Тернистый путь к свету. В терниях судьбы семейства Россер

Отношения Уэйна и его жены было невозможно назвать счастливыми, они не были наполнены гармонией и любовью. Она тянулась к нему, но он был неподступный, холодный и пугающе безразличный к ней. И сейчас, когда она пришла к нему, явно выражая заботу и обеспокоенность, он воспринимал это не более чем как навязчивость.

Уэйн поднялся с кресла и бросил на неё взгляд. Арлайз стояла у окна и вглядывалась куда-то в туман.

– Тебе не скучно здесь? – спросил вдруг Уэйн, и жена обернулась к нему через плечо:

– Удивлена твоим вопросом.

– Ты была когда-нибудь в Лондоне? Хотя, если бы была, то не была бы удивлена моим вопросом. Согласись, тут всё скучно и пусто. Что может нам предложить жизнь в такой глуши?

Уэйн выглянул в окно, удивляясь плотности тумана. Словно на склоны Сноудона кто-то с неба разлил густое молоко. Где-то там за туманом скрываются небольшие каменные домики арендаторов, они уходят вниз по крутому склону и перерастают в небольшую деревню в низине. Там же, чуть дальше, стоит небольшая скромная церковь. И более никаких развлечений здесь, если посещение церкви в принципе можно назвать чем-то увлекательным.

– Всё тебе здесь не нравится. И погода, и скука. Но разве можно так говорить про родной дом? – Арлайз смотрела на мужа без каких-либо эмоций в глазах. Не читалось в её взгляде ни удивления, ни осуждения, ни злости.

Уэйн глянул на неё и горько улыбнулся, поражаясь тому, что его жена словно и не способна на эмоции. Она непроницаемая, а если вдруг и заглянуть в её глубины, то должно быть и пустая, а он скучал по эмоциональности и жару другой женщины.

– Можно, когда твой дом становится твоей тюрьмой. – Уэйн отошёл от окна. – Ох, я бы хотел уехать отсюда и никогда не возвращаться! Вот только я связан по рукам и ногам браком с тобой. Свернуть бы тебе шею!

Новоиспечённая миссис Россер не стала ничего отвечать. Она продолжала смотреть в пустоту тумана, но Уэйн и не нуждался в её ответе. Он бросил короткий взгляд в её сторону и вышел из комнаты. Когда он оказался в коридоре первого этажа, то почувствовал отвратительное напряжение внутри, а в голове промелькнуло: «Как же я её ненавижу!».

3 глава. Сокровенная ложа золотого плода

Нерис-Хаус ничуть не изменился за время отсутствия Руни. Никто не спешил пробраться внутрь – окна были всё так же забиты досками, а дверь плотно закрыта на тряпку, чтобы её случайно не открыл ветер. Оглядывая серые стены здания, Руни предположила, что особняк интересен жителям Лондона только в ночное время, когда можно было бы пощекотать себе нервы легендами о привидениях или, обманывая свои глаза темнотой, увидеть Нерис-Хаус таким, каким он был ещё до войны.

Руни поспешила пройти внутри, и не успела она задуматься о своей печатной машинке и найденном сундуке, как желудок её стянуло от голода. В её сумке, завёрнутый в платок, всё ещё лежал её завтрак, и она решила его доесть. Она вошла в рабочий кабинет своих родителей, поставила сумку на стол и открыла её.

Завтрак потерял всю свою привлекательность и остыл, но это всё ещё была еда, и Руни не стала задавать себе лишние вопросы: не успело ли всё это испортиться, не станет ли ей плохо, или же не стоит ли оставить хоть что-то из имеющегося на утро? Откинув все мысли на задний план своего сознания, она рассматривала оконные откосы, остатки деревянных рам и тщательно жевала еду. В какой-то момент она вдруг задумалась о том, что у неё совершенно нет воды, и почувствовала, как от жажды сжимается её горло.

Соль в сосисках и жареных яйцах иссушила её рот, и Руни невольно облизнула губы, в надежде, что у неё ещё не началось обезвоживание. В голове появилась идея, но Руни плохо понимала, стоит ли её реализовывать. Она стояла у окна, разглядывая доски и спрашивая себя, действительно ли она хочет пить, но ответ ей был очевиден. Она перевела взгляд на каминную дыру, там всё так же лежало письмо от Уэйна. Руни планировала его сжечь совсем позабыв, что ей нечем разводить огонь, а, значит, и воды ей не видать.

