Карминная метка

Ами Ли

Карминная метка

Посвящение

Тем, кто полюбил так, что жизнь стала делиться на «до» и «после». Кто держал руку, когда казалось, что проще отпустить. И тем, кто шел вперед, чтобы уцелело сердце, даже если пришлось заживо сгореть.

Всем, кто знает: любовь — это не про обещания, а про выбор каждый день.

Предупреждение

ВНИМАНИЕ!

В первой книге акцент смещен на сюжет, мафиозные интриги и эмоциональное сближение героев. Это история о том, как учатся доверять, а не просто обладать. Горячие сцены и откровенность ожидают вас во второй книге дилогии. Приятного чтения!

От автора

Здравствуй, дорогой читатель.

Ты держишь в руках первую часть цикла «Необратимая метка».

Эта книга о цене, которую мы платим за каждый сделанный выбор. О людях, которые умели терять все до самого дна, но находили в себе силы собирать осколки заново. О том, как боль порой становится самым искренним и пронзительным признанием в любви, какую только можно себе представить.

Если хоть один эпизод, хоть одна фраза из этой истории найдет в тебе отклик, если ты узнаешь в этих персонажах себя — значит, я справилась. Значит, эта книга достигла своей главной цели.

Ни один договор не делает нас по-настоящему честными.

Ни одно перемирие не исцеляет старые раны.

Но пока есть те, кто способен чувствовать — по-настоящему, до дрожи, до боли — у этого мира все еще есть шанс.

Благодарю тебя за то, что позволил уцэтим персонажам коснуться тебя.

Поверь, это — только начало.

Примечание

1.Структура кланов

«Кармин» — западный клан. Контролирует побережье и морскую логистику (Портленд). Дон — Марко Монеро.

«Карсара» — северный клан (Вашингтон). Аналитика, финансы, координация. Дон — Андрес Картнесс.

«Кир» — южный клан (Юта). Специализация — документы, усыновления, клиники, легализация исчезновений. Дон — Нил Конти.

«Кассатори» — восточный клан (Айдахо, Бойсе). Торговля людьми, нелегальные схемы, сеть приемных семей и подпольных маршрутов. Дон — Риккардо Сантаро.

Синдикат — объединенный совет кланов, регулирующий внутренние альянсы, браки и перемирия.

2. Система власти и иерархии

Дон / Донна — глава клана (мужчина или женщина соответственно).

Консильери — советник дона, управляет переговорами, юридической стороной, безопасностью и внутренней политикой.

Протокол — совокупность правил, регулирующих отношения между кланами (включая брачные союзы, военные паузы и санкции).

Комиссар — официальный представитель Синдиката, который удостоверяет брачные союзы и перемирия, следит за соблюдением Устава.

Печать Синдиката — символ легитимности решения (используется при заключении браков, договоров, временных союзов).

Печать комиссара — финальный юридический штамп, подтверждающий союз и предоставляющий иммунитет.

Мандат — официальное право представлять интересы клана на Совете Синдиката, голосовать от имени дона или подписывать документы.

Кворум — минимальное количество глав кланов (или их уполномоченных), необходимое для принятия решения на Совете Синдиката.

Вотум — это коллективное решение совета Домов, принятое голосованием и обладающее обязательной юридической силой для всех сторон, подпадающих под Устав.

Омерта — это традиционный неписаный закон мафии, запрещающий любое разглашение внутренней информации, действий семьи, планов, конфликтов или участников.

Плейлист

:

Adele – Hometown Glory

Miia – Dynasty

Nessa Barret – dying on the inside

Raphael Lake, Daniel Murphy & Aaron Levy – Prisoner

Tom Odell – Can’t Pretend

John Murphy – Leaving England

Adele – Lovesong

Tommee Profitt, brooke – Can't Help Falling in Love (DARK)

Imagine Dragons – Warriors

Adele – Set Fire to the Rain

apartunity – liminal

Camylio – angel

Elley Duhé – MIDDLE OF THE NIGHT

Fleurie – Love and War

ЛСП – Канат

Quest Pistols Show – Разные

Welshly Arms – Unspoken

Chase Atlantic – The Walls

Smash Into Pieces, APOC – Counting on Me (Acoustic Version)

Глава первая

Устав Семей никогда не был гарантом мира.

