Читать книгу Яд для драконьего гнезда (Amaury Shadow) онлайн бесплатно на Bookz
Яд для драконьего гнезда
Яд для драконьего гнезда
Оценить:

5

Полная версия:

Яд для драконьего гнезда

Яд для драконьего гнезда

Предупреждение от автора

Прежде чем нырять в книгу «Яд для драконьего гнезда», я очень настоятельно рекомендую прочитать предыдущие книги серии «Межзвёздные узы».

Не потому, что я вредная.


Хотя да, немного есть.

Просто мир у нас большой, мужчины опасные, женщины ещё опаснее, политика кусается, истинная связь не спрашивает разрешения, а некоторые семейные драмы без подготовки могут ударить больнее, чем разъярённый дракон хвостом по нервной системе.

В этой книге вас ждут:

— любовная космическая фантастика;


— обратный гарем;


— 18+;


— истинная связь;


— регрессия и память прошлой жизни;


— месть, которую подают красиво, холодно и с ядом;


— драконы, змеи и мужчины, у которых с контролем всё сложно, особенно когда рядом Элирис;


— сильная героиня с хрупким телом, острыми зубками и очень плохой привычкой спасать всех ценой собственного здоровья;


— властные мужчины;


— дворцовые интриги;


— политика, заговоры и межсистемные договоры, после которых хочется выпить успокоительного;


— опасные расы, старые травмы, боль, предательство и попытка переписать будущее;


— откровенные сцены;


— нецензурная брань;


— жестокость, морально серые решения и персонажи, которые иногда делают правильно, но такими методами, что совесть уходит пить чай в соседнюю систему.

Если вы любите истории, где героиня не ждёт спасения, а сама приходит в драконье гнездо с милой улыбкой и запасом яда — добро пожаловать.

Элирис уже идёт.

И, честно говоря, лучше бы всем заранее начать нервничать.

Глава 1

Элирис

Я знала, что сплю.

Знала так же отчётливо, как знала тяжесть ошейника на горле, запах собственной крови и холод пола под коленями.

И всё равно не могла проснуться.

Сон держал крепче фиксаторов, глубже боли, подлее любого приказа. Он не давал отвернуться, не давал зажмуриться, не позволял спрятаться в темноту, где хотя бы на несколько вдохов можно было перестать быть собой.

Я стояла на коленях.

На чёрном полу, гладком, ледяном, слишком чистом для того количества крови, которое уже впиталось в воздух. Ошейник плотно обнимал шею, гладкий, тёмный, почти изящный. Вайргарды всегда умели делать свои клетки красивыми. Слишком красивыми, чтобы жертва успела понять, в какой момент украшение стало удавкой.

На мне была тонкая полупрозрачная сорочка.

Она почти ничего не прикрывала.

Ткань липла к коже, цеплялась за выступающие рёбра, за синяки, за старые шрамы, за свежие следы, которые я в том сне не хотела рассматривать, но всё равно чувствовала каждым нервом. Моё тело было слишком худым, слишком слабым, слишком чужим, словно его давно отняли у меня и вернули только затем, чтобы оно продолжало болеть.

Поднятые руки дрожали.

Пальцы были тонкими, со следами от фиксаторов на запястьях. На коже — синие, чёрные, жёлтые пятна, ожоги от подавителей, тонкие белые линии старых разрезов и рубцы там, где чужая власть слишком часто проверяла, сколько ещё выдержит принцесса Са’Рет.

Я хотела опустить голову.

Не смогла.

Ошейник коротко нагрелся, предупреждая. Не ударил ещё, только напомнил, кто здесь решает, куда мне смотреть, когда дышать и сколько боли считать допустимой.

Я подняла взгляд.

И увидела их.

Моих братьев.

Моих отцов.

Мою мать.

Они стояли передо мной живые.

Пока ещё живые.

Вот в этом и была жестокость сна. Он не начинался после. Не показывал мне только кровь, только тишину, только пустоту, где раньше была семья. Нет. Он возвращал меня в тот миг, когда всё ещё можно было успеть поверить в чудо, хотя чудеса давно покинули этот зал.

Арвейс стоял первым.

Мой близнец.

Мой старший брат на несколько мгновений, которые он всю жизнь использовал как повод смотреть на меня с невыносимо серьёзным лицом и говорить, что обязан быть разумнее хотя бы за двоих.

