Элита

Глава 1. Нулевая степень

Я вхожу в главные ворота Университета магических искусств «Аскан» с одним чемоданом, пачкой поддельных документов, записывающим амулетом и кристаллом-мемором на цепочке.

Чемодан куплен в комиссионном магазине за восемь пенсов. Амулет, улавливающий голоса на расстоянии до тридцати футов, я сделала сама — три месяца вечеров, спалённых пальцев и инструкций из подпольной библиотеки. Кристалл-мемор, запечатлевающий образы, нашла в мусорном баке у мастерской артефакторов и восстановила за две недели. Документы делал знакомый фальсификатор за сорок крон — всё, что я скопила за год работы в ночной таверне.

Фотографии у меня нет. Ни одной. Сгорела в пожаре вместе с детским домом, когда мне было двенадцать. Лицо Стеллы я помню только так — с закрытыми глазами в морге. Бледное, спокойное, будто она просто уснула. Если бы не ровная полоса на шее и не нож в её собственной руке.

Ей было восемнадцать. Младшая сестра. Моя кровь.

Она мечтала об «Аскане» с четырнадцати лет. Смотрела на студентов в форме, когда они заходили в кофейню, где я работала по ночам. «Посмотри, Элеонора, у них даже пуговицы с бриллиантами. Они живут в другом мире. Я хочу туда. Я хочу быть как они». Она не хотела денег. Она хотела принадлежать. Чувствовать себя частью чего-то большого, красивого, правильного. Там, где никто не называет тебя «мусором».

Я работала на трёх работах, чтобы оплатить ей репетиторов, вступительные экзамены, форму, учебники, проживание. Ей дали место по программе для талантливых сирот — скидку девяносто процентов, но остальное платила я. Каждую крону, каждый пенс. Не спала, не ела, но Стелла поступила. Я помню тот день — она кружилась по нашей съёмной комнатушке, кричала: «Я сделала это, Ава! Я буду учиться с ними!». Я улыбалась и думала, что всё было не зря.

Она продержалась один курс.

Её нашли в подвале старого корпуса в конце учебного года. Сидящей на полу, прислонившись к стене. В правой руке — ритуальный нож с зазубринами, которым она якобы перерезала себе горло. Рядом — лист пергамента с одной фразой, написанной её почерком: «Я больше не могу быть среди них».

Магическая полиция сказала: «Самоубийство на почве академической неуспеваемости и психического расстройства».

Чушь. Стелла была отличницей. Она сияла, когда говорила об учёбе. И нож она держала левой рукой, хотя была правшой. И рана шла не слева направо, как при самоубийстве, а справа налево — её кто-то перерезал горло сзади. Я видела отчёт, который мне передал подпольный маг, работавший в морге. Настоящий отчёт, не тот, что дали полиции. Там были пометки: «Орудие не соответствует характеру раны», «Положение тела неестественное», «Записка могла быть написана под диктовку».

Убийство. Замаскированное под суицид.

Я не поверила.

И вот я , Элеонора Митчел, здесь. Под чужим именем, с чужой биографией. Ирис Фостер, девятнадцать лет. Сирота из приюта «Новая заря». Благодаря взятке и сданным экстерном экзаменам за первый курс меня зачисляют сразу на второй курс Факультета теневой дипломатии и магического влияния. Туда же, где училась Стелла. К тем же сокурсникам, которые видели её каждый день. Которые, возможно, держали её в подвале. Магический потенциал средний.

Пять процентов мест в «Аскане» отдано таким, как я. Отбросам. Потому ,как считает ректорат, элита должна учиться «милосердию».

Милосердие здесь измеряется количеством плевков в спину.

Университет встречает меня мраморными колоннами, статуями древних магов с выбитыми глазами и вывеской: «ASCAN — HIC VERITAS ET HONOS». Здесь правда и честь. Я усмехаюсь. Честь. Забавное слово для места, где детишки императорских советников, глав региональных земель, главы тайной канцелярии и магов верховного ранга пропитаны мерзотной ложью и чувством собственного превосходства.

