
Полная версия:
Яд для драконьего гнезда
Нестабильность энергетических каналов и неконтролируемые всплески дара.
Красиво звучит.
Почти безобидно.
Если совсем просто — мои дары выходили из-под контроля и выжигали тело изнутри. Тьма, ментальный спектр, внутренний змей, наследие Саэ’Вар и эларийской новой крови не всегда умели жить во мне мирно. Иногда всё это переставало быть силой и становилось бурей, которой было всё равно, выдержат ли сосуды, мышцы, нервы, сердце и дыхание.
Это больно.
Так больно, что даже злость теряет форму.
В детстве мама могла помогать. Её дар Визаря был точным, глубоким, почти невозможным: она видела тело изнутри, чувствовала кровь, ткани, органы, могла подталкивать регенерацию и удерживать то, что во мне пыталось развалиться. Я помнила её руки на моём лбу, её голос у уха, запах белых цветов и тьмы, тихие команды дышать за ней.
До пятнадцати это ещё работало.
Потом перестало.
Не сразу, конечно. Такие вещи редко ломаются драматично. Сначала приступы стали глубже, потом дольше, потом мама всё чаще выходила из моей комнаты слишком бледной, а отцы за дверью пахли так, будто готовы были убить саму болезнь, если бы у неё было горло. В какой-то момент стало ясно: Визарь может поддержать, но не остановить то, что происходит внутри моей крови.
С тех пор оставалось терпеть.
Препараты.
Инфузии.
Медицинские капсулы.
Точные режимы сна, питания, нагрузок, тренировок и восстановления, которые я то выполняла, то нарушала, то снова выполняла, потому что Сайвен умел смотреть так, будто уже мысленно пишет на моей медицинской карте слово «упрямая» большими буквами.
С возрастом стало лучше.
Я укрепляла тело, тренировалась, училась держать дар не только силой, но и ритмом дыхания, распределением нагрузки, своевременным отдыхом. Приступы редели. Последние годы они случались раз в несколько месяцев, и мы с Сайвеном почти пришли к устойчивому выводу: если тело не истощено, срыв не начинается.
Почти.
Всегда это проклятое почти.
Стоило несколько раз не выспаться, перенервничать, выйти за пределы нагрузки, сжечь ресурсы на улыбки, речи, тренировки, кошмары и ненависть, которую приходилось прятать под безупречным лицом, — приступ приходил за долгом.
А я последние дни сделала всё, чтобы он пришёл.
Тело долго держалось из чистого упрямства.
Теперь оно требовало оплату.
Сайвен внёс меня в медицинскую комнату, и если бы у меня осталось чуть больше сил, я бы возмутилась.
Принцесс не носят на руках после лекций, как сломанные вещи. Принцессы сами идут, красиво бледнеют, вежливо отказываются от помощи и падают только там, где это не попадёт в отчёты.
Но сил не было даже на сарказм.
Комната вспыхнула стерильным светом. Капсула уже раскрывалась у стены, тонкие дуги сканеров поднимались над мягким ложем, инфузионные линии выходили из боковой панели. Усиленный пол под ней был рассчитан не только на гуманоидную форму, но и на моё обращение: скрытые панели могли уходить в стены, часть оборудования — подниматься выше, а внутренние дроны — подавать термоткань, препараты и датчики, не приближаясь к телу слишком резко.
Сайвен продумал всё.
И это тоже болело.
Потому что если они так хорошо умели меня спасать, значит, слишком часто уже боялись потерять.
Вэлса говорила с кем-то через внутренний канал тихим режущим голосом. Айсар закрывал внешние протоколы виллы, убирал следы паники, вычищал лишние записи. Всё происходило быстро, слаженно, слишком привычно.
Я не хотела, чтобы они так хорошо умели спасать меня от собственного тела.
Сайвен уложил меня в капсулу. Его лицо было собранным, без злости, без обычного недовольства. Только работа. Именно это пугало сильнее всего.
— Режим поддержки, — сказал он, закрепляя датчики. — Глубокий мониторинг. Вэлса, стабилизатор второй линии. Айсар, полная изоляция медицинского крыла от внешних каналов.
— Уже, — ответил Айсар.
— Элирис, слышите меня?
Я попыталась кивнуть.
Получилось плохо.
— Да.
Голос был хриплым, тонким.