Его чёрные волосы с фиолетовым отливом были спутаны, на виске засохла кровь, губа разбита. Подавители на запястьях и горле глушили дар, но даже через них от него тянуло тьмой — тяжёлой, давящей, родной. Арвейс смотрел не на раэдаров, не на клинок у своего горла, не на кровь под ногами.

На меня.

Только на меня.

И в его взгляде не было обвинения.

Если бы оно было, я, возможно, смогла бы дышать.

Если бы он ненавидел меня, если бы сказал, что это я открыла врагам дорогу, что это я полюбила не тех, что это я заставила семью отступать каждый раз, когда называла их любовь клеткой, — я бы приняла это как приговор, честный и заслуженный.

Но Арвейс смотрел так, будто даже сейчас хотел закрыть меня собой.

Риэлан стоял рядом, золотисто-белый, красивый, почти обманчиво спокойный. Его сиреневые глаза с золотыми искрами двигались быстро, цепко, точно. Он считал. Даже там. Даже перед собственной смертью он считал расстояния, позиции охраны, слабые места, панель управления ошейником, напряжение рук Севариона, дыхание Рагвейна, угол, под которым стояла мама.

Он понимал, что выхода нет.

Но всё равно считал.

Риэлан всегда искал щель в стене, даже если стена уже падала на него.

Дайрен был воплощением ярости.

Винно-красные волосы с белыми концами растрепались, серые глаза с янтарными искрами горели так, что на миг мне показалось: если бы подавители дрогнули хотя бы на вдох, он разорвал бы зал голыми руками. Он рвался ко мне, рычал сквозь зубы, и двое раэдаров едва удерживали его на месте.

Я знала этот звук.

Не угроза.

Просьба.

Не смотри, Эли.

Не смотри.

Я смотрела.

Меня заставляли смотреть.

Вайрес стоял прямо, будто поражение не имело права коснуться его осанки. Чёрные волосы с тёмным фиолетовым отливом упали на плечи, фиолетовые глаза были холодными и неподвижными. Император. Мой отец. Существо, рядом с которым в детстве казалось, что мир не посмеет рухнуть без его разрешения.

Но запах…

Во сне запахи всегда были ярче, чем должны.

От него пахло страхом.

За меня.

За маму.

За сыновей.

За Са’Рет, который горел где-то за стенами этого зала, потому что однажды он поверил моей просьбе дать мне свободу.

Риаш держался хуже всех и лучше всех одновременно. Ему сломали руку, рассекли бровь, обожгли плечо, но в каждом напряжении мышц ещё жил бросок. Он был ранен, связан, подавлен, но не сломан. Мой отец смотрел на раэдаров так, будто уже выбирал, кому перегрызёт горло первым, если смерть задержится хоть на мгновение.

Элиан улыбнулся мне.

С разбитым лицом, с кровью на губах, с руками, связанными за спиной, он всё равно улыбнулся. Мягко. Почти ласково. Так, как улыбался, когда в детстве заставал меня за очередным плохим планом и вместо наказания сначала спрашивал, насколько далеко я успела зайти.

Эта улыбка ударила сильнее ошейника.

Потому что он тоже не обвинял.

Никто из них не обвинял.

Даже мама.

Ариэль Саэ’Вар стояла в центре.

Императрица Са’Рет.

Бывший капитан «Нок’Тейры».

Дочь правящей стаи Аэл’Тар.

Женщина, которая изменила змеиную систему так глубоко, что старые кланы до сих пор не могли понять, где именно их мир начал трещать — в законах, в женских покоях или в головах тех, кого они считали вечными.

Белые волосы спутаны, белые уши прижаты, хвост с белой кисточкой порванной светлой линией лежал у ног. На шее — след от подавителя, на губах — кровь, на лице — усталость, которую я никогда не должна была увидеть.

Но глаза…

Мамины ярко-синие глаза смотрели на меня с любовью.

Не с осуждением.

Не с болью предательства.

Не с вопросом: как ты могла?

С любовью.

И я ненавидела себя так сильно, что собственная ненависть пахла горечью под языком.

— Смотри, принцесса, — произнёс голос за моей спиной.

Я не повернулась.

Не нужно было.

Я знала этот голос. Знала, как он звучит в залах приёма, когда каждое слово кажется обещанием защиты. Знала, как он звучит в личных разговорах, когда холод маскируется нежностью. Знала, как он звучит у клетки, когда нежность сброшена окончательно, а под ней остались только власть, удовольствие и голод.