Архитектура давит. Высокие своды, витражи с битвами, мраморные полы, отражающие небо. Всё здесь кричит о деньгах. Даже воздух пахнет дорогими благовониями и потом страха — страха тех, кто не вписывается.

На ступенях главного корпуса толпа. Все в форме: тёмно-синие блейзеры с серебряным гербом, белые рубашки. У богатых — золотые запонки, часы за сотни крон, стрижки из лучших салонов. У меня — застиранная рубашка, дешёвые туфли.

Я сливаюсь с серым камнем. Как и планировалось.

— О, смотрите, корм для акул пожаловал, — раздаётся звонкий голос.

Блондинка с ядовито-розовой помадой. Лейла Вэйн. Дочь главы тайной канцелярии. Королева университета. Та, кто «дружила» со Стеллой. Рядом вторая — Тиффани Кросс. Дочь императорского советника по магической безопасности. Её отец лично закрыл дело Стеллы как самоубийство.

— Как тебя зовут, нищебродка? — спрашивает Тиффани.

— Ирис Фостер.

— Ирис, — тянет Лейла. — Красивое имя. Для мыши.

Они хохочут. Я молчу. Улыбаюсь.

— Правило, нищебродка, — Тиффани приближается. — Первокурсники платят дань. Тридцать крон.

У меня есть ровно тридцать крон. Остатки того, что я не потратила на фальшивые документы. Я отдаю молча. Тиффани суёт конверт в сумку.

— Ты прошла первый тест. Но ты всё ещё мусор.

Они уходят. Я сжимаю ручку чемодана и чувствую во рту привкус их лжи. Лейла — тухлое масло и сталь. Тиффани — сладковато-приторно, как испорченный крем. Она что-то скрывает. Что-то о Стелле.

Я запоминаю оба вкуса. Я эмпат. Я чувствую ложь на вкус. Три года тренировок с подпольным менталистом превратили меня в живой детектор лжи.

***

Заселение в общежитие — отдельный круг ада.

Мою комнату выделили в восточном крыле для «социальных студентов». Обои ободраны, батарея чуть тёплая, в углу плесень. Двухъярусная кровать, продавленный матрас, запах сырости и чужого отчаяния.

Соседка уже там. Хлоя Бернс — полная, с прыщавым лицом, в очках с треснувшей дужкой, замотанной синей изолентой. Она жмётся к стене.

— Ты… ты Ирис?

— Да.

— Я Хлоя. Тоже по квоте. Из приюта. Ты не бей меня, пожалуйста…

— Я не бью. Я просто хочу спать и не лезть никому в поле зрения.

Хлоя выдыхает.

Я забираю нижнюю койку. На дне чемодана — дневник Стеллы. Маленькая тетрадь в кожаном переплёте, которую я нашла в её комнате после смерти. Прячу под матрас.

На последней странице — почерк Стеллы, дрожащий, будто она писала в темноте: «Они собираются в саду по средам. Если ты это читаешь, значит, меня убили. Найди их. Найди А.».

Кто этот А? Я не знаю. Пока не знаю.

***

Вечером в университете объявляют «Закрытую» вечеринку в честь начала учебного года. Вход только для избранных или по приглашению. Отбросов из социального крыла не приглашают. Это негласное правило, которое никто не озвучивает, но все знают. Но моя соседка приглашена. Зачем? Смеха ради? Ради того, чтоб устроить шоу и выставить её на посмешище? Пока я не понимаю.

Хлоя надевает единственное приличное платье — бледно-голубое, с чужого плеча. Она просит: «Ты не скажешь никому, что мы соседки? Они меня не пустят». Я киваю. Она уходит.

Я остаюсь одна. Сижу на подоконнике, смотрю на огни императорского сада, где сейчас собираются избранные. Слышу музыку, смех, звон бокалов. Там, среди детей генералов и советников, возможно, убийца Стеллы.