Капсула закрылась прозрачным куполом. По телу прошла первая волна сканирования, затем холод инфузии вошёл в кровь. На несколько вдохов стало легче: боль собралась в один плотный узел, перестала расползаться хаотично, дыхание выровнялось.
Потом всплеск дара ударил снова, и капсула перестала казаться защитой.
Она стала границей.
Между мной и тем, что могло разнести комнату.
Тьма рванулась изнутри.
Не послушная, не тонкая, не та, что скользила по кинжалам красивым фиолетовым дымом. Эта была тяжёлой, рваной, слепой. Она цепляла нервные узлы, сжимала грудную клетку, била в виски. Ментальный дар отозвался болью в черепе, будто кто-то одновременно открыл слишком много каналов восприятия и залил их белым шумом.
Я выгнулась в капсуле.
Сайвен что-то сказал.
Я не разобрала.
Вэлса ответила.
Айсар выругался так тихо, что даже в приступе я почти оценила воспитание.
Следующие часы не стали временем.
Они стали болью.
Не ровной. Ровную можно выдержать легче. Эта приходила волнами: сначала жгла под кожей, потом уходила в кости, потом возвращалась в живот, в грудь, в горло, в глаза. Иногда я слышала собственное дыхание и понимала, что ещё не потеряла сознание. Иногда не слышала ничего, кроме пульса, который грохотал так близко, будто сердце поднялось к самому горлу.
Капсула работала.
Я знала.
Она стабилизировала давление, поддерживала дыхание, вводила препараты, отслеживала перегрузки, не давала дару вырваться наружу слишком резко. Без неё было бы хуже. Возможно, намного хуже.
Но в какой-то момент помощь перестала ощущаться помощью.
Тело словно упёрлось в предел. Капсула держала меня в гуманоидной форме, удерживала мышцы, сердце, нервные всплески, но внутренний змей бился всё сильнее. Он не хотел оставаться внутри. Не сейчас. Не в этой тесной форме, где вся боль собиралась в слишком хрупком теле.
Я открыла глаза.
Купол над лицом был мутным от дыхания.
За ним — Сайвен. Бледный, злой, сосредоточенный. Вэлса рядом, ладони сжаты так, что побелели пальцы. Айсар у панели, без улыбки, без привычной лёгкости, с холодным лицом и слишком быстрыми движениями.
— Выключи, — выдохнула я.
Сайвен наклонился ближе.
— Нет.
— Сайвен.
— Капсула удерживает показатели.
— Она удерживает форму.
Он понял сразу.
По глазам.
По запаху.
По тому, как резко тёмная горечь его тревоги сменилась страхом.
— Обращение сейчас опасно.
— Знаю.
— Тело истощено.
— Знаю.
— Возврат может быть хуже.
— Сайвен.
Он замолчал.
Я собрала остатки дыхания и сказала уже не просьбой:
— Выключи капсулу. И выйдите.
Вэлса сделала шаг.
— Моя принцесса…
— Все.
Слово получилось тихим, но приказ всё равно был приказом.
Айсар не спорил. Это было почти страшно. Он только посмотрел на Сайвена, ожидая решения того, кто единственный в комнате имел право спорить со мной в медицинских вопросах.
Сайвен стоял неподвижно несколько секунд.
Потом отключил режим удержания формы.
— Пять минут, — сказал он. — Если показатели станут критическими, я войду.
— Хорошо.
— Это не согласие на героизм.
Я попыталась улыбнуться.
— У меня на него нет сил.
Вэлса открыла рот, но закрыла. Подошла к капсуле, коснулась пальцами внешней панели там, где под куполом лежала моя рука, и отошла. Айсар не сказал ничего. Только погасил все внешние экраны, оставив медицинскую комнату закрытой, слепой для мира.
Они вышли.
Дверь закрылась.
Капсула раскрылась.
Я скатилась на пол почти сразу.
Не упала красиво, не удержалась, не сохранила достоинство. Просто оказалась на холодной поверхности, хватая воздух, пока дар снова поднимался рваной волной.
Внутренний змей ждал.
Я отпустила его.
Обращение всегда было болью.
Для других саархов — сила, инстинкт, освобождение второй природы. Для меня — разборка тела на части и сборка заново слишком быстрыми, слишком грубыми руками. Кости, мышцы, кожа, позвоночник, дыхание, зрение — всё менялось через сопротивление. Я не кричала только потому, что голос сломался раньше.