За Нерис-Хаус находился небольшой колодец, но Руни ни разу в жизни им не пользовалась, так как особняк был подключён к водоснабжению, и сейчас она бы не осмелилась пить воду из него предусмотрительно её не вскипятив. Именно поэтому Руни убрала платок обратно в сумку, сглотнула густую слюну и вновь выглянула в окно. У неё имелись спички и письмо Уэйна, но этого недостаточно, чтобы вскипятить воду, её даже набрать было некуда.

Как тяжело и одновременно радостно было вновь находиться дома. Нерис-Хаус, определённо, был лучшим местом на свете, несмотря на то, в каком состоянии был особняк, но при этом Руни понимала, сколько сил, времени и средств ей необходимо, чтобы обитель с белыми стенами вновь стал главной гордостью Россер. Особенно тяжело Руни было думать о розовой гостиной. За всё время с момента приезда она ни разу не вошла в эту комнату. Причина была одна – видеть изуродованную, разграбленную комнату, которую с особой нежностью обустроила её бабушка, а потом с трепетом поддерживала её мать, было невыносимо сложно. Ни одна другая комната в доме не была так дорога Руни.

Но сквозь мысли о гостиной, вдруг проявилась одна, настолько яркая идея, что Руни невольно обернулась обратно к своему письменному столу.

Цокольный этаж, в котором располагалась кухня, был тёмным, но у Руни же есть свеча и спички, и она невольно озвучила свою мысль вслух:

– А вдруг ещё что-то есть? Какой-нибудь котелок!

После этого Руни открыла второй ящик комода и достала каминные спички со свечой, которые, как показалось Руни, и сами был не прочь такого путешествия. Быстрым шагом она вышла из кабинета, прошла через коридор и посмотрела вниз, лестница вела во тьму, и Руни предположила, что за годы подземные воды могли просочиться и заполнить этаж. По крайней мере, Руни уже ничему бы не удивилась.

Она зажгла свечу и медленно стала спускаться вниз, приглядываясь, не заблестит ли где-то в свете свечи водная поверхность.

Внизу было влажно, дышать здесь было тяжелее, чем этажом выше, но пол несмотря на это оставался сухим. Перед Руни вытянулся длинный коридор цокольного этажа – налево была кухня, а дальше комната, где когда-то хранился провиант, и несколько спален слуг. Свеча освещала пространство недостаточно, поэтому Руни пришлось ориентироваться ещё и на ощупь. Протянув руку, она нащупала немного влажную стену. На ней словно собрался конденсат, совсем тонкий слой влаги, словно утренняя росла на траве. Продвигаясь вперёд, она нащупала косяк двери в кухню и заглянула внутрь, протянув руку со свечой. Разглядеть помещение ей помогли и два узких подпотолочных окна.

Здесь ничего не изменилось. По крайней мере, так показалось Руни. В свете свечи показался большой разделочный стол, две деревянные табуретки, лохань, в которой мыли посуду и после подведения канализации. К ней была выведена металлическая труба, на которой поблёскивал моховик, которым перекрывалась вода. Дыра кухонной печи была главой кухни, когда-то в ней готовилось всё, что подавалось на семейный стол Россер. По левую сторону стояло несколько шкафов, и в стене прятался кухонный лифт, в котором еду поднимали в буфет, где всё красиво сервировали и подавали в столовой. Сейчас он, как предполагала Руни, уже не работал. По правую сторону стоял один простой деревянный шкаф, и более ничего. Тут так же было и до войны, и Руни невольно улыбнулась мысли о том, что хоть что-то в Нерис-Хаус не переменилось.

Пройдя глубже, Руни открыла шкаф, который стоял у левой стены, и, испытав огромную радость, нашла в нём несколько котелков и кастрюль.

Найти внизу дрова или уголь Руни не надеялась. В крайнем случае они сырые и не дадут огня, глядя в полумраке на котелок, который приглянулся ей больше всех, она задумалась о том, что ей не нужен и топор. Ветки у ближайших деревьев она может оборвать и руками. При этом она понимала, что готова заставить воду вскипеть теплом своих ладонь, лишь бы утолить начинающую сводить с ума жажду.

Отставив кастрюли, Руни взяла котелок, который можно было бы подвесить в печи и закрыла шкаф. Теперь нужна была древесина, и поэтому взяв свечу и оставив котелок на разделочном столе, Руни поспешила подняться обратно наверх.