Аристан Вайргард не повышал голос.

Ему не требовалось.

— Ты ведь так хотела свободы, — сказал он почти мягко. — Так устала от семейного контроля. Так верила, что любовь должна отпускать. Они отпустили тебя, Элирис. Посмотри, какой красивой бывает слепая любовь.

Я хотела закричать, что слепой была не их любовь.

Я была.

Глупая.

Бестолковая.

Самовлюблённая маленькая дрянь, решившая, что если сердце рвётся к красивым драконам, значит, весь мир обязан склониться перед этим чувством.

Я доверилась не тем.

Поверила в ложь.

Полюбила тех, кто изучал мою любовь как слабое место, как удобный вход во дворец, как трещину в защите Са’Рет и Аэл’Тар.

А моя семья из-за любви ко мне сделала всё, что я просила.

Не закрывайте меня.

Не следите за мной.

Не проверяйте каждый мой шаг.

Не превращайте заботу в клетку.

Не мешайте мне жить.

Я говорила это с такой обиженной уверенностью, будто знала, что такое клетка.

Я не знала.

Вайргарды научили.

Первым убили Дайрена.

Конечно, Рагвейн.

Он всегда любил прямые удары. Без изящества Севариона, без холодной точности Аристана. Сила, кровь, хруст, удовлетворение. Дайрен рванулся ко мне, успел выкрикнуть моё имя, и клинок вошёл под рёбра так быстро, что звук удара дошёл до меня позже движения.

Я закричала.

Ошейник ударил током, заставляя мой крик захлебнуться, но боль не стала главной. Главной стала тишина после того, как Дайрен упал на чёрный пол, а его красно-белые волосы расплескались в луже крови.

Риэлан что-то сказал Севариону.

Я не услышала слов, но увидела, как мягкая улыбка Севариона на мгновение стала тоньше. Даже перед смертью Лан нашёл, куда ударить. В гордость. В слабое место. В самодовольство.

Его убили вторым.

Золотисто-белый змей моей семьи рухнул без права обратиться, без последнего броска, без возможности показать, насколько опасно загонять в угол того, кто умеет ждать.

Арвейс умер третьим.

И вместе с ним внутри меня оборвалось нечто, чему не было названия.

Близнецовая связь не просто разорвалась.

Она закричала.

Я почувствовала, как его тьма, родная, тяжёлая, почти императорская, ещё мгновение бьётся рядом с моей, а потом проваливается в пустоту. В груди раскрылась дыра. Не рана. Пустое место, где всю жизнь было второе дыхание.

Отцов убили после братьев.

Вайрес не издал ни звука.

Риаш проклял их так, что один из раэдаров невольно отступил.

Элиан всё ещё смотрел на меня мягко, будто хотел, чтобы последнее, что я запомню, было не его смертью, а любовью.

А потом осталась мама.

Её оставили последней.

Потому что Вайргарды прекрасно знали, куда бить, чтобы боль не просто разорвала, а осталась жить внутри.

Её поставили передо мной так близко, что я почувствовала родной запах под кровью и подавителями: белые цветы, тьма, сталь, дом.

— Мамочка, — прошептала я.

Я не называла её так с детства.

Во сне голос был тонким, сорванным, чужим.

Мама улыбнулась.

— Живи, Эли.

Я мотнула головой.

Нет.

Не проси.

Только не это.

Не оставляй мне приказ, который я не смогу выполнить и не смогу нарушить.

— Живи, — повторила она одними губами.

И умерла.

Я рванулась к ней, но ошейник вспыхнул, скрутил тело, бросил меня обратно на колени. Раэдары смеялись. Кто-то сказал, что теперь принцесса наконец поняла цену непослушания. Кто-то коснулся моих волос. Кто-то наклонился слишком близко, вдыхая запах моей паники. Кто-то назвал меня ресурсом.

Я не сопротивлялась.

В тот миг во мне осталась только одна мысль.

Я заслужила.

Всё, что они сделали со мной.

И даже больше.

Потому что из-за меня умерли те, кто любил меня до последнего вдоха.

Из-за меня пали Са’Рет и Аэл’Тар.

Из-за меня женщины двух систем стали добычей, заложницами, трофеями, ресурсами в мягких комнатах и грязных камерах.