Зато потом стало иначе.
Не легче.
Иначе.
Белоснежное тело с фиолетовыми разводами скрутилось на полу медицинской комнаты. Чешуя холодила собственную боль. Змеиная форма оказалась длиннее комнаты, поэтому мне пришлось сворачиваться кольцами, укладывая мощное тело вокруг себя, пряча голову в изгибах. Пол был ледяным, гладким, пах стерильностью, препаратами и моим страхом.
Змей взял часть боли.
Не забрал.
Разделил.
Он держал её иначе: без мыслей, без стыда, без попыток казаться сильной. В змеиной форме не нужно было улыбаться, отвечать, объяснять, обещать справиться. Можно было просто лежать, сжавшись кольцами, и пережидать, пока буря внутри не сломает всё или не выдохнется.
Я вздрагивала от каждой волны.
Белая чешуя тускнела и снова ловила свет. Фиолетовые узоры казались темнее, почти живыми. Тьма скользила по полу тонкими рваными тенями, но не вырывалась дальше. Змей удерживал. Терпел. Вжимал боль глубже в себя и не давал ей разорвать разумную часть.
Время потеряло смысл.
Была только медицинская комната.
Холодный пол.
Боль.
Чешуя.
Тёмные всплески дара.
Бездна.
Сайвен потом наверняка скажет, что показатели висели на границе почти час, но не сорвались за неё. А ещё что входить в комнату к саархатке в болезненном обращении — отличный способ получить мёртвого врача, разорванную дверь и новый приступ от испуга.
Он будет прав.
Меня это, конечно, раздражает.
Не знаю, сколько прошло.
В какой-то момент боль отступила не полностью, а будто ушла в глубину, оставив после себя пустое выжженное поле. Сознание провалилось сразу, без снов, без образов, без лиц Вайргардов.
Просто темнота.
Густая.
Тяжёлая.
Когда я снова открыла глаза, за окном было темно.
Я лежала на полу уже в гуманоидной форме.
Голая, холодная, слабая настолько, что первая попытка вдохнуть глубже закончилась дрожью во всём теле. Внутренний змей спал внутри — уставший, тяжёлый, свернувшийся где-то глубоко, как раненое существо после слишком долгой охоты.
Возврат прошёл без меня.
Хорошо.
Я медленно села. Мир поплыл, но не развалился. На полу рядом лежала тонкая термопокрывающая ткань — значит, кто-то всё-таки входил или отправил внутрь дрон, пока я была без сознания. Скорее всего, Сайвен. Или Вэлса. Или Айсар, который нашёл способ нарушить мой приказ, не нарушая его формально.
Я подтянула ткань к себе, завернулась и поднялась.
Ноги почти не держали.
До двери было всего несколько шагов. Я шла долго, ладонью опираясь о стену, чувствуя под пальцами холодный материал и слабую вибрацию работающих систем. Каждый вдох отдавался в рёбрах, но боли приступа уже не было. Остатки — да. Пустота — да. Разбитость — полностью.
Дверь открылась.
Мои помощники сидели под ней.
Все трое.
Вэлса на полу у стены, всё ещё безупречно прямая, хотя усталость делала её лицо почти прозрачным. Сайвен рядом, с планшетом в руках, бледный, с красными от напряжения глазами. Айсар сидел чуть дальше, спиной к косяку, голова откинута на стену, интерфейс погас у его ладони. Он выглядел так, будто за последние часы успел поссориться с каждой системой виллы и победить только потому, что был злее.
Они поднялись почти одновременно.
Я улыбнулась им.
Мягко.
Наверное, жалко.
— Всё закончилось, — сказала я.
Голос был хриплым и низким.
Вэлса закрыла глаза на один вдох.
Сайвен ничего не сказал. Только подошёл и проверил моё запястье, придерживая так осторожно, будто я могла рассыпаться от неправильного движения. Его пальцы были холодными и точными, но отпускать руку он не спешил.
Не сразу.
Будто проверял не только пульс.
Будто убеждался, что я правда стою перед ним, дышу, злюсь, упрямо держусь на ногах и снова пытаюсь выглядеть лучше, чем есть.
Айсар выдохнул:
— Хорошо.
Одно слово.
Без шутки.
От этого в груди стало теснее.
— В комнату, — сказал Сайвен.
Я не спорила.
Это, кажется, встревожило его ещё сильнее.