Его строки рождались не из стремления к справедливости, а из усталости от крови.

Здесь все построено на равновесии страха и долга — на вере в то, что слово, скрепленное печатью, способно сдержать хаос.

Но время доказало: нет печати сильнее человеческой воли.

Там, где кончаются правила, начинается правда.

И в этом — суть всех кланов, всех браков, всех войн.

Айра

Портленд никогда не радовал меня солнечной погодой. Угрюмость, сырость, дожди и затянутое туманной пеленой небо полностью соответствовали тому миру, в котором я живу.

Мы всегда были «другими», словно находились под куполом, защищенным от обычной жизни.

Пока девочки в свои тринадцать лет получали на день рождения новый набор косметики, я хоронила собственную мать. Когда другие в пятнадцать лет сбегали на тусовки втайне от родителей, я осваивала новый вид холодного оружия.

Можно ли меня жалеть?

Да, конечно.

Нужна ли мне ваша чертова жалость?

Нет, никогда.

— Ты опять ничего не ешь, — Марко двигает тарелку с салатом ко мне.

Морщусь. Аппетита нет. Желания продолжать этот день после «прекрасных» утренних новостей также нет.

— До сих пор не понимаю, — поковырявшись вилкой в салате, отодвигаю тарелку, перехватывая его взгляд. — Как ты можешь с таким спокойствием сидеть и завтракать? Эти ублюдки в очередной раз обстреляли нашу базу. Погибли люди. Несколько поставок оружия, которые мы должны были отправить на днях, взорвались к чертовой матери. Полиция сообщает о трех новых пропажах за сутки! За сутки, Марко, мать твою! А мы ничего не делаем. Черт возьми, Риккардо скоро перестреляет всех наших людей. Хочешь потерять влияние? –– усмешка ползет по моему лицу. –– Да ты на финишной прямой!

Резко встаю из-за стола, пока кровь закипает изнутри с новой силой. Что с ним происходит? Почему мы не даем ответный удар?

— А ты знаешь, чем все это грозит?

Провожу большим пальцем по шее, делая невидимый надрез. Едва заметно ухмыляюсь и склоняю голову, глядя Марко в глаза.

— Тебя грохнут, Марко. Убьют сразу, а меня, может быть, оставят в живых. Но ты же сам прекрасно понимаешь, в качестве кого. Нравится такой расклад?

— Приди в себя, Айра. Ты перегибаешь палку. Образумься и пойми, с кем ты разговариваешь.

Марко хмурится, поднимаясь из-за стола и быстро убирает телефон в карман. Я же делаю шаг назад, вздергивая подбородок.

Мне нечего ему больше сказать.

Всю неделю он молчит, ничего не предпринимает, словно ведет все к открытой войне.

Ненавижу неизвестность. Ненавижу безответственность. Особенно когда в твоем подчинении сотни людей, жизни которых зависят от решения одного человека.

— Я жду тебя в кабинете через тридцать минут. Нам есть что обсудить. Выход из этой ситуации тоже есть, и ты его знаешь.

Проглотив ком в горле, сажусь обратно и утыкаюсь взглядом в панорамное окно.

Конец августа. Через пять дней будет десять лет со смерти родителей. Двадцать девятого августа две тысячи тринадцатого они погибли в перестрелке с кланом «Кассатори».

Мне двадцать три. Десять из них я сирота.

Забавная арифметика, если не думать о ней слишком долго.

Прокрутив на пальце кольцо с аквамарином, доставшееся от матери, делаю глубокий вдох и прикрываю глаза.

В нашем мире рождение дочери редко становилось поводом для радости. Это была не трагедия, нет. Скорее, тихая, горькая досада, предчувствие упущенной выгоды и напрасных надежд. Мир, выстроенный мужчинами для мужчин, жаждал наследников — продолжателей имен, фамильных дел и клановых амбиций. Женщинам же в нем отводилась роль украшения гостиной. Хранительница очага, который сама она и не выбирала.

И, разумеется, обязанность ублажать мужа в постели. Это было такой же неотъемлемой частью брачного контракта, как и все остальное. Девственность, чистота — эти слова звучали как печать качества на товаре, который следовало выгодно обменять на политический альянс или финансовую поддержку.

