Тернистый путь к свету. В терниях судьбы семейства Россер

– Я думаю, она очень одинока, – тихо говорил мужчина, – ко всему, она же тебе сестра. Верно же, Эйра?

Девушка поджала вдруг задрожавшие губы, а потом увела глаза, чтобы мужчина не увидел накатывающиеся слёзы. Она не хотела ему отвечать, она лишь глубоко вдохнула, пытаясь вернуть ясность мыслям. А Уэйн и не давил на неё, ожидая, что она скажет ему что-то, когда будет к этому готова. Он сел на подлокотник кресла и стал разглядывать ковёр, пока Эйра боролась со слезами, которые пытались одолеть её.

– А я ведь даже не вышла с ней проститься, – виновно произнесла она, позволяя одной слезе всё же скатиться по щеке, – я была тогда так обижена её отъездом, что даже не задумалась о том, что она чувствовала в тот момент. Руни уехала только потому, что ты женился на другой. На её месте я бы тоже уехала, в ту же секунду, как на пороге появилась бы моя бабушка. Куда угодно и с кем угодно, лишь бы не здесь.

– Ты правда так думаешь? – спросил Уэйн, переводя взгляд на девушку.

– А ты думаешь иначе? – спросила Эйра, уже зная ответ. – Ты ведь не просто так написал ей то письмо.

– Ты знаешь, под каким давлением я нахожусь, – ответил ей брат, – я не могу принимать решения самостоятельно, отец никогда не даст мне вздохнуть с облегчением.

Эйра в ответ пожала плечами, и они обменялись горькими улыбками, но потом всё же девушка позволила себе тихий комментарий:

– Пока он жив.

В это время в малой гостиной расположились их родственницы: Мэйр, Катрин и Гвинет Россер. Они были заняты своим обычным женским делом – обсуждением последних новостей и сплетен. Мэйр рассказывала о своих планах на ближайшее будущее, связанное с образованием её сына, а Катрин, в свою очередь, делилась своими впечатлениями о недавней поездке в Портмейрен. Гвинет же внимательно слушала их, изредка вставляя свои комментарии и замечания, изредка отвлекаясь от чтения. Ко всему Катрин решила разбавить дневную скуку полусладким красным вином, из-за чего достаточно быстро охмелела и решила сменить тему на более животрепещущую.

– Какое счастье, что мы смогли избавиться от этой надоедливой мухи! – довольно произнесла Катрин.

– Я рада, что Уэйн теперь женат, а то я переживала, что ради этой барышни он будет готов отступиться от семьи! – согласилась Мэйр, а затем перевела взгляд на Гвинет, ожидая и её радости от отъезда Руни.

– Да, вы правы, – произнесла она менее заинтересовано, и женщины моментально перевели на неё вопрошающие взгляды. Они были очень недовольны тем, что Гвинет практически не выразила облегчения от отъезда их дальней родственницы, и требовали от неё объяснений, но Гвинет словно не замечала их. Она держала на коленях раскрытую книгу, явно увлечённая сюжетом, так как она не оторвалась от неё несмотря на то, что пыталась в этот момент поправить свою причёску.

– Моя дорогая, – начала Катрин, – когда поднята такая важная тема, ты обязана в ней участвовать, и выкладываться в полной мере. В конце концов, в нашей глуши так мало интересного, так хотя бы пообсуждать эту английскую выскочку. Видите ли, она решила, что сможет стать одной из Россер!? Ну разве тебе не смешно только от одной этой мысли? Ко всему очень хотела замуж за нашего брата. Она? Со своим-то происхождением?!

– Да, Руни очень интересный экземпляр, но смеяться над ней было веселее, когда она что-то говорила, её суждения так забавны, так оторваны от реальности, – Гвинет всё же оторвала взгляд от книги и посмотрела на женщин, растягивая губы в улыбке, – я помню, как она говорила о своей работе на заводе – это так смешно. Что она могла там делать?! Да и вообще, разве работа – это не дело мужчины? Руни следовало бы выйти замуж за директора этого завода, она была бы при финансах и у неё была бы уверенность в завтрашнем дне, ко всему, сколько ей лет – ей уже давно следовало задуматься о семье. А она, подобно мужчине, спасала мир!