Они помогли мне дойти до моих покоев.
Не понесли.
Я была благодарна за это почти до боли. Вэлса держала меня под локоть, Сайвен контролировал шаг и дыхание, Айсар шёл впереди, открывая двери и глуша лишний свет, чтобы он не бил по глазам.
В ванной Вэлса помогла мне снять термоткань и войти под тёплую воду.
Я обычно не любила, когда мне помогают так близко. Слишком уязвимо. Слишком телесно. Слишком похоже на беспомощность, которую хотелось содрать с кожи вместе с усталостью. Но сейчас пальцы не слушались, волосы спутались, а сил хватало только на то, чтобы стоять, опираясь ладонью о стену.
Вэлса молчала.
За это я тоже была благодарна.
Она вымыла мои волосы, аккуратно распутала белые пряди с фиолетовыми вспышками, смыла с кожи холодный пот и остаточный запах приступа. Потом помогла выбраться, завернула в мягкий халат и провела к кровати.
Сайвен уже ждал с инфузионным модулем.
— Ложитесь.
Я легла.
Даже без комментария.
Он подключил линию к венозному порту, проверил показатели, изменил дозировку, затем долго смотрел на голографическую панель. Молчание у него было тяжелее любых лекций.
— Скажи, — попросила я.
— Позже.
— Настолько плохо?
— Настолько не сейчас.
Я кивнула.
Препарат пошёл в кровь прохладной волной.
Айсар стоял у окна, скрестив руки на груди.
— Снаружи всё чисто, — сказал он. — После нашего ухода из лекторского зала ничего необычного не произошло. Академия приняла официальную версию о восстановлении после нагрузки. Записи отредактированы в пределах допустимого. Вайргарды не пытались подойти к вилле. Пока.
— Сиара? — спросила я.
— Приходила. Спрашивала, всё ли в порядке. Вэлса сказала, что вы восстанавливаетесь после перегрузки и свяжетесь с ней, когда сможете.
Я закрыла глаза.
— Хорошо. Нужно будет написать ей утром.
— Я подготовлю канал, — сказал Айсар.
— Спасибо.
Вэлса поправила покрывало. Её пальцы задержались у моей руки.
— Отдыхайте, моя принцесса.
— Вы тоже.
Сайвен недовольно посмотрел на меня.
— Не вам сейчас раздавать указания.
— Я всё ещё принцесса.
— У принцесс тоже есть медицинский режим.
— Какая жестокая система.
Айсар едва заметно улыбнулся.
Вот так лучше.
Шутки — значит, они начинают дышать.
— Идите, — сказала я тише. — Пожалуйста. Вы выглядите хуже меня.
— Это невозможно, — ответил Сайвен.
— Утешил.
— Я не пытался.
Вэлса склонилась и легко коснулась пальцами моего плеча.
— Мы будем рядом. Но за дверью.
Я кивнула.
Они ушли не сразу. Сначала Сайвен проверил инфузию ещё раз. Вэлса убрала влажное полотенце. Айсар отключил лишние уведомления и настроил охранный режим комнаты так, что даже семейный канал, кажется, должен был постучать перед входом.
Потом дверь закрылась.
Я осталась в мягком полумраке, под тихий звук воды во внутреннем канале и едва слышную работу инфузионного модуля.
Препарат начал действовать быстро. Тело тяжелело, боль отступала в глухую глубину, мысли становились медленнее. Сон тянул за собой не ласково, а настойчиво.
Я ненавидела это чувство.
Слабой настолько, что даже благодарность болела.
Я могла выступать перед тремя системами, улыбаться Вайргардам, держать яд под языком, читать лекции о расе, этикете и силе женщин, но в конце дня всё равно оказывалась в постели с инфузионной линией в руке и Сайвеном за дверью, который наверняка не уйдёт спать, пока показатели не станут ровнее.
Бездна, как же я ненавидела быть такой беспомощной.
И всё же утром я встану.
Не потому, что сильная.
Не потому, что не больно.
А потому что у меня нет права остановиться на полу медицинской комнаты, пока Вайргарды всё ещё дышат свободно.
Эта мысль успела дойти до конца прежде, чем препарат окончательно утянул меня в сон.
Глава 9
Элирис
Следующие три месяца прошли быстрее, чем я ожидала.