Я с детства видела эти браки. Видела, как юных, испуганных девочек — почти детей — отдавали в руки уставшим от жизни мужчинам, чья кровь уже едва ли могла разгореться без помощи дорогих стимуляторов. Их судьба казалась мне медленной, изящной казнью в стенах золотых клеток.

Именно поэтому, когда на свет появилась я, родители испытали горечь. Они уже видели ту пропасть, на краю которой мне предстояло балансировать всю жизнь.

Я не держу на них зла. Отца уважала издалека. Мать любила так, как умеют только дети — безрассудно и навсегда. После ее смерти во мне осталось место, куда лучше не смотреть. Особенно в конце августа.

Моим воспитанием занялся Марко. Он стал тем, кто вырастил из меня нормального человека. Он вложил в меня качества, без которых можно лишь погибнуть: расчетливый ум, твердую руку и умение скрывать уязвимость за маской безразличия. Марко поднял меня с колен, когда мир рухнул, и показал, что женщина может не просто выживать в тени мужчины, а быть ему ровней по силе, по воле, по праву.

Но благодарность — опасное чувство. Оно так легко переходит в нечто большее, слепое и доверчивое. И нет, я не могу назвать Марко близким человеком. Любви к нему я не испытываю. Слишком хорошо вижу холодный расчет в его поступках.

Он сам научил меня чувствовать вкус власти, сам показал, как отстаивать свое право на гнев. А теперь, когда я обращаю против него его же уроки, он смотрит на меня с укором и попрекает за резкость.

Иронично.

Поднимаюсь в комнату, закрываю дверь на замок и подхожу к шкафу напротив кровати. Достаю черные широкие брюки, белый лонгслив с открытыми плечами и переодеваюсь из пижамы. Вьющиеся волосы собираю в высокий тугой хвост. Рыжая копна так и норовит вырваться из резинки, но я одерживаю над ней победу. Подвожу губы бордовым карандашом и слегка подкрашиваю ресницы тушью.

Примерно представляю, какой разговор заведет Марко. Несколько дней он мямлит что-то невнятное, соскакивает с темы и делает вид, будто я не замечаю.

Замечаю. Просто пока молчу.

Клан «Кармин» переживает худшие дни. «Кассатори» давно давят на восточные маршруты, но теперь перешли черту: похищения на нашей территории, сорванные поставки, обстрелы баз.

Когда-то наши отцы делили порты и называли это холодной войной. Марко и Риккардо получили этот конфликт в наследство — и решили доказать, у кого зубы острее.

Придурки.

Беру карту со своими пометками и иду в кабинет Марко. Я знаю лишь об единственном возможном выходе. Нашей численности и территории недостаточно, чтобы противостоять Риккардо.

И я сама веду себя на верную погибель.

Кабинет Марко напоминает музей. Все в древесно-темных тонах. Большой стол для переговоров, пара мягких кресел в углу, куча документации и книг на стеллаже, тускловатая лампа с теплым оттенком. Но больше всего мне нравился стеллаж с коллекцией оружия: от пневматики до снайперских винтовок. Хоть я и тяготею к ножам и луку со стрелами, коллекция Марко впечатляет.

Захожу в кабинет и замираю на мгновение, замечая знакомую макушку чуть выше спинки кожаного кресла. Пальцы неосознанно сжимают бумагу сильнее обычного, в горле предательски пересыхает. Так и стою в дверном проеме, все еще поглядывая в сторону кресла. Не показалось ли мне?

Нервничаю, но беру себя в руки и прохожу к столу:

— Тревор, — едва слышно произношу я и заставляю себя улыбнуться.

К нему у меня нет ни капли неприязни. Проблема не в нем.

Проблема в его брате.

Одного воспоминания об Андресе хватает, чтобы внутри все сжималось от желания исчезнуть — раствориться в воздухе, провалиться сквозь пол, только бы не возвращаться туда, где мы остановились пять лет назад.

Тревор почти не изменился: те же светлые кудри, та же наглая ухмылка, знакомая до боли. Разве что у глаз появились две-три новые морщинки.

Он рад меня видеть? Или просто хорошо играет?

Наш с Андресом разрыв отпечатался и на моей дружбе с Тревором. В этом была моя вина. Я исчезла не только из жизни его брата — из его тоже. Наверняка он меня ненавидит.

Черт. Я бы на его месте ненавидела.