Женщины переглянулись, ехидно улыбаясь, а Катрин сдерживалась, чтобы не засмеяться, но потом она вспомнила более интересную тему. Взяв с комода свой бокал с вином, она сделала щедрый глоток, поставила его обратно и обратилась к собеседницам.

– А ведь скоро воскресенье! – она ликовала, радуясь той мысли, которая вдруг её посетила. – Гвинет, мы с тобой обязаны пойти на службу – я заметила, как он смотрел на меня в прошлый раз. Я ему явно приглянулась.

– У него обет безбрачия, моя дорогая, – поспешила Мэйр развеять радость женщины, – поэтому, как бы ты ни была ему симпатична, он выберет верность Богу.

– Тётя, ты слышишь саму себя? – Катрин засмеялась, а Гвинет поспешила зажать губы рукой, чтобы не присоединиться к сестре. – Такого очаровательного священника я в покое не оставлю, он оставит сан ради моего очарования. Я в этом уверена. Как можно выбрать Бога, если выбор между мной и чем-то совершенно недоказанным?

– Поспешу тебе напомнить, моя дорогая, что ты замужем, и у тебя дети, – говорила Мэйр, не сохранив своего хорошего настроения.

– Ну и что? – искренне удивилась Катрин. – Большинство из нас вышло замуж без любви, а моему сердцу её очень хочется.

– Ты говоришь непростительные вещи, Катрин, тебе стоит убрать бутылку, пока ты не навлекла на себя гнев Божий, – строго говорила Мэйр, хотя плохо верила, как и все присутствующие, в данную возможность.

– Тётушка, перестаньте, – с улыбкой говорила Гвинет, – она шутит, не более того. Правда ведь, Катрин?

– Что же за шуточки?! – с обиженным видом говорила женщина. – Нет, я настроена крайне серьёзно. Я видела его взгляд, и я знаю, чего хочу. Ну, тётя, согласись, я ведь само очарование. Меня ни капельки не испортили ни брак, ни дети, я всё так же свежа и нежна, как и когда-то, и могу легко вызвать пожар в груди мужчины, увлечь его за собой, заставить отказаться даже от Бога ради ночи со мной.

– Ночь? – Мэйр усмехнулась. – Это всё, что тебе нужно? Кем ты считаешь себя? Падшей женщиной?

– Я считаю себя совершенством, способным расшевелить пламень чувств, – ответила Катрин.

Гвинет в ответ улыбнулась, не веря ушам, и заговорила:

– Неужели ты готова сломать этому священнику жизнь? – после своих слов она закрыла книгу, понимая, что сцена, открывающаяся перед ней, в много раз интереснее.

Катрин не поняла сестру:

– А как я ему её сломаю? Я лишь подарю ему возможность познать истинное наслаждение.

– Ты явно пьяна, – сделала вывод Гвинет, – тебе следует пройти к себе и лечь отдохнуть, пока твои губительные речи не услышал твой муж.

– Ох, нет, – Катрин была огорчена словами сестры, – давайте поговорим ещё немного! Например, об этой отвратительной Руни, которая посмела вскружить голову нашему Уэйну и, обманув его, пыталась выйти за него замуж. Какая наглость! Очень надеюсь, что в Лондоне у неё ничего не складывается. Гвинет, согласись со мной! У неё должно ничего не получаться. А если вдруг судьба вновь заставит её оказаться здесь, уверена, она будет рассказать вновь свои небылицы.

Катрин покачнуло, и Гвинет с Мэйр переглянулись. Они прекрасно понимали, что Катрин слишком много выпила. И если Гвинет могла себе позволить снять с себя ответственность за чрезмерную тягу к алкоголю своей сестры, но тётушка Мэйр понимала, что с неё будет спрос как с самой старшей в их компании. Потому женщина поспешила подняться из кресла, прошла к женщине и тихо произнесла, так словно в комнате был кто-то кому не следовало бы слышать её слова:

– Катрин, мы, конечно же, согласны с тобой насчёт нашей бывшей гостьи из Англии, но тебе стоит помнить о том, что ты же не она и должна не забывать о правилах приличия – тебе следует пройти к себе и лечь отдохнуть. Я могу распорядиться и слуги подадут тебе чай, он поможет быстрее прийти в чувства.