За годы войны на заднем дворе особняка разрослось небольшое дерево, его можно было назвать подростком, и его ветки не успели набраться силами и крепостью, из-за чего перед Руни, которую мучила жажда, оно оказалось бессильно.

Когда девушка поднялась на первый этаж, она быстро затушила свечу, оставила её в своём кабинете и поспешила через дверь чёрного входа, через который когда-то в дом входили слуги, на задний двор. Руни даже не думала о том, какой вред наносит дереву, её преследовала только одна мысль – утолить жажду. Это была берёза, ветви её были тонкими, и Руни с лёгкостью смогла их обломить, ко всему их тонкость могла обеспечить и их быстрое разгорание. Слабость от обезвоживания ещё не успела наступить, а съеденные яйца и сосиски дали ей сил, поэтому совсем скоро получился целый ворох веток.

Греть воду Руни решила в кухне, там в печи есть крючок, на который можно повесить котелок, поэтому получившиеся дрова было необходимо отнести туда. Идти за свечой Руни не стала, вполне хватило бы её памяти о количестве ступенек и расположения печи в кухне, поэтому она сразу направилась туда. Жажда заставляла её двигаться быстро, но и осторожность не спала, поэтому, спускаясь вниз по тёмной лестнице, Руни сначала нащупывая очередную ступень ногой, а только потом на неё ступала. Дверной проём в кухню Руни нащупала плечом, и завернув туда ориентировалась в тусклом свете, проникающем через грязные, помутневшие подпотолочные окна. Глаза её привыкли к темноте, поэтому сложностей никаких у неё это не вызвало. Пройдя к печи, она положила внутрь дрова, а после взяв котелок, направилась наверх.

Самое главное, что беспокоило Руни, это наличие воды в колодце и степень её чистоты. Колодец был построен очень давно, Руни могла бы сказать, что его скважина была выкопана значительно раньше, чем был построен Нерис-Хаус. Он напоминал древние английские колодцы, с колесом по которому вниз скользила цепь, на которой висела деревянная бадья. Перекладина же, на котором это кольцо весело, не крутилось, по примеру тех колодцев, которые обычно строили в деревнях. Край верёвки когда-то просто привязывался к колодцу и отвязывался, когда была необходимость опустить бадью вниз, но уже в XVIII веке технология была доработана, и верёвка крепилась к прокручиваемой рукоятке. Было достаточно сбросить бадью вниз, а потом поднять её, прокручивая рукоять, которая тянула цепь вверх по кольцу и накручивала её на своё основание, после этого бадья отставлялась на край колодца, а сам он закрывался двумя полукруглыми досками, которые защищали воды от дождя.

Выйдя к единственному возможному источнику воды, Руни осмотрела его. Снаружи он совершенно не изменился. Камень, из которого он был построен, не обрушился внутрь несмотря на то, что активно оброс мхом. Цепь в местах начала ржаветь, и Руни понадеялась, что она сможет выдержать тяжесть полной бадьи. Котелок был с круглым дном, поставить его было нельзя, но у колодца рядом была небольшая деревянная конструкция с металлическим крючком – всё для того, чтобы здесь можно было переливать воду в вёдра или котелки, и Руни подвесила его.

Теперь было необходимо собраться с силами и поднять крышки, которые закрывали дыру колодца. Они были большими, тяжёлыми, из толстых, плотных деревянных досок. Они были сбиты и стянуты металлическими жгутами, надёжная конструкция, ведь когда-то именно колодец был главным источником воды для жителей, когда-то звавшимся Сноудон, особняка.

Убрав мешавшую бадью – она болталась на цепи возле колодца, Руни взялась за ручки на крышках и потянула, но быстро поняла, что это так не работает. Стянуть их было невозможно, они словно дверцы были посажены на петли. Каждая полукруглая крышка поднималась, как открывается дверь, и Руни решила открыть каждую по очереди.

Взявшись за первую, она поняла, что либо крышки очень тяжёлые, либо петли заржавели, и открыть колодец так просто не удастся.

– Ах так?! Хочешь, чтобы последняя из нас погибла в попытках открыть тебя?! – крикнула на колодец Руни. – Открывайся, иначе я умру от жажды, глупый колодец!

И в этот момент дверца, за которую она тянула, двинулась и через секунду распахнулась, отталкивая от себя Руни, которая в результате повалилась назад. Но удержаться на ногах она всё же смогла, в последний момент ухватившись за каменный край колодца.

