беснуется внутри.

Только эта мадам почему-то сидит отрешенная, поджимает губы, и, мне кажется, пытается найти угол, в который можно спрятаться и не отвечать на поставленные вопросы.

Поэтому мне приходится, мать его, эти вопросы дублировать:

— Я тебе не нравлюсь или что?

— Дело не в тебе. Хотя это тоже.

— Тоже? — уточняю, вскинув брови.

— Да, — отвечает с вызовом. — Ты давишь. Сильно. Я тебя совсем не знаю! И я вообще… не планировала рано выходить замуж. Все это не для меня, ясно?

Вставив сигарету в зубы, коротко улыбаюсь. Не по-веселому. Смотрю на нее и понимаю, что разговор с этой девчонкой — это не диалог, а какая-то шахматная партия. Играть вроде умею, отец научил, а ей третью партию проигрываю.

— Ты привыкнешь, — говорю ровно. — Я никому не предлагал стать моей женой.

— Это почетно… — вставляет свои пять копеек.

— Адель, ты не поняла. Если я говорю — так и будет, — поясняю. — Не знаю, как принято у футболистов, но я слов на ветер не бросаю.

— А причем здесь футболисты?! — она краснеет, бросая на меня убийственный взгляд.

— Это же он облизывается на мою невесту, нет?

— Прекрати! — вспыхивает. — Я тебе не невеста…

Она резко поднимается с места, оглядывая палубу и ища с нее выход.

Златовласка дрожит и слегка неровно дышит — то ли из-за моего тона, то ли из-за тесного пространства на палубе, но я перехватываю ее за талию и рывком усаживаю к себе на колени.

Она вырывается, но я лишь сильнее сжимаю ладонь на ее бедре.

— Сиди смирно.

Увы, выход для нее отсюда только в воду, но не уверен, что эта девочка такая же ебнутая на всю голову, как Ясмин Романо — жена моего брата.

Хотя порой меня даже Ясмин вставляла.

Но это чересчур. Такую бы я терпеть не стал. Я бы вообще брату своему, клянусь, поставил вечный памятник. Эта сучка хотела прострелить мне яйца, но, слава богу, не попала даже в сердце.

Я чешу грудь, чувствуя, как под ребрами зудит тот самый шрам.

Бешеная была… стерва…

Адель мечется по палубе взглядом, не находя себе места.

Хрупкая. В одном лишь тонком платье. Я срываю пиджак с погонами с кресла и укутываю ее тело до самых колен.

— Я хочу вернуться домой… без ответа, — выталкивает Адель из себя. — У меня нет ответа на твой вопрос… по крайней мере сейчас! Я подумаю…

— Что ж ты заладила со своим «подумаю»? Думай. Но домой ты сегодня не поедешь, — чеканю, разглядывая ее глаза цвета океана. — Ночь проведешь здесь. Со мной.

— Что? — она моргает, будто не расслышала.

— Считай, что я тебя похитил.

Пауза.

Златовласка сминает в кулаках мою рубашку, будто это может сдержать меня, хотя сопротивление — весьма хреновая тактика, как и ерзать на моих коленях. Все это приводит к одному — к неконтролируемому возбуждению, сдерживать которое рядом с ней не получается.

Судя по расширившимся глазам, до нее это тоже дошло.

Я отпускаю ее, когда она как фурия вырывается из моих рук. Чуть отступает, но отступать некуда. За ее спиной — стекло, за которым ночь и Нева. Черная блестящая вода и такое же черное небо.

— Ты не имеешь права, — шепчет она.

— Нажалуешься в прокуратуру? — усмехаюсь, затягиваясь сигаретой.

— Ненавижу тебя!

Адель дергается, хочет пройти мимо, но я перехватываю ее за запястье. Ее кожа горячая, а пульс быстрый, почти зашкаливающий.

Еще я чувствую, что она замерзла. К вечеру температура опустилась, и на палубе появилась легкая изморозь, пиджак и платье стали влажными, а сама она заметно дрожит.