Из-за меня.

Я знала, что сплю.

И отчаянно хотела проснуться, чтобы не смотреть.

Но сон держал меня на коленях перед телами моей семьи, пока собственный крик не разорвал темноту.

Я села резко, хватая воздух ртом, будто меня вытащили из вакуума без подготовки. Пальцы вцепились в простыню так сильно, что ткань жалобно натянулась и затрещала в швах. Горло болело. Грудь не раскрывалась. Перед глазами ещё стоял чёрный пол, мамины белые волосы, неподвижная рука Арвейса.

Где я?

Сначала запах.

Всегда запах.

Не кровь.

Не горелый металл после драконьего огня.

Не Вайргарды.

Озон от силовых линий корабля. Чистая ткань постели. Стерильная прохлада воздуха. Слабая горечь защитного состава в вентиляции. Металл стен. Низкий ровный гул двигателя, уходящий в кости.

Каюта.

Императорский линкор Са’Рет.

Не камера.

Не линкор Вайргардов.

Я летела в Межсистемную академию как представитель системы Са’Рет на трёхмесячный обмен знаниями трёх систем.

Са’Рет.

Аэл’Тар.

Кхар’Раэн.

Три системы, одна нейтральная Академия и слишком много существ, которые собирались улыбаться друг другу под включёнными камерами.

Теперь было понятно, почему кошмар пришёл так глубоко.

Мы приближались к месту, где в прошлой жизни всё началось с улыбок, протокола и красиво произнесённых слов. К месту, где Кхар’Раэн впервые протянул руку достаточно близко, чтобы потом схватить за горло.

Я жива.

Мама жива.

Отцы живы.

Братья живы.

Пока.

Это слово всегда приходило последним и портило воздух.

Стук в дверь заставил меня подпрыгнуть так резко, что внутренний змей поднялся под кожей, злой и готовый к броску. Тьма послушно скользнула к пальцам тонкими нитями, почти шёлковыми, почти нежными.

— Ваше высочество? — раздался за дверью мягкий голос Вэлсы. — До прибытия в официальный орбитальный порт Академии осталось два часа. Капитан просил передать, что делегация начнёт подготовку к выходу через сорок минут.

Я закрыла глаза.

Вэлса.

Её голос всегда звучал спокойно, даже когда она сообщала, что в подарочном букете нашли яд, в дипломатическом письме — скрытую угрозу, а в поведении очередного посла — желание умереть красиво, но не сегодня.

Я провела ладонью по лицу.

Пальцы были влажными.

Не кровь.

Пот.

— Благодарю, — ответила я.

Голос вышел хриплым, сорванным, слишком низким после крика.

За дверью повисла пауза.

Короткая.

Вэлса услышала достаточно.

— Прикажете позвать Сайвена?

— Нет.

Слишком резко.

Я выдохнула и добавила мягче:

— Я выйду вовремя.

— Разумеется, моя принцесса, — сказала Вэлса тем самым тоном, которым обычно соглашалась ровно до того момента, пока не делала по-своему. — Тонизирующий напиток будет готов.

Шаги удалились.

Не сразу.

Она постояла под дверью ещё несколько секунд, достаточно близко, чтобы я уловила слабый запах её сиреневого яда, холодного спокойствия и тревоги, которую она умела прятать почти так же хорошо, как я — кошмары.

Потом ушла.

Я осталась сидеть на постели.

Двигаться не хотелось.

Совсем.

Тело было тяжёлым, чужим, заполненным отголосками сна. Горло саднило. В животе уже скручивался первый спазм. Внутренний змей лежал близко к поверхности, шипел беззвучно и хотел крови. Не любой. Очень конкретной. Драконьей. Вайргардовской.

Не сейчас.

Я опустила ноги на пол.

Холодный металл коснулся ступней, и кошмар догнал мгновенно.

Тошнота подскочила в горле так резко, что я едва успела добежать до очистительного блока. Дверь раскрылась по биометрическому сигналу, свет вспыхнул слишком ярко, и я упала на колени у утилизационной чаши за миг до того, как желудок скрутило.

Меня рвало долго.

До слёз.

До пустоты.

До судорог в животе и боли под рёбрами. Сначала вышел ужин, потом кислота, потом ничего, но тело всё равно пыталось вывернуть из себя память, словно можно было выплюнуть кровь семьи, ошейник и мамино «живи».