– Ох, спасибо! – выдохнула Руни и взялась за вторую дверцу.

Её открыть было в разы легче, так как ей уже ничего не мешало. На улице поднялся ветер, и Руни, которая до этого вспотела в связи с тяжестью дверец и огромным количеством приложенных сил, почувствовала холод по спине. Нужно было быстрее решать вопрос с водой, и она сбросила бадью вниз.

Раздался лязг металла – цепь поспешила вниз по кольцу и завертелась рукоять, а потом вдруг замерла – бадья упала в воду или же на дно сухого колодца. Чтобы узнать точно, теперь ведро было необходимо поднять, и Руни взялась за рукоять.

Что ни пришлось бы уже пережить девушке, но каждое новое испытание от жизни, казалось Руни чем-то невыносимо трудным. До этого, когда она с семейной четой Джонс и их сыном пыталась выжить в поместье её матери, воду с колодца всегда приносил Джон, но теперь он мёртв, никого из слуг у неё не осталось – теперь она совершенно одна, а девочек её происхождения никогда не учили урокам выживания, и физической силой они никогда не обладали, поэтому бадья, полная воды, казалась Руни тяжелее тонны, хотя если вспомнить уроки математики, которые были у Руни в детстве, на цепи сейчас висело не более двадцати пяти килограмм, хотя и это звучит не мало.

Ладони Руни горели, деревянная накладка на металлической рукоятке тянула кожу, устали плечи, но Руни продолжала тянуть бадью наверх. Истинный восторг испытала девушка, когда та появилась из дыры колодца.

Теперь рукоять необходимо было удерживать одной рукой, а другой – подтянуть бадью и поставить на край колодца. Это было той ещё задачей, так как руки Руни уже израсходовали все свои силы.

– Ох, пожалуйста-пожалуйста! – вслух произнесла Руни и навалившись всем своим телом на рукоять, потянулась правой рукой к бадье. Она схватилась за деревянный край ведра и потянула на себя – одно мгновение, и та уже стояла на краю колодца, и Руни отпустила рукоятку, которая перестала сопротивляться.

Следующим шагом было перелить воду в котелок. Бадья была тяжёлая, так как набралась полная, и Руни одновременно обрадовалась и раздосадовалась. Одна бадья – это два обычных ведра воды, а у Руни был один небольшой котелок, поэтому две трети бадьи Руни оказались не нужны. Надавив на бадью весом своего тела, Руни наклонила её над дырой колодца, и вода потекла обратно вниз.

– О, боже! Жажда сводит меня с ума! – Руни вдруг остановилась. – О чём я думаю? Почему бы мне не принести с кухни ещё пару кастрюль и запастись водой так, чтобы реже пользоваться колодцем, ведь это так тяжело! Точно. Бадья, подожди, я быстро!

После этого Руни бегом вернулась в дом и так же быстро спустилась по тёмной лестнице в кухню. Теперь Руни не думала про осторожность, не было больше страха упасть с лестницы, хотелось лишь как можно скорее утолить жажду, которая со временем и с затраченными силами становилась только сильнее.

В шкафу Руни достала две кастрюли и, не опасаясь того, что ей совершенно ничего не видно в темноте, поспешила обратно к лестнице. Она почувствовала, как пнула что-то на бегу, что-то ударилось о стену и испугано запищало. Это было что-то маленькое, и Руни была полностью убеждена в том, что это всего лишь мышь, а не крыса. Но думать об этом Руни не хотела, жажда сейчас была во множество раз сильнее, чем страх подвальных грызунов.

Быстрым шагом она поднялась наверх и вновь оказалась на улице. Бадья была тяжёлой, но Руни взяла себя в руки, собрала все остатки своих сил и, разлив воду по кастрюлям и котелкам, закрыла дыру колодца и оставила ведро. Самое сложное теперь было позади.

Кастрюли с водой Руни решила спустить вниз в последнюю очередь, с ними здесь всё равно ничего бы не случилось, а жажда уже была такой сильной, что язык прилип к нёбу – во рту не было ни капли слюны. Поэтому, взяв котелок, Руни направилась в кабинет. Забрав с собой свечу, каминные спички и достав из камина письмо от Уэйна, Руни пошла вниз. Всё это пришлось нести в одной руке, так как левой она несла котелок.

Зажгла свечу Руни уже внизу, поставила её на разделочный стол и с огорчением заметила, что пока пламя в печи не разгорится, света для того, чтобы чувствовать себя здесь комфортно, всё равно будет недостаточно.