— Пошли в каюту, Златовласка, — приказываю и тушу сигарету о край металлического борта. — Дела твоего отца мы обсудим утром. Ты замерзла. Тебя надо переодеть и как следует отогреть.

— Отогреть?.. — она бросает на меня взгляд дикой кошки.

— Спать мы будем вместе. В одной кровати, — придавливаю ее тяжелым взглядом. — Хочу, чтобы ты ко мне привыкла. Скоро ты станешь моей женой. Не вижу смысла оттягивать неизбежное, Златовласка.

Адель

Мурад молча берет меня на руки, как будто я ничего не вешу, и несет нас вниз по узкой лестнице. Вместе с биением своего сердца я слышу, как мотор глухо гудит где-то под полом…

Здесь вообще все кажется слишком тесным! Тесным! А мир сжимается до его дыхания — горячего и какого-то… безумного…

Я такого еще никогда не встречала.

Чистого, дозированного безумия!

— Мурад, — шепчу. — Пусти… пусти немедленно, слышишь?

— Поздно, — отвечает он коротко. — Сегодня ты моя. Полностью.

В каюте полумрак — мягкий, янтарный свет лампы льется сбоку, отражаясь в полированной древесине. Воздух пахнет морем, солью его кожи и табаком, вызывая самый настоящий бунт под ребрами!

— Я буду драться и кусаться… — предупреждаю его.

— Вперед, Златовласка.

Мурад ставит меня на пол.

Молча снимает рубашку.

Его движения — короткие, уверенные. Мускулы под кожей играют в тусклом свете, а тепло исходит от него, словно от огня.

Я не знаю, куда смотреть, потому что взгляд все равно цепляется за его кожу! Горячую, гладкую, будто выточенную из бронзы.

— Что ты… делаешь? — слова срываются с губ, слишком тихо.

— Раздеваюсь.

— Зачем?

— Хочу, чтобы ты привыкала к реальности, Адель. Мы будем ночевать здесь. Вместе.

— Что, еще и на одной кровати? Нет! — я делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену.

Мурад подходит ближе. Настолько, что его дыхание касается моей щеки. Он как зверь, уверенный, что добыча уже в ловушке, а я очень… очень не хочу быть добычей!

Я чувствую жар, чувствую запах табака и чувствую, как все тело будто натянуто в одну чертову струну!

— Считай, что я тебя похитил. Так тебе будет проще прийти к смирению, Адель.

— Я даже слова такого… знать не хочу, — цежу ему.

— Ничего, я научу, — он кивает. — Ты дрожишь.

— Потому что холодно… — выдыхаю.

Мурад протягивает руку, стягивая с меня свой пиджак и поясняя:

— Раздевайся. Так теплее будет.

Я не двигаюсь. Просто стою. Его пальцы едва касаются кожи у шеи — и меня будто пробивает током.

Он опускается ниже, берет мою руку. Кладет ладонь себе на грудь.

Сердце бьется — быстро, сильно, будто вырывается.

Я чувствую его сердце, но мне от его грохота не легче! У самой так же бьется… бешено…

— Не бойся, — говорит он тихо, почти шепотом. — Я не трону тебя до свадьбы. Если сама не захочешь.

— Я тебе не верю…

— Зря. Если бы я не относился к тебе как к своей будущей жене, я бы уже давно взял тебя.

Я бы уже давно взял тебя…

Кровать здесь одна, поэтому в его обещания мне верится слабо…

Кровать узкая, белая, мягкая и с теплым одеялом, тоже в количестве — одна штука!

Его руки, сильные и уверенные, опускаются на молнию моего платья. Шипение застежки — самый громкий звук в тишине.

— Что ты делаешь? — пытаюсь вырваться, но он прижимает меня к стене, и мое тело парализует странное оцепенение.

— Хочу… чувствовать тебя рядом… — произносит. — Генератор здесь слабый, так нам будет теплее.

Платье падает на пол бесформенной тканью. Я остаюсь в одной сорочке — это все, что осталось от платья, а он смотрит на меня, и в его взгляде столько голода, что мне хочется спрятаться. Но бежать некуда.