Без взрывов, официальных покушений, сорванных дипломатических ужинов и вынужденного применения яда в присутствии ректора. Если оценивать по меркам трёх систем, собранных на одной нейтральной территории, это почти чудо. Если по меркам моей семьи — подозрительное затишье, за которым обязательно стоит чей-то слишком длинный план.
Я ставила на второе.
После приступа Сайвен неделю смотрел на меня так, будто лично готов отменить Академию, обмен знаниями, Кхар’Раэн и, по возможности, саму концепцию публичной деятельности принцесс с нестабильными энергетическими каналами.
Я делала вид, что не замечаю.
И честно соблюдала режим целых три дня.
Почти подвиг.
На четвёртый день Сайвен поймал меня в рабочем кабинете виллы за подготовкой дополнительной лекции и сказал, что если я не лягу спать, он внесёт в официальный медицинский отчёт формулировку «саморазрушительное дипломатическое поведение».
Я ответила, что звучит достойно.
Он не оценил.
Академия тем временем жила.
Лекции сменяли друг друга, семинары перерастали в споры, споры — в закрытые переговоры, закрытые переговоры — в слухи, которые Айсар ловил раньше, чем они успевали сменить первый источник. Академия работала именно так, как задумывали мама и бабушка: заставляла разные системы не только смотреть друг на друга, но и говорить, спорить, сравнивать, раздражаться, признавать чужую силу и иногда — совсем редко — чужую правоту.
Кхар’Раэн слушал.
Не всегда охотно, не всегда искренне, но слушал. Раэдары приносили в залы свою тяжёлую гордость, военную прямоту и привычку измерять любой разговор силой. Аэл’Тар отвечал живостью, стаей, вопросами и тем редким умением спорить горячо, но не разрушая стол. Са’Рет, разумеется, делал то, что у нас получалось лучше всего: улыбался, записывал слабые места и называл это протоколом.
Вторую неделю обмена запомнили из-за Сиары.
На закрытом семинаре по межсистемному праву один раэдарский юрист попытался объяснить, что понятие «добровольного согласия» в договорах с зависимыми территориями может трактоваться через «естественное признание силы старшей системы».
Сиара слушала его очень внимательно.
Даже хвост держала почти спокойно.
Потом встала, вывела на общую панель тринадцать пунктов его же формулировки, два исторических прецедента, четыре противоречия с нейтральным правом Академии и один вопрос, после которого раэдарский юрист ещё десять секунд смотрел на текст так, будто тот лично предал его род.
— Благодарю, — сказала Сиара с улыбкой. — Теперь мы все понимаем, что если согласие приходится объяснять через подчинение, значит, кто-то слишком уверенно называет ошейник украшением.
Сектор Аэл’Тар едва не устроил овацию.
Саархи сделали вид, что просто одобрительно молчат.
Раэдары начали смотреть на Сиару внимательнее.
Мой внутренний змей довольно свернулся глубже.
Умница.
На четвёртой неделе Севарион прислал ткань.
Слишком красивую.
Мягкий тёмно-фиолетовый шёлк с золотистым переливом, плотный, дорогой, явно не случайный. К нему прилагалась записка на настоящей бумаге:
«Для будущего наряда, если однажды ваше высочество сочтёт уместным позволить Кхар’Раэну увидеть цвет, который не принадлежит ни ночи, ни утру, а только мгновению между ними».
Вэлса прочитала записку и сказала:
— Поэтично.
Сайвен сказал:
— Подозрительно.
Айсар сказал:
— Можно я проверю ткань на скрытые сенсоры и плохой вкус?
Я отправила благодарность.
Очень вежливую.
Очень красивую.
Без единой личной нити.
И ткань, разумеется, не надела.
На седьмой неделе Рагвейн появился у тренировочной галереи как раз тогда, когда я заканчивала короткую отработку с кинжалами. Он не нарушил дистанцию, не заговорил первым и даже не сделал ничего, что можно было бы занести в протокол как давление.
Просто смотрел.
Тяжело.
Горячо.
Так, будто каждый мой удар был вопросом, на который ему хотелось ответить собственными руками.
Вэлса стала между нами с такой мягкой улыбкой, что два студента поблизости немедленно решили уйти.
Рагвейн усмехнулся.
— Госпожа Ар’Шен, вы всегда встаёте между принцессой и теми, кто восхищён её техникой?
— Нет, лорд Рагвейн. Только между принцессой и теми, кто путает восхищение с желанием проверить кромку на себе.