— Айра, — его улыбка становится шире. — Господи, как ты изменилась. Прямо красотка.

Чувствую, как его взгляд скользит по мне изучающе, оценивающе, но в итоге все же останавливается на моих глазах. Я не отвожу взор, позволяя ему смотреть, позволяя искать ответы на все те вопросы, что висят между нашими невысказанными словами.

Пусть ищет. Все, что он найдет — это холодная злоба и пустота. Ничего другого я ему предложить не могу.

— Андрес просил передать тебе привет, — говорит Тревор так непринужденно, будто не вонзает мне нож под ребра. — А я все спрашиваю: где Айра? Почему ты так давно не приезжала к нам?

Из горла вырывается короткий, нервный смешок, прежде чем я успеваю его сдержать. Глаза непроизвольно округляются. Он что, серьезно? Неужели это какая-то изощренная шутка? Тревор не в курсе нашего конфликта? Неужели Андресу было настолько противно, что он не удосужился поделиться этим даже со своим братом?

— В связи с нынешней ситуацией нет времени разъезжать по гостям, — отвечаю ровнее, чем чувствую. — Мы не в том положении, чтобы развлекаться. Сам понимаешь.

Перевожу взгляд на Марко.

–– Начнем?

Блядь. Это бегство. Грубое, топорное, но единственно возможное. Еще один вопрос об Андресе — и я не ручаюсь за себя.

— Ты говорила, что у тебя есть план. Я хочу послушать твои мысли по этому поводу.

Раскладываю на столе карту и беру красный маркер. Вчера уже сделала несколько пометок, но хочется показать им наглядно, что я задумала.

— «Кассатори» на востоке, — обвожу нужную зону. — Запад — это мы. Север — «Карсара».

Киваю на Тревора.

— Юг — «Кир». Получается почти кольцо. Нам нужны люди, оружие и территории. В одиночку мы Риккардо не удержим.

Маркер скрипит по бумаге, когда я жирно обвожу Вашингтон.

— Связующим должен стать клан твоего брата. С югом у нас сейчас нет прямого контакта, но вы можете проложить дорожку. Если соединить «Кармин», «Карсару» и «Кир», тогда «Кассатори» окажутся зажаты. Не полностью, но достаточно, чтобы Риккардо начал ошибаться.

Я замолкаю на секунду. Вот здесь начинается самое мерзкое.

— Есть только один способ сделать это официально и так, чтобы Синдикат не бунтовал. –– Брак.

Смотрю сначала на Тревора, потом на Марко. Воздуха предательски становится меньше.

Я не из робких и никогда не была такой, но одно дело — просчитать верный ход на карте, и совсем другое — понять, что этим ходом становишься ты сама.

— Было бы идеально женить Марко, но у вас с…

Я запинаюсь. Имя царапает горло.

— С Андресом нет сестер.

Тревор едва заметно меняется в лице, но молчит.

— Значит, остается другой вариант. По Уставу брачный союз — единственный легитимный способ объединить кланы без санкций. Регистрация у комиссара, подписи глав, двое свидетелей. После обручения стороны получают тридцатидневный иммунитет.

Я заставляю себя договорить спокойно.

— Этого хватит, чтобы выиграть время.

— Шикарно, — восхищается Тревор. — Двадцать минут назад мы с Марко обсуждали точно такой же вариант.

— Рад, что мне не придется вбивать тебе в голову очевидное, — говорит Марко. — Значит, в ближайшее время вы с Андресом обручитесь. А через три месяца после вашего брака мы выдадим Мелиссу Конти за Тревора.

Кажется, земля внезапно ушла из-под ног. Комната плывет, и я судорожно хватаюсь за край стола, пальцы впиваются в полированное дерево до побеления костяшек.

Как же так? Я должна была выйти за Тревора. Я так просчитала. Как выйду замуж за того, кого терпеть не могу?

Прерывисто дышу, потупив взгляд на карту, лежащую на столе.

Взять себя в руки.

Не дать им увидеть, как сильно меня выбило. Не здесь. Не при Треворе. Не при Марко, который и так слишком хорошо умеет превращать чужую слабость в решение.

И, возможно, так даже лучше. Лишь Андрес знает правду — знает, что я давно утратила ту самую «невинность», которую так боготворят в невестах. И именно он когда-то стал причиной этого.