В этот момент раздался тихий стук в дверь, и она раскрылась. Уэйн, явно не ожидавший увидеть родственниц, сначала растерялся, но заметив, что его двоюродная сестра, прижатая боком к его тётушке Мэйр, раскраснелась не от жара в камине, а от опустевшей бутылки вина, невольно улыбнулся своим мыслям и медленно прошёл вглубь комнаты.

– Уже празднуете Мабон? – спросил он, оглядывая своих родственниц.

– Ну что ты, Уэйн, до него ещё дожить надо, – с улыбкой ответила Гвинет, пытаясь отвлечь его внимание с тётушки и сестры.

– Молчали бы вы, – Мэйр явно была недовольна поднятой темой, – мы хоть и кельты, но давно уже верим в Христа, и дьявольские праздники не отмечаем.

– Прошу прощения, тётушка, – Уэйн качнул головой, изображая небрежный поклон и при этом удивляясь нарочитой набожности тётушки, – но тогда я плохо понимаю, по какому поводу было открыто вино?

– Ты прав, что мы что-то празднуем, – неуверенным языком, но не с вызовом заговорила Катрин, – твоя ненаглядная здесь никогда более не появится, ведь ты уже женат на другой. Чем же это не праздник?

– Катрин, тебе лучше помолчать, – тихо прошипела Мэйр, но женщина обошла тётушки прошла ближе к брату. Её губы растянулись в ехидной усмешке, и она продолжила:

– Мы и открыли бутылку вина, отпраздновать то, что у этой английской ведьмы не получилось окольцевать нашего брата и наследника титула и замка, и земель. Ведь видит Господь, твой отец никогда бы не позволил, чтобы всё это досталось англичанке. Да и согласись же с нами, Уэйн, она тебе не пара.

– Я не удивлён, Катрин, никаких других слов от тебя я не ожидал, – явно скучая ответил ей мужчина.

Тётушка Мэйр, которая осталась стоять позади, тяжело вздохнула и перевела взгляд на Гвинет. Та сидела, зажав в руках книгу и просто наблюдала за открывшейся перед ней сценой. Обе не знали, как правильно поступить, ведь не могли же они отправить Катрин в спальню насильно.

– Тётушка Мэйр и Гвинет согласны со мной, – говорила женщина далее, – я вообще считаю, – в этот момент она мельком бросила взгляд на тётю и продолжила, глядя Уэйну в глаза, – что умри она во время войны ещё до вашего знакомства, все были бы более счастливы. По крайней мере, ты бы не узнал горечь несчастной любви…

Но последнее слово Катрин договорить не успела. Уэйн понимал, что худшее, что он может сделать в своей жизни – это ударить женщину. Он не смог бы себя простить, даже если бы этой женщиной оказалась кто-то из его двоюродных сестёр, но сейчас, оскорблённый до глубины души словами Катрин, он рывком двинулся в её сторону, и его тяжёлая рука схватилась за воротник её платья. Коротким и резким движением он подтянул её к себе, ткань затрещала, а женщина – взвизгнула. Откровенной агрессии со стороны брата она не ожидала, почему-то на самом деле она была переполнена уверенностью, что Уэйн ничего ей не сделает. Она ожидала, что он может лишь замкнуться, развернуться и уйти. По правде говоря, Уэйн так себя и вёл каждый раз, когда сёстры позволяли себе дёргать его и цеплять за живое, но Катрин не учла одного – последний раз подобное было ещё до того, как Уэйн ушёл на войну, и она не понимала, что перед ней стоит не чуткий юнец, каким он был когда-то, а возмужавший молодой человек. Осознание этого пришло к ней только с чувством страха, который Уэйн вызвал в ней в тот момент.

– Уэйн! – почти хором крикнули тётушка Мэйр и Гвинет, в ту же секунду кинувшись на помощь Катрин.

– Отпусти её, она просто пьяна и не ведает, что говорит, – взмолилась Гвинет, пытаясь заглянуть брату в глаза.