Я держалась за край панели и ловила дыхание между спазмами.

Вдох.

Озон.

Выдох.

Корабельный металл.

Вдох.

Не камера.

Выдох.

Не ошейник.

Вдох.

Они живы.

Выдох.

Пока.

Когда тело наконец перестало выворачивать, я осталась сидеть на полу, прижавшись плечом к прохладной стене. Очистительная система бесшумно убрала все следы слабости. Великолепная технология. Если бы она могла так же легко убрать вину, я бы, возможно, даже отправила благодарственное письмо разработчикам.

— Мда, — прошептала я, глядя на дрожащие пальцы. — Давно меня не мучили эти кошмары.

Ложь.

Они мучили часто.

Просто не так сильно.

За последние годы я научилась не кричать. Научилась просыпаться до того, как сон дойдёт до казни. Научилась забивать память холодом, болью от тренировок, документами, переговорами, расчётами, чужими тайнами и собственными планами.

Сегодня не вышло.

Плохой знак перед первым официальным выходом.

Прекрасно, Элирис.

Просто великолепно.

Нужно было вставать.

Если я останусь на полу, пол станет безопасным. А к безопасности на коленях нельзя привыкать. Я уже однажды слишком долго стояла на коленях в мире, где любое промедление пахло ошейником.

Ну же, Элирис.

Двигайся.

Ты можешь.

Боль — ничто по сравнению с тем, что ты пережила.

Тошнота — ничто.

Дрожь — ничто.

Кошмар — уже случившееся.

А сегодня ещё можно изменить.

Я повторяла это беззвучно, пока пальцы не перестали цепляться за край панели, пока внутренний змей не улёгся глубже, недовольно, с угрозой, но всё-таки позволив гуманоидной части тела взять контроль.

С первой попытки подняться не получилось.

Со второй я почти встала, но спазм в животе скрутил снова, и пришлось упереться ладонью в стену.

На третьей получилось.

Я активировала душ и, не дав себе передумать, шагнула под холодную воду.

Ледяные струи ударили по коже так резко, что дыхание сорвалось. Тело вздрогнуло, змей внутри раздражённо шевельнулся, но сознание наконец вернулось в настоящее. Холод смывал пот, остатки сна, запах страха, кислый привкус на губах и фантомное ощущение чужих пальцев на волосах.

Я упёрлась ладонями в стену душевой зоны и опустила голову.

Вода стекала по белым волосам, по фиолетовым прядям, по плечам, ключицам, груди, животу. Кожа покрылась мурашками. Боль под рёбрами стала острее, зато понятнее. Настоящая боль всегда была лучше памяти. Её хотя бы можно было измерить.

Горький смех вырвался сам.

— Какая же я всё-таки ничтожная.

Система очистки мудро промолчала.

В последние годы я ценила молчание техники. Техника не пыталась утешать, не задавала вопросов и не смотрела так, будто хочет разобрать тебя на причины.

Для этого у меня был Сайвен.

Я вымыла волосы тщательно, почти зло. Сначала нейтральным составом без запаха, потом закрепляющим, чтобы белые пряди после сушки легли гладко, потом защитным, едва пахнущим лилиями и холодными травами. Нельзя выходить к делегациям с запахом кошмара на коже. Саархи поймут слишком многое. Эларийцы, конечно, слабее в запахах, но у некоторых слух и ментальные дары таковы, что лучше не давать им повода. Раэдары…

Раэдары любят считать страх приглашением.

Мой страх им не достанется.

Когда вода смыла последнюю дрожь, я выключила душ, замоталась в полотенце и подошла к раковине.

Зеркало включилось автоматически, подстраивая свет.

Из отражения на меня смотрела молодая версия той, что умирала в прошлой жизни.

Белоснежные волосы с яркими фиолетовыми прядями мокрыми линиями прилипли к плечам. Лицо бледное, тонкое, красивое, даже очень красивое, если не смотреть на тени под глазами. Губы почти бескровные. На шее гладкая кожа — без ошейника, без рубцов, без тёмной полосы металла.

Глаза фиолетовые.

Совсем.

Синева ушла, оставив только яркий, ядовитый цвет боли, ярости и злости на саму себя. Вертикальный зрачок был тонким, почти охотничьим. В таком взгляде не было ничего от нежной хрупкой принцессы, которую ждали три системы.