Натягиваю тёмную толстовку, вешаю на шею кристалл-мемор, прячу в карман записывающий амулет. Выхожу через чёрный ход.

***

Университет «Аскан» ночью — это лабиринт теней и магии. Старые корпуса, заброшенные теплицы, фонтан с чёрной водой, башня с призраком. Сад — огромная территория за главным зданием.

Я пробираюсь вдоль живой изгороди, держусь в тени. Музыка становится громче.

И тут я слышу крик.

Не радостный. Не пьяный.

Испуганный. Мужской, срывающийся на визг.

— Отпустите! Клянусь магией, я ничего не делал!

Я замираю. Осторожно раздвигаю ветки сирени.

В глубине сада, у старого фонтана, собралась группа. Человек пятнадцать. Стоят полукругом и смотрят вниз, на того, кто лежит на земле.

На коленях — парень. Полный, неуклюжий, в разорванной форме. Лицо залито кровью. Саймон Бирн. Социальная квота, как я. Я видела его днём — он ел в одиночестве в углу столовой, ни с кем не разговаривал.

Над ним стоят два рыжих брата. Одинаковые лица, одинаковые наглые усмешки. Райан и Руперт Гейл. Наглые и дерзкие мажоры. Такие же богатые, но не настолько, чтобы самим вершить суд.

В нескольких шагах, прислонившись к колонне, стоит Джаред Стоун. Сын главы региональной земли. Его отец владеет третью империи. Джаред — главный хищник в этом змеином гнезде. Высокий голубоглазый блондин. Он улыбается своей дерзкой улыбкой и попивает шампанское, как будто смотрит спектакль и он явно чувствует себя хозяином этого мира ну или как минимум хозяином этой ситуации.

— Говорят, ты ходил к декану жаловаться на меня, — лениво бросает Джаред.

— Нет! Я просто спросил про задание… — Саймон всхлипывает.

— Врёшь.

Райан бьёт Саймона ногой в живот. Тот падает, хватает воздух. Руперт поднимает его за волосы, ставит на колени.

— Засмотрелся на мою девушку? — говорит Руперт.

— Она сама ко мне подошла… — лепечет Саймон.

— Врёшь, червь.

Руперт размахивается для удара, но Райан перехватывает его руку.

— Погоди. — Райан наклоняется, сжимает лицо Саймона пальцами, вдавливая кожу в зубы. — Ты вообще понимаешь, с кем связался, нищеброд? Ты хочешь такой же участи, как у Стеллы?

У меня перехватывает дыхание. Стелла. Они произнесли её имя. Вслух. При толпе. Голос Райана — спокойный, почти будничный — звучит так, будто смерть Стеллы — это просто рядовой случай запугивания.

Руперт бьёт Саймона головой о край фонтана. Раз. Другой. Кровь течёт в воду, расходится алыми нитями.

Лейла подходит ближе, снимает туфлю и бьёт каблуком по пальцам Саймона. Хруст. Крик — такой, что у меня закладывает уши.

— Хватит, — говорит Тиффани, не отрываясь от зеркальца. — Испачкаешься.

— Весело же, — смеётся Лейла, надевая туфлю.

— Он никому не нужен, — добавляет Тиффани. — Даже мать не подала заявление в прошлый раз. Никто не подал.

Рыжие братья подхватывают Саймона под мышки. Он уже почти без сознания.

Я подношу кристалл-мемор к глазам, активирую тихим словом. Кристалл теплеет — он запечатлевает сцену: кровь на белом мраморе, рыжие братья, Саймон на земле. Потом включаю записывающий амулет — вибрация, пошла запись.

Я делаю шаг вперёд. Из кустов. Прямо к ним.

Но рука, невидимая в темноте, хватает меня за локоть. Дёргает назад. Я падаю в сирень, кто-то зажимает мне рот.

— Тихо, — шепчет голос. Низкий, спокойный. — Не лезь. Они убьют тебя.