Тем более, брак фиктивен. Никто не заставляет меня ложиться с ним в одну кровать, стелиться под него и все в таком духе, так ведь? …Так ведь?

Борюсь со своими мыслями, пытаясь вернуться в суровую реальность. Нужно ответить. Как-то среагировать, а не стоять как вкопанная. Но что мне ответить? О да, я мечтаю выйти замуж за человека, который поступил как последний говнюк?

— Айра?

— Когда мне собирать вещи? — сдавленно спрашиваю, в очередной раз одним движением прокрутив мамино кольцо на пальце.

Выходит, о нашей ссоре с Андресом не знает никто. Я молчала, как рыба, понимая, что одно неловкое слово — и их братская дружба с Марко разобьется вдребезги. И Андрес… Он, видимо, тоже не счел нужным посвящать Тревора в наши грязные секреты. Забавный расклад. Целая комедия в двух актах, где главные герои делают вид, что ничего не было.

Но теперь мне предстоит выйти замуж за него. Жить с ним в одном доме. Видеть его каждый день. Какое-то сумасшествие…

— Мы поедем с тобой вместе, — Марко улыбается мне с таким сочувствием, что хочется швырнуть в него маркер.

Он знает. Конечно, знает.

Знает, что я скорее пойду под пули, чем добровольно надену фату. Знает, как меня тошнит от чужих прикосновений, от слов «жена», «долг», «брачный союз» — от всей этой ритуальной пляски, где женщину сначала украшают, а потом передают из рук в руки под печатью Синдиката.

— Ваш брак будет только на бумаге, Айра, — вдруг вступает Тревор. В его голосе слышится искренняя попытка утешить. — У вас будут отдельные комнаты, разные уборные. К тому же впереди операции, вылазки, подготовка. Вам просто некогда будет пересекаться.

Только на бумаге. Слова должны стать глотком воздуха, каким-то облегчением, но нет… Не становятся.

— Проблема не в том, чтобы находиться рядом, Тревор, — говорю я, сжимая маркер. — Мне плевать, если Андрес будет в соседней комнате.

Ложь.

— Проблема в том, что этот брак на всю жизнь. Или до момента, пока одного из нас не начнут отпевать на собственных похоронах.

Бросаю маркер на стол. Красный след отпечатывается на пальцах.

— Я еще раз спрашиваю: когда мы выезжаем?

— Завтра утром.

Киваю и почти выбегаю из кабинета, не позволяя себе оглянуться. Если задержусь хотя бы на секунду, если встречусь взглядом с Тревором или замечу на лице Марко это чертово сочувствие, меня разорвет изнутри прямо там.

Я останавливаюсь только у входной двери, упираюсь ладонью в холодную стену и заставляю себя вдохнуть глубже. Долг всегда был простым словом, когда речь шла о задании.

Собрать информацию. Провести переговоры. Подставить себя под пулю, если другого выхода нет. Отдать приказ и жить с его последствиями. В нашем мире никто не спрашивает, готов ли ты, — спрашивают только, способен ли выполнить.

Но сейчас речь не о задании.

Речь о моей жизни. О годах, которые я должна добровольно связать с человеком, однажды уже увидевшим меня в самый уязвимый момент — и оставившим одну разгребать последствия его молчания.

Я могу сколько угодно убеждать себя, что это фикция, бумага, политический ход. Могу повторять, что у нас будут разные комнаты, разные жизни и только общая фамилия в документах.

Но ложь от этого не становится правдой.

Страшно не то, что мне придется выйти за Андреса.

Страшно то, что я все еще его люблю.

Эта мысль вспыхивает резко, безжалостно, будто все пять лет, которые я пыталась ее задушить, ничего не значили. Я стискиваю зубы, но от этого легче не становится. Любовь не исчезает только потому, что ты однажды решила заменить ее ненавистью.

Выхожу на улицу, и пальцы сами находят в кармане пачку и зажигалку. Сколько ни пыталась бросить — все впустую. Видимо, у меня талант возвращаться к тому, что медленно меня убивает.

Пламя вспыхивает с первого щелчка. Я делаю глубокую затяжку и опускаюсь на холодное бетонное крыльцо. Дым поднимается медленно, растворяясь в сыром воздухе, а я смотрю на него так, будто он может подсказать, как пережить собственное будущее.