— Мда, — сказала я отражению. — Кошмары не делают из меня привлекательную политическую фигуру.

Отражение выглядело так, будто могло ответить: зато честную.

Но честность сегодня была роскошью.

Ну давайте знакомиться.

Я — Элирис Саэ’Вар.

Единственная принцесса системы Са’Рет.

Дочь Ариэль Саэ’Вар, легендарного капитана корабля «Нок’Тейры», императрицы Са’Рет, женщины, которая когда-то вошла в змеиную систему как чужая, а стала её самым опасным изменением.

Дочь Вайреса Саэ’Вара — главы Императорского клана, холодного стратега, императора, рядом с которым придворные вспоминают, что позвоночник нужен не только для поклона.

Дочь Риаша Саэ’Вара — военной силы Са’Рет, вспыльчивого кошмара для врагов и существа, которое однажды умудрилось спорить с медицинской капсулой, потому что та не выпускала меня после перегрузки.

Дочь Элиана Саэ’Вара — дипломата, интригана, красивой улыбки с ядом под ней и единственного существа во дворце, способного похвалить мой плохой план так, что я сама начинала подозревать подвох.

Близнец Арвейса.

Сестра Риэлана и Дайрена.

Хрупкая принцесса внутреннего дворца, если верить слухам.

Белая змейка с фиолетовым ядом, если верить мне.

И я живу во второй раз.

Я не знаю, что именно произошло двадцать лет назад.

В двадцать пять я сильно заболела.

По рассказам — резко, страшно и неправильно. Температура, которую не удавалось сбить. Судороги. Нестабильность дара. Всплески тьмы, из-за которых часть дворцового медицинского сектора переводили в закрытый режим. Мама потом говорила об этом спокойно, слишком спокойно, а её хвост выдавал больше, чем голос. Отцы предпочитали не обсуждать те десять дней вообще. Братья первое время после моего пробуждения так часто появлялись у моей двери, что я предлагала им поставить там постоянный диван, раз уж они всё равно решили жить в коридоре.

Я пролежала в коме около десяти дней.

А когда очнулась, вспомнила прошлую жизнь.

Всё.

Не обрывки.

Не странные сны.

Не мрачный бред больного тела.

Всё, что происходило вплоть до казни моих родителей, братьев и моей собственной смерти.

Сначала я решила, что сошла с ума.

Это было почти утешительно. Безумие хотя бы оставляло шанс, что Са’Рет не падал, Аэл’Тар не горел, мама не умирала с моим именем на губах, Арвейс не гас внутри меня, а женщины не становились ресурсами в раэдарских гнёздах, мягких резиденциях, закрытых медицинских программах и камерах, где роскошь иногда пахла рабством сильнее грязи.

Потом детали начали совпадать.

Имена.

Слухи.

Будущие назначения.

Закрытые жесты Кхар’Раэна.

Слабые места договоров, которых ещё не существовало.

Я перестала искать красивое объяснение.

Не важно, кто или что подарило мне эти воспоминания.

Не важно, была ли это регрессия, сбой тела, милость Бездны или наказание за мою глупость.

Важно, что я получила второй шанс.

А значит, не имела права рисковать.

Последние двадцать лет после пробуждения я готовилась.

Первые годы были самыми тяжёлыми.

Не из-за обучения, не из-за боли, не из-за попыток снова собрать тело после болезни.

Из-за них.

Из-за живых.

Сидеть за одним столом с Дайреном, пока он спорит из-за последнего сладкого пирожного, и видеть, как он падает на чёрный пол.

Слушать спокойный голос Арвейса и чувствовать в груди фантомный разрыв близнецовой связи.

Позволять Элиану поправлять мне рукав и не отдёргиваться, потому что в памяти его пальцы были в крови.

Спорить с Риашем о тренировках и не кричать, что если я снова ошибусь, он умрёт.

Обнимать маму и не вцепляться так крепко, чтобы она всё поняла без слов.

Они замечали перемены.

Конечно, замечали.

Отцы стали тише рядом со мной. Братья осторожнее. Арвейс несколько раз пытался протянуться глубже по связи, но я уже научилась закрывать самые страшные слои. Он чувствовал боль, страх, усталость, ненависть, но не видел причины.

Даже мой близнец ничего не заподозрил.

И это было одновременно победой и ещё одной виной.

bannerbanner