Я вырываюсь, поворачиваю голову.

Он сидит на корточках рядом, скрытый тенью старой ивы. Я вижу его лицо — белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные волосы, глаза цвета тёмного янтаря. Идеальные черты, как у статуи. Он не похож на тех, кто стоит у фонтана. В нём нет жестокости. Только напряжение, как у зверя перед прыжком.

— Отпусти! — шиплю я.

— Если ты выйдешь, умрёшь. И его не спасешь. Сиди.

Он отпускает меня, встаёт. Отряхивает колени. Поправляет манжеты. Делает глубокий вдох.

И выходит из кустов.

Я вижу, как он идёт к толпе. Не торопясь. Плечи расправлены, голова поднята. Он не кричит, не зовёт. Он просто появляется, и этого достаточно.

Все замолкают.

Даже Лейла опускает лицо. Даже Тиффани убирает зеркальце. Даже рыжие братья замирают с Саймоном на руках. Джаред поднимает бровь, но не улыбается.

— Кэмерон, — говорит Джаред. — Не порти вечер.

— Я не порчу, — голос у него низкий, ровный. Без угрозы, но в нём слышится железо. — Я заканчиваю.

Он подходит к фонтану. Останавливается в двух шагах от Джареда. Они почти одного роста, но Кэмерон кажется крупнее — за счёт плеч, разворота корпуса, той уверенности, которую не купишь за деньги.

— Райан, Руперт, — говорит он, даже не глядя на близнецов. — Отпустите парня. Живо.

Близнецы переглядываются. Сжимают кулаки. Но не спорят. Они его боятся. Все его боятся. Или уважают. Или и то, и другое.

Саймон сползает на землю.

Кэмерон переводит взгляд на Джареда. Говорит тихо, но я слышу каждое слово — амулет записывает.

— Зачем тебе это, Райан? Твой отец и так греет для тебя местечко. Твоя мать купит любую должность какую пожелаешь. Ты уже выиграл по рождению. Зачем калечить тех, кто и так ниже тебя?

— Ты портишь вечеринку, Рид.

— А ты портишь репутацию университета. Представь, что завтра эта история попадёт в газеты. «Сын Блэквуда избивает социального студента до полусмерти». Твоему отцу не понравится. Особенно перед выборами в Совет. Ты всех нас подставишь и запорешь наше будущее, если это выйдет за пределы этой Академии. Особенно после недавней шумихи. Ты за это сможешь ответить?

Райан бледнеет. Он знает, что Кэмерон может это устроить. У него есть связи в прессе, есть люди, которые напечатают что угодно.

— Ладно, — цедит Джаред. — Забирай своего червя. Но это не последний раз.

— Знаю, — Кэмерон улыбается. Ледяной, спокойной улыбкой, которая не касается глаз. — Поэтому я буду следить.

Он поворачивается к Саймону, протягивает руку, помогает встать. Саймон шатается, но держится.

— Иди в медицинский кабинет. Скажи, что упал с лестницы.

Саймон кивает и, прихрамывая, ковыляет прочь. Толпа расходится, музыка начинается снова.

Кэмерон остаётся у фонтана один. Смотрит на кровь на мраморе. Потом разворачивается и идёт прямо в кусты — туда, где я сижу.

Я замираю. Он находит меня мгновенно.

— Выходи, — говорит он. Уже не приказ. Приглашение.

Я вылезаю из сирени, отряхивая листья. Он смотрит на меня сверху вниз. Взгляд изучающий, но не злой. Он видит мои дешёвые кроссовки, потёртую толстовку, кристалл-мемор на шее. И всё равно улыбается — уголками губ, мягко.

— Ты новенькая?

— Ирис Фостер, — говорю я. — Второй курс. Квота.

— Ирис, — он кивает, пробует имя на вкус. — Красивое.

В его голосе нет снисхождения. Он говорит со мной как с равной. Это странно. Я не привыкла к такому.