– Уэйн, не совершай ошибку, за которую придётся дорого заплатить, – спокойно, словно голос разума, проговорила тётушка Мэйр, и Уэйн, тяжело вздохнув, отпустил сестру. После чего всё же произнёс:

– Уйди с глаз моих долой!

Катрин же, понимая, что её более не держат, но при этом плохо осознавая, что же на самом деле произошло, молча, быстро поправив волосы, вышла из комнаты. Поражённая вспыльчивым нравом брата Гвинет поспешила за сестрой, бросив последний взгляд на тётушку Мэйр, в котором хорошо читалось: «Мне жаль, что всё так сложилось». Мисс Россер же почувствовала себя до ужаса уставшей, сцена, открывшаяся ей, совершенно её не порадовала. Тяжело вздохнув, она глянула на Уэйна и произнесла:

– Поправь воротник.

После этого, понимая, что чрезмерные эмоции лишили её сил, и ей стало сложно держаться на ногах, она вернулась в своё кресло. Уэйн же не спешил уходить. Суетливыми от переизбытка чувств движениями он поправил на себе одежду, пригладил волосы и пытался выровнять дыхание, но злоба всё ещё горела внутри него, не позволяя спокойно стоять на одном месте, и он обратился к тёте:

– Моим сёстрам более заняться нечем? – раздражённо спросил Уэйн. – Руни покинула нас достаточно давно, чтобы не поднимать разговоры о ней. Более того, подобного характера.

– Летние вечера нужны для того, чтобы вспоминать их зимой, так что думаю, мы ещё долго будем вспоминать Руни, – сказала Мэйр и подняла взгляд на Уэйна, который ходил перед ней словно тигр в клетке. Поведением своих родственниц он был очень недоволен, более чем, но и перечить собственной тёте он бы не осмелился. Катрин и Гвинет, приходящиеся ему двоюродными сёстрами, казались ему женщинами неуправляемыми, он бы назвал их теми ещё чудницами, если бы его попросили культурно о них отозваться, ведь их родственные отношения не позволяли ему в больших красках высказать своё мнение о их поведении. Да и с Мэйр ему приходилось успокаивать себя постоянным напоминанием, что она сестра его отца – мужчины, который полностью контролирует его жизнь.

– Нельзя делать вид, словно Руни единственное интересное, что произошло в этом году на склонах Сноудона, – проговорил он в итоге, – Руни не сделала нам ничего плохого, а жениться на ней когда-то я принял решение сам. Тогда я принадлежал самому себе, а Руни дала мне возможность почувствовать, какого быть свободным влюблённым мужчиной. В душе я всё тот же Клем Ирвинг, и я прошу это понимать.

Женщина подняла внимательный взгляд на племянника и заговорила:

– К сожалению для тебя, в нашем тихом месте редко случается что-то интересное, а тут приехала «англичанка» из самого Лондона, и рассказывала нам о родстве и о своей работе на заводе. Как часто подобное происходит в этих краях? Гвинет и Катрин ещё долго будут её обсуждать, а я буду с ними соглашаться, мисс Руни кажется им диковинным зверем, а мне – худшим вариантом женщины, которая могла бы владеть твоим сердцем.

– Вы говорите это только потому, что не можете не согласиться с моим отцом, – ответил Уэйн ей серьёзно, – я верю, что Гвинет и Катрин не понимают Руни, но причина этому одна – они не видели жизни вне Северного Уэльса. Но Вы, тётушка Мэйр, почему отказались принимать Руни такой какая она есть?

– Она может быть какой угодно женщиной, и вести ту жизнь, которая в полной мере её устраивает, – женщина отвечала размеренно, явно задумавшись о своём истинном отношении к Руни, – но рядом со своим племянником я бы хотела видеть валлийку, женщину нашего круга, ту, которая разделяет взгляды нашего общества. Руни человек извне, какой бы она ни была, первопричина того, что никто её здесь не принял в том, что она англичанка. Английских леди, как и джентльменов, тут не особо жалуют, и ты сам знаешь по каким причинам.

– Она часть семьи Россер, у нас общие предки! – в страстях сказал Уэйн, но успел остановиться прежде, чем позволил себе что-то непростительное. Сжав за спиной руки в кулаки, он глубоко вдохнул сквозь зубы, понимая, что Мэйр молчит только потому, что даёт ему возможность вернуть контроль над своими эмоциями.