— А если желание взаимно?
— Тогда вы первый узнаете по кровопотере.
Я чуть не уронила кинжал от попытки не рассмеяться.
Рагвейн посмотрел на меня.
И ушёл с улыбкой, в которой было слишком много интереса и слишком мало здравого смысла.
Вайргарды пытались.
Постоянно.
Подарки приходили регулярно. Не слишком часто, чтобы это выглядело давлением, и не слишком редко, чтобы о них забыли. Редкие фрукты Кхар’Раэна. Ткани, слишком дорогие для нейтрального жеста. Украшения, которые я принимала как дипломатические знаки внимания и ни разу не надевала. Бумажные записки от Севариона, сдержанные приглашения от Аристана, более прямые послания от Рагвейна, где вежливость держалась на таком тонком поводке, что Вэлса однажды назвала его «обученным насилием».
Я принимала всё.
Благодарила.
Отвечала.
Ни разу не сказала да.
Ни разу не сказала нет.
Я кормила их ожиданием.
Не собой.
Не обещанием.
Именно ожиданием — самым безопасным ядом, если правильно рассчитать дозу.
Этого было достаточно, чтобы они продолжали тянуться.
В этом мне очень помогала Сиара.
К концу первого месяца мы уже почти везде появлялись вместе. К концу второго Академия официально перестала делать вид, что это случайность. К концу третьего нас неофициально называли двумя бестиями Академии, и, судя по выражению Сиары, она считала это лучшей частью своей дипломатической карьеры.
— «Бестии» звучит недостаточно юридически, — сказала она однажды, разворачивая очередной подарок от эларийской делегации. — Нужно что-то вроде «непредсказуемый союз повышенного политического риска».
— Слишком длинно для сплетен.
— Зато красиво для протокола.
— Ты собираешься занести это в протокол?
— Я собираюсь сделать вид, что не собираюсь, а потом занести.
Именно тогда я окончательно поняла: мы подружимся не просто быстро, а безнадёжно.
Сиара оказалась тем редким существом, рядом с которым не нужно было постоянно держать каждую мышцу лица под контролем. Она видела слишком много, делала выводы слишком быстро и при этом не лезла туда, где я ещё не могла говорить. У неё был острый язык, живой хвост, опасно точная голова и удивительная способность превращать даже скучный протокольный завтрак в маленькую диверсию против уныния.
Её присутствие стало удобной защитой и настоящей радостью одновременно.
Вайргарды не могли подойти ближе, чем позволял протокол, если рядом со мной стояла глава делегации Аэл’Тар, юрист, дипломат и женщина новой крови, которая умела улыбаться так, будто уже нашла в их фразе три спорных пункта и один повод для официального письма.
Вчера Вайргарды лично пришли на виллу Са’Рет с просьбой о личной встрече. Очень вежливо, очень официально, с безупречным поводом обсудить «частные аспекты межсистемного взаимопонимания». К сожалению для них, мы с Сиарой в это время были в торговом городе Академии и выбирали ткани, потому что она внезапно решила, что ей срочно нужен саархатский домашний наряд.
Я всё ещё не знала, кто выглядел счастливее: Сиара в лавке тканей или Вэлса, когда сообщала Вайргардам, что принцесса Са’Рет отсутствует и вернётся поздно.
Тогда я поняла: моя задача в Академии выполнена.
Они хотели встречи.
Личной.
Закрытой.
Прекрасно.
Следующий шаг будет сделан уже не здесь, а на подписании договора.
Закрытие обмена прошло торжественно и почти без сюрпризов. Ректор произнёс речь о знаниях, доверии и новых горизонтах, Сиара говорила от Аэл’Тар с той живой точностью, из-за которой половина зала улыбалась, а вторая половина начинала записывать формулировки. Аристан выступил от Кхар’Раэна — сильно, гордо, всё ещё с привычной раэдарской вертикалью, но уже без прежней открытой резкости. Я сказала от Са’Рет несколько красивых слов о том, что взаимное уважение начинается там, где заканчивается уверенность в собственной единственной правоте.
Раэдары поняли.
Саархи тоже.
Эларийцы оценили.
После закрытия мы улетели сразу, оставив часть делегации завершать бюрократические вопросы. Официально — из-за графика Императорского клана. Неофициально — потому что мне больше нечего было делать в Академии.