— Спасибо, — осторожно отвечаю я. — А ты… ты Кэмерон Рид, да? Президент студенческого совета?

— Просто Кэмерон, — он протягивает руку. — Не бойся меня. Я не кусаюсь.

Я пожимаю его ладонь. Тёплую, сухую, сильную. На тыльной стороне — татуировка: маленький компас.

— Ты смелая, Ирис, — говорит он. — Или глупая. Хотеть выбежать к ним, когда они избивают человека. Это могло плохо кончиться.

— Но они его почти убили.

— Почти — не значит убили. Я бы не дал.

— Откуда мне знать?

Он усмехается. Не холодно, а почти по-дружески.

— Потому что я здесь. Потому что я всегда здесь, когда это случается. Это моя работа — следить, чтобы они не зашли слишком далеко.

— И как часто это случается?

Он не отвечает. Только вздыхает.

— Чаще, чем хотелось бы. — Он смотрит в сторону фонтана, где уже убирают пятна. — Джаред и его компания думают, что им всё позволено. Так вышло, что у меня есть чуть больше власти и чуть меньше желания смотреть на избиения. Вот и весь героизм.

Я смотрю на него. Ищу ложь. На вкус — слабая горечь, как от горького шоколада. Он не лжёт, но не договаривает. Что-то скрывает.

— Тв спас его, — говорю я. — Это не мало.

Он молчит и смотрит прямо в глаза.

— А что насчёт той девушки? — спрашиваю я. Как можно безразличнее. — Стеллы? Рыжий сказал: «как Стелла». Что с ней случилось?

Лицо Кэмерона меняется мгновенно.

Глаза становятся холоднее. Улыбка пропадает. Челюсть сжимается. Он выглядит так, будто я ударила его по лицу.

— Откуда ты знаешь это имя? — голос уже не мягкий. В нём металл.

— Я услышала. Райан сказал: «хочешь такой же участи, как у Стеллы». Я просто хочу понять. Что здесь происходит? Кого ещё могут убить?

— Её не убили, — говорит он резко. — Стелла Митчелл покончила с собой. Перерезала горло в подвале. Оставила записку.

— И ты веришь в это?

— Я верю в факты. Факты таковы: её дело закрыто. Об этом не говорят. Это боль для всех, для всего университета. Поэтому не нужно в это лезть, Ирис. Поняла?

— Поняла, — говорю я.

Кэмерон смотрит на меня ещё секунду. Потом его лицо снова становится доброжелательным. Он словно надевает маску.

— Иди в общежитие, Ирис. Завтра первый учебный день. Восемь утра, магия воздействия, профессор Кракен. Он старый, опасный. Не смотри ему в глаза. И старайся не выделяться.

— Откуда ты знаешь моё расписание?

Он улыбается. Почти тепло.

— Я президент студенческого совета. Это моя работа — знать всё о студентах. Особенно о тех, кто учится в моем классе.

Он уходит. Широкими шагами, не оборачиваясь.

Я остаюсь одна.

Амулет в кармане всё записал. Каждое слово.

Я возвращаюсь в комнату. Хлоя ещё не вернулась. Сажусь на кровать, выключаю амулет, перематываю запись. Голос Кэмерона: «Её дело закрыто. Не нужно в это лезть». Горечь. Ложь.

Достаю кристалл-мемор — застывшая сцена: фонтан, кровь, рыжие братья. Улика.

Прячу всё под матрас.

Сегодня первый день. Я услышала имя Стеллы из уст рыжих братьев. Я записала слова Кэмерона Рида. Я запечатлела улику на кристалл.

Я найду тех, кто сделал это с тобой, обещаю, сестрёнка.

Визуал к главе 1.

Глава 2. Первый учебный день

Раздался удар колокола. Первый день занятий в Университете «Аскан» открывается торжественной линейкой в главном дворе.