Изломав ветви берёзы ещё сильнее, чтобы они были мельче и быстрее разгорелись, Руни подожгла письмо от Уэйна и подсунула его под дрова. Мехов у неё не было, поэтому она стала пытаться раздуть пламя самостоятельно, и скоро небольшой огонёк стал облизывать дрова и разгораться, и Руни подвесила над огнём котелок, который до этого висел на специальном крючке, на который обычно подвешивали уже нагретую воду.

Когда пламя активно разрасталось, а береза стала чернеть и потрескивать, Руни накрыла котелок крышкой и направилась наверх за кастрюлями. Они стояли всё там же и ждали её, поэтому взяв их как два таза – прижав кастрюли к бокам и обхватив их руками, Руни вернулась в кухню, где отставила их в сторону и закрыла крышками, чтобы в воде вдруг не утонула мышь или кто-то из населяющих подвал насекомых.

Только сейчас можно было сесть на деревянный табурет и перевести дыхание в ожидании, когда вскипит вода. Пламя, которое до этого было небольшим, так разрослось, что облизывало котелок с разных сторон, и Руни подумала, что переборщила с количеством дров, которые использовала за раз. Но от разгоревшегося пламени значительно светлее и теплее стало в кухне, и Руни испугалась, тянет ли труба дым наружу, или же по кухне медленно распространяется ядовитый газ. Вьюшка была выдвинута, и в комнате не было тяжёлого тумана, но Руни всё же решила выйти из дома и посмотреть, идёт ли дым из трубы.

Она направилась обратно к чёрному входу, так как именно с той стороны было лучше всего видно кухонную трубу, и, выйдя на улицу, подняла взгляд к крыше. Уже собирался закат, поэтому серую струйку дыма было прекрасно видно. Когда Руни вернулась назад, крышка котелка уже подпрыгивала, а вода шипела, вырываясь изнутри и касаясь разгорячённой поверхности кирпичной кладки печи.

– Отлично! – Руни использовала подол своего платья, чтобы не обжечь руку, и сняла котелок с крючка, после чего вернула его туда, где он висел совершенно недавно, давая вскипевшей воде остыть.

Пламя в печи успокаиваться не спешило, ещё оставались не прогоревшие дрова, ко всему у Руни остались берёзовые ветки, которые она всё ещё не кинула в огонь, поэтому девушка решила вскипятить всю воду, которую имела.

Перелив воду из кастрюль в большой котёл, она повесила его на огонь. Жара в печи и только начавшего ещё больше разгораться огня хватило бы и на него.

Дрова горели, трещали, распадались и превращались в угли, приятный мягкий жёлтый свет и тепло растекались по кухне, и она быстро поняла, что не одна – мыши подвала поспешили к ней присоединиться греться у огня. Но Руни не стала их отгонять, крыс здесь не было, а мыши не казались ей угрозой, ко всему она не чувствовала себя в таком случае в совершенном одиночестве.

Когда вода в первом котелке остыла так, чтобы Руни не обожгла себе рот, она достала небольшую металлическую кружку и зачерпнула ей воду. Теперь, наконец-то, она могла спокойно утолить свою жажду, и когда вода попала ей на язык, она не смогла удержать слёзы, которые ударили из её глаз.

Но плакать было нельзя. Не для трат не слёзы Руни прошла такой путь и добыла питьевую воду.

Залпом выпив кружку, она зачерпнула ещё и села на табурет. Вторую кружку она пила медленно, разглядывая пламя в печи. В её воспоминаниях вспыхнул огонь каждого камина особняка, включая в её комнате или же в спальне родителей. Вспомнилась мама, лежащая в постели, высокая подушка поддерживала её, чтобы ей было легче дышать. Она кашляла, пахло кровью, но она старательно скрывала этот запах ароматом роз.

– Розы, – вслух вздохнула Руни.

Когда-то в доме всё пахло сандалом и розами. Сандаловым маслом её бабушка, Нерис Россер, смазывала руки от сухости, всё, к чему она прикасалась пахло её ароматом, а её мама использовала розовое масло как духи, а позже, как способ перебить запах своего недуга. Но теперь в особняке ничего не пахло ими обеими, никакого запаха кроме сырости, плесени и затхлости. Никакой жизни в особняке, о котором Руни помнила так много хорошего.