Он поднимает меня — легко, будто перышко — и несет к кровати. Я падаю на мягкую поверхность, а он оказывается сверху, нависая живой, дышащей стеной.

Тепло от его тела накрывает, как огонь.

Тело напряжено, дыхание сбивается.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но его руки ловят мои запястья и прижимают их к матрасу по обе стороны от головы, а его тело тяжелым, горячим камнем придавливает меня к постели.

— Я сказал, что не трону, но если продолжишь сопротивляться, я передумаю, — шепчет он, почти касаясь губами моих губ.

— Нет… Я запрещаю тебе целовать меня…

Одновременно с моими проклятиями в его адрес — его губы впиваются в мои.

Но это не поцелуй!

Это захват. Это заявление прав.

Его рот жадно и властно приникает к моему, выжимая протест, высасывая воздух, оставляя лишь вкус его желания — терпкий, как темное вино, и почти обжигающий. Я извиваюсь, упираясь ладонями в его грудь, издаю какой-то жалкий звук, нечто среднее между стоном и хныканьем.

Когда он отпускает мои обожженные губы, чтобы перевести дух, его рот перемещается на шею. Его поцелуи горячие, слегка болезненные, перемежающиеся с легкими, дразнящими укусами, от которых по всему телу бегут мурашки.

Его ладонь скользит вверх, пальцы впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. В них — буря, темная и бездонная.

И я, черт возьми, в ней захлебываюсь.

— Я так долго с тобой не продержусь…

— Да, проще отпустить, — подсказываю ему, тяжело дыша.

— Есть вариант лучше. Поскорее сделать тебя своей женой. Еще несколько месяцев погуляешь свободной и хватит… — отрезает он. — Решено, Златовласка.

Что?

Ой…

Он резко переворачивается на бок, притягивая меня к себе так, что моя спина прижимается к его груди. Его рука тяжело лежит на мне, и как бы я не пыталась отодвинуться к краю, мне это не удается.

— Не двигайся. Не заставляй меня передумать.

Я вздрагиваю.

Слышу, как он сжимает зубы. Как будто борется сам с собой, после чего не выдерживает и шепчет:

— Ты мой ад, Адель. И я в тебе сгораю, слышишь?

Делаю вид, что нет.

Хотя в каюте так жарко, словно я тоже сгораю в этом аду…

Я лежу, затаив дыхание, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Губы горят. Тело горит. А на шее словно отпечатались его поцелуи… как клеймо…

Мурад засыпает, плотно прижав меня к себе, а я лежу, затаив дыхание и понимая, что я влипла. Сильно влипла, потому что ни через несколько месяцев, ни через год я замуж уж точно выходить не собираюсь!

Глава 13

Мурад

Питер просыпается медленно.

Мокрый асфальт блестит под солнцем, небо чистое — редкость для этого города, к которому я все еще не привык. Волгоград, где я вырос, до сих пор кажется роднее и хотя бы не таким тоскливым.

Я перебрался сюда этой весной, и тоска — это именно то чувство, которым я описываю Питер все это время.

Я за рулем, двигатель плавно урчит. Руки на коже руля, взгляд и внимание — на дорогу, но лишь наполовину.

Вторая половина моего внимания — на ней.

На этой маленькой стерве рядом, которая, как ни странно, одним лишь своим присутствием сменяет тоску на дикий адреналин.

И адреналин нравится мне куда больше, чем прожигающая ребра тоска.

За полпути эта блондинка прилично вынесла мне мозг — настолько, что я решил даже не заезжать за кофе. Нахрен он теперь мне нужен, если у меня есть Адель?

Она сидит, закинув ноги на панель.

Босая.

Туфли где-то валяются под ее ногами, платье задралось выше, чем позволено, и ей, кажется, вообще все равно — она погружена в переписку на телефоне.

С утра она на редкость молчаливая, а в салоне витает звенящая тишина. Никто из нас не готов отступать — тем более, после ночи в каюте. Мне понравилось засыпать рядом с ней. Спать. Обнимать. Дышать ею.