Я одеваюсь быстро, почти на ощупь — пальцы ещё помнят вчерашнюю дрожь после вечеринки в саду, после голоса Кэмерона, после записи на амулете. Форма факультета теневой дипломатии сегодня сидит как броня: тёмно-синий блейзер с серебряными змеями на гербе, белая рубашка, серая юбка до колена. Туфли те же, потёртые, но я начистила их вчера перед сном — единственная дань уважения к месту, которое должно стать моим полем боя.

Прячу амулет и кристалл-мемор в потайной карман, который сама пришила к подкладке. Дневник Стеллы остаётся под матрасом. На сегодняшний день это самое безопасное место.

Хлоя возится с мантией целительского факультета — белой, с зелёной каймой, — никак не может застегнуть пряжку на плече.

— Ты идёшь? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— Да, боюсь опоздать. Говорят, ректор сегодня объявит что-то важное. — Она замирает перед зеркалом. — Ирис, как ты думаешь, я выгляжу как настоящая целительница?

— Ты выглядишь так, будто готова спасать жизни. Этого достаточно.

Хлоя улыбается, но тревога не уходит из её глаз.

Выходим вместе.

***

Главный двор «Аскана» вымощен чёрным камнем — базальтом, привезённым из-за Штормового моря. Говорят, он впитывает магию, не давая студентам использовать скрытые артефакты во время линеек. В центре — статуя основателя университета, первого теневого советника двенадцати империй, человека без имени, которого в документах называли просто «Архитектор». Его лицо скрыто капюшоном, в руке — свиток и кинжал. Символ того, что знание и смерть всегда рядом.

Флаги всех двенадцати империй свисают с балконов главного корпуса. Полторы тысячи студентов замерли в идеальном порядке — факультеты выстроены по ранжиру, отработанному десятилетиями. Впереди — теневые дипломаты, наше серебряное шитьё сверкает даже в пасмурный день. За нами — целители, белые мантии с зелёной каймой. Дальше — боевые маги, артефакторы, казначеи, историки магии, дипломаты общего профиля и другие.

Я в первом ряду, хотя и стою с краю. Мои сокурсники — Лейла, Тиффани, Джаред, рыжие братья, Кэмерон — все они левее. У каждого из них в роду как минимум один императорский советник. У меня — родовое проклятие быть сиротой. Но форма даёт мне право стоять здесь, и я не отступлю.

На возвышение поднимается ректор Соландер.

Лоркан Соландер— мужчина лет сорока пяти, не старше. Высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица, которые могли бы украсить монету, если бы монету чеканил дьявол. Тёмные волосы с серебряной прядью у виска — единственная уступка возрасту. Глаза цвета стали — холодные, цепкие, с хитринкой. Прямой нос, волевой подбородок, но главное — улыбка. Широкая, ослепительная, с идеальными белыми зубами, которая растягивает его лицо от уха до уха. В ней нет ни капли тепла. Только самолюбование, только показная щедрость, только расчёт. Такая улыбка бывает у картёжников, которые только что сорвали банк, и у ловеласов, которые считают победы на утро после.

Он носит не мантию — строгий чёрный сюртук с серебряным гербом университета на воротнике. Никаких звёзд, никакой вычурности. Он выглядит как человек, который не нуждается в атрибутах власти — власть и так течёт в его жилах. И при этом он выглядит как тот, кто каждую ночь меняет компанию, как перчатки.

Слухи о нём ходят по двенадцати империям. Говорят, он был теневым советником трёх императоров, прежде чем согласился возглавить «Аскан». Говорят, он лично сверг правителя из малых королевств, когда ему было двадцать пять. Говорят, у него нет семьи — зато есть любовницы в каждом крупном городе и внебрачные дети, разбросанные по всем империям. И кто-то из этих детей, возможно, стоит сейчас в рядах студентов под тайным именем, не зная своего отца. Или зная.

Я не знаю, что из этого правда. Но когда его взгляд скользит по рядам студентов, мне становится не по себе. Он смотрит так, будто видит каждого насквозь — всю ложь, всю правду, все тайны. И при этом улыбается своей идиотской стальной улыбкой, которая не сулит ничего хорошего.