И когда мысли о родном особняке, казалось, ушли на задний план её размышлений, её вдруг пронзила яркая эмоция. Не в силах сдержать её, она вскочила с табуретки и всмотрелась в рыжее пламя в печи. От письма от Уэйна не осталось совершенно ничего, нельзя было даже сказать, что из чёрных углей остатки берёзовых веток, а что – тонкий листок письма. Его уже не спасти, оно давно растворилось в памяти, Руни только сейчас, когда жажда отпустила и проявилось ясное сознание, поняла, что растопила печь с помощью письма от Уэйна Россер. Не так давно она считала его мёртвым, а теперь не знала, как отпустить его, как погасить мысли о нём, ведь они преследовали её, пусть она очень старалась не думать о нём.

Мысли о том, что теперь он женат и принадлежит другой женщине, были для Руни мучительны, и она пыталась в первую очередь концентрировать своё внимание на вопросах первой важности. Например, на том, как случайно не умереть от жажды или голода, ко всему ей крайне важно было восстановить особняк: в доме необходимо застеклить окна и поменять замки у входной двери. Но теперь, когда она поняла, что пожертвовала его письмом ради разведения огня, сердце её невольно сжалось от странной тоски. Во время войны она похоронила его, считала его пропавшим без вести где-то на западном фронте, но после встречи в Северном Уэльсе, отпустить его было мучительно сложно.

– Ох, Уэйн, – выдохнула она, – как же я тебя ненавижу.

Пламя стало стихать, когда вода и во втором котелке вскипела, и в итоге в дыре печи остались лишь тлеющие угли, из-за этого в кухне резко стало темно, и Руни зажгла свечу, которая всё это время стояла на разделочном столе.

На Лондон опустился поздний вечер, и оставаться в кухне Руни более не хотела. Жар спал, и быстро становилось холодно, поэтому перемешав угли и выпустив последнее тепло, которое в них осталось, Руни задвинула вьюшку, взяла свечу и направилась наверх. Дом спал и сегодня не пугал её, так как ветра на улице сегодня не было. Полный штиль, из-за этого дом не казался стонущим, не трещали половицы, только пугающая тень падала от Руни, но она не обращала на неё внимания: поднялась наверх и прошла в свою комнату. Сейчас было важно лечь и хорошо отдохнуть, выспаться в свою последнюю ночь перед выходом на работу.

Проснулась Руни рано, солнце ещё не полностью появилось из-за горизонта, и девушка подумала, что успеет не только собраться на работу, но и навестить перед первым днём миссис Хорсфорд. Она зажгла свечу и спустилась вниз, налила себе воды, чтобы утолить утреннюю жажду и обтёрлась влажной ветошью, чтобы провести небольшое подобие утреннего туалета. Еды в доме не было, и голод сжал желудок Руни, но думать об она не хотела. Переодевшись в другое своё довоенное платье, девушка накинула на плечо свою сумку и вышла из дома. Уже по выработанной последовательности действий, она закрыла дверь в дом на тряпку, зажав её между дверью и косяком, и направилась в сторону города.

Руни очень давно не видела Золотое яблоко, и предполагала, что этот особняк, подобно ей родному, тоже пострадал во время войны, но всё оказалось совсем не так. Дом её бабушки был словно готовая к замужеству невеста. Перед ним были ровные кусты отцветающих роз, два стоящих зеркально по обе стороны дерева обладали аккуратной, стриженой кроной, к главному входу вела дорожка, выложенная камнем. Каждое окно было целым, сверкало в солнечных лучах, словно набежавшая на берег волна. Покатистая крыша была выложена красной черепицей, а стены дома были выкрашены в нежный, едва улавливаемый жёлтый цвет. Четыре колонны держали треугольный фронтон, в котором было небольшое круглое окно. А периметр здания был украшен пилястрами с каннелюрами. Выглядело Золотое яблоко во много раз богаче чем Нерис-Хаус, но от этого его можно было назвать вызывающим, вульгарным, кричащим о чрезмерном богатстве своих хозяев. Это проявлялось в двух головах льва, которые смотрели на улицу со стен здания. Они были расположены в разных концах парадной стороны особняка, над окнами второго этажа. У дверей в дом с каждой стороны в нишах стояли две греческие девушки, которые словно искусительницы зазывали пришедшего гостя внутрь. А над ней было богатое украшение в виде разросшейся виноградной лозы, с некоторых ветвей которой свисали крупные грозди.