Как я выдержу это?

Каждый день видеть Андреса. Слышать его голос за стеной. Ловить запах его одеколона в коридорах. Помнить его руки и делать вид, что меня не выворачивает от одного только воспоминания. Делать вид, что мне все равно и при этом каким-то чудом не потерять себя окончательно.

— Знаю, тебе не понравилась эта идея, пушинка.

Голос Тревора за спиной заставляет меня внутренне сжаться. Он опускается рядом. Молча протягиваю ему пачку. Тревор с тихой усмешкой качает головой, но все же берет одну сигарету. Помогаю прикурить и снова утыкаюсь в пустоту, закусив губу до боли.

— Давно ты меня так не называл, — смешок слетает с моих губ. — Ностальгия.

— Мне жаль, что Андрес посмел тебя обидеть. Я знаю, что между вами что-то произошло на твое восемнадцатилетие.

Поворачиваюсь к нему и вопросительно склоняю голову набок, ожидая продолжения. Боюсь сболтнуть лишнего.

— М-да, Тревор, в тактичности тебе нет равных.

— Я же не глупый, Айра. Я видел, как он буквально выскочил из твоего дома, забыв даже застегнуть рубашку. Он не реагировал на меня. Когда мы уехали в Сиэтл после твоего восемнадцатилетия, ты больше ни разу к нам не приехала. Игнорировала мои звонки, сообщения. Андрес замкнулся, стал молчаливым и угрюмым. Моя пушинка, радовавшая меня каждые выходные своей улыбкой и криками после очередного проигрыша в приставку, просто испарилась. И знаешь, Андресу чертовски не идет на пользу ваша ссора.

Сердце болезненно сжимается, тело мгновенно напрягается, спина выпрямляется сама собой. Глоток воздуха застревает в горле, смешиваясь с дымом и внезапной едкой надеждой. Почему он замкнулся? Он что-то чувствует? Сожалеет? Или тихо ненавидит меня за ту ночь? Что с ним?

Нет.

Я резко передергиваю плечами, будто могу стряхнуть это наваждение. Пять лет. Пять долгих лет я вычеркивала Андреса из мыслей, хоронила каждую улыбку, каждый взгляд, каждый случайный поворот головы на звук его имени. И все ради чего? Чтобы сейчас от одной фразы Тревора все воскресло и встало поперек горла.

— Прости, Тревор, — произношу наконец, чувствуя, как голос становится тише. — Я поступила неправильно по отношению к тебе. Ты мне все еще как брат, но я не смогла. Правда не смогла. Тогда мне казалось, что если я оборву все сразу, станет легче.

Усмехаюсь безрадостно и делаю затяжку, чтобы не сорваться на лишнее.

— Не стало.

Тревор молчит. Не перебивает, не лезет с вопросами, и от этого почему-то только тяжелее.

— Я не знаю, что тебе известно, — продолжаю, подбирая слова осторожно, словно иду по битому стеклу босиком, — но обсуждать это сейчас я… я не готова.

— Я был обижен, — признается он после паузы. — Не буду делать вид, что нет. Ты исчезла так резко, что я несколько месяцев пытался понять, где накосячил сам.

Я поворачиваюсь к нему. Вот теперь больно уже по-настоящему.

— Тревор…

— Не перебивай, — мягко говорит он. — Потом я понял: значит, причина была веской. Ты бы не перечеркнула все просто так. Не ты.

Он делает еще одну затяжку и смотрит вперед, туда же, куда смотрю я, будто так нам обоим проще говорить.

— Если захочешь, я сделаю так, чтобы ваши пересечения с Андресом были минимальными. Мне хочется мира между вами, да. Я не святой, Айра. Я хочу вернуть хотя бы часть того, что было раньше. Но твой комфорт — прежде всего. Я действительно не знаю, что там случилось, и не буду вытаскивать из тебя правду силой. Просто… рассчитывай на меня.

Он делает последнюю затяжку и гасит сигарету о бетон.

— Просто надеюсь, что однажды ты сможешь его простить, — говорит Тревор уже тише. — Потому что все это время, когда он остается один… я перестаю узнавать его.

Я хотела бы не чувствовать ничего. Хотела бы услышать это и равнодушно пожать плечами, как будто Андрес Картнесс давно стал для меня пустым местом.