По правую руку от него — мадам Бриль, правая рука ректора, второй человек в академии. Женщина лет пятидесяти, грузная, с пышными формами, которые обтянуты тёмно-бордовой мантией с золотыми кистями. На голове — дурацкая кичка, расшитая бисером, похожая на кокошник провинциальной купчихи. Лицо заплывшее, маленькие глазки-бусинки, подбородок второй. Когда она дышит, её грудь колышется, и кажется, что сейчас лопнет пуговица на вороте. Она смотрит на студентов с брезгливостью, как на тараканов. Говорят, она ненавидит социальных студентов больше всего на свете.

— Студенты, — голос ректора низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, которая заставляет слушать. — Вы прошли жесточайший отбор. Десять тысяч абитуриентов на триста мест. Вы — лучшие. Но «лучшие» в «Аскане» означают только одно: вы — ничто по сравнению с теми, кто закончил этот университет до вас.

Пауза. Ветер колышет флаги.

— Здесь не учат морали. Здесь учат побеждать. Теневые советники не имеют права на ошибку. Университет не даст вам второй попытки. Императоры не прощают провалов. Тайная канцелярия не знает слова «помилование».

Он делает короткий шаг вперёд. Тень удлиняется, накрывая полторы тысячи человек. Улыбка становится шире.

— Ваше прошлое не имеет значения. Ваши родители, ваши титулы, ваши долги — всё это остаётся за воротами. Здесь вы начинаете с чистого листа. Здесь вы либо станете теми, кто правит миром, либо превратитесь в тех, кто на него работает. Выбор — за вами. А у меня есть ещё одна новость.

Он выдерживает театральную паузу.

— В этом году университет открывает программу обмена с академиями восточных империй. Лучшие из лучших отправятся на год за Штормовое море, чтобы перенимать опыт тамошних теневых советников. Мест — пять. Бороться будут не только знания, но и умение выживать. Потому что восточные академии не знают пощады.

Мадам Бриль поднимает руку. Её голос — противный, скрипучий, будто кошки скребутся по стеклу:

— Ректор сказал главное. Запомните: те, кто не тянет, покидают «Аскан» без права восстановления. А те, кто тянет, получают всё. — Она обводит взглядом толпу и останавливается на мне. — Особенно это касается квотников. Не позорьте университет.

Ректор улыбается своей стальной улыбкой и уходит. Мадам Бриль, пыхтя, семенит за ним. Студенты расходятся.

Я слышу шепот сзади:

— Соландер сегодня в ударе. Слышал, он вчера избавился от очередной любовницы?

— У него их сотни. Зачем ему одна?

— Какой мужчина…

— Не мечтай. У него была любовница, студентка. Говорят, она исчезла.

— Исчезла или умерла?

— Разница?

Я запоминаю этот разговор и иду к мемориальной доске Стеллы.

***

Третий этаж главного корпуса. Коридор с высокими стрельчатыми окнами, через которые льётся холодный утренний свет. Доска висит между портретами двух бывших ректоров — как напоминание о том, что даже лучшие могут уйти раньше времени.

Я сворачиваю за угол — и замираю.

Вокруг доски — море цветов.

Хризантемы, розы, лилии, полевые астры, гладиолусы, пионы, гвоздики, даже несколько экзотических орхидей, которые явно привезли из оранжереи факультета ботанической магии. Целые охапки, разложенные аккуратными букетами. Засушенные и живые — в вазах, в бумаге, просто на камне. Свечи — десятки свечей, оплывших и новых, белых и красных, высоких и низких, некоторые ещё горят, озаряя лицо Стеллы на маленькой гравировке. Игрушки — плюшевые кролики, медвежата, фарфоровые ангелы, ручная кукла в платье целителя, маленький деревянный меч. И записки — сотни записок, сложенных в треугольники, конверты, просто клочки бумаги, придавленные камнями.