– Возможно, Вы правы, тётя, ведь она родилась и выросла в Лондоне, – заговорил он спокойно, – и она воспитана в соответствии с требованиями английского общества, но, если бы мы были готовы принять её, мы бы всё ей объяснили и рассказали. Она бы осталась жить здесь, потому что стала бы частью нашего общества.

Мэйр Россер поджала губы, кивнула, а затем закрыла глаза, явно сдерживаясь, чтобы не сказать своему племяннику в грубой форме, насколько же он глуп. Своими тонкими сухими пальцами она сжала подлокотник кресла, в котором сидела, а потом раскрыла глаза и вновь посмотрела на племянника:

– Она бы здесь не осталась, Уэйн. Тебе стоит это признать, чтобы не жить иллюзиями. Лондон её истинный дом, а жить по нашим правилам женщина с таким характером никогда бы не согласилась. Жить с ней можно будет только так, как скажет она. У Руни приятная, располагающая внешность, её можно даже назвать милой…

– Она очень милая, – согласился с ней Уэйн, и женщина вновь закрыла глаза, но быстро вернула себе контроль над эмоциями.

– Её можно даже назвать милой, – она вновь заговорила, – но это лишь внешность, Уэйн. Внутри это железная леди, несклоняемая, несгибаемая женщина. Она не станет…

– Она бегала ко мне каждый вечер, – проговорил Уэйн и молча стал ждать реакции своей тётушки, но та тоже не спешила что-либо говорить. Она смотрела на племянника, надеясь, что он продолжит свой рассказ, но он с этим не спешил. Он продолжал стоять перед тётей и ждал, когда она заговорит, и та, недовольно вздохнув, всё же спросила:

– Бегала? Английская леди?

Уэйн улыбнулся, а потом всё же решил ответить. Он знал, что тётя будет не очень довольна его откровениями, но он искал в этом доме кого-то кроме Эйры, кто смог бы понять его чувства.

– В те дни мы с Руни были друг для друга спасением, единственной радостью. Будь мне разрешено покидать стены госпиталя, я бы сам к ней бегал. А она после смены, пытаясь успеть до комендантского часа, прибегала ко мне, чтобы посидеть вместе во внутреннем дворе и поговорить. Когда я понял, что приближается моё выздоровление, и пришло уведомление из военкомата, что меня готовят отправить обратно, я решил, что, если даже погибну, всегда буду с ней рядом, если нас обвенчают. Вам, живущим здесь, где война была чем-то номинальным, никогда не понять, что я почувствовал, когда познакомился с ней. Она подобна мне, или я подобен ей. Не знаю. Имею ввиду, что мы с ней очень похожи, и мне с ней было очень комфортно, а каждый раз оказавшись в окопе, скрываясь от обстрела, я заставлял себя выжить, зная, что в Лондоне меня ждёт жена. Я выжил благодаря ей, я это точно осознал, когда моё подразделение вернули в Англию, и я оказался в Лондоне. Я попытался её разыскать, а она, оказывается, ждала меня здесь.

Мисс Мэйр слушала его исповедь, не скрывая своего отношения к ней. Она с трудом сдерживалась, чтобы не перебить его, но потом, когда он всё же закончил, произнесла:

– Какая сентиментальная история. Допущу, что когда-то вы помогли друг другу выжить, но сейчас уже другое время. Война позади, ты вновь дома, и, Уэйн, ты женат, поэтому сейчас не имеет значения, что было в твоём прошлом. Важно только настоящее и будущее, а Руни там нет и не будет, поэтому совершенно не важно, как к ней относятся в этом доме.

– Ох, тётушка, – Уэйн тяжело вздохнул, понимая, что Мэйр подобна его отцу – никогда не сможет его услышать, а потому все его попытки что-то объяснить были бесполезны. Он окончательно в этом убедился, и, казалось, Мэйр была этим удовлетворена, она поднялась из кресла и медленно направилась к выходу. Она открыла дверь и вышла, даже не бросив на племянника последний взгляд.

Уэйн остался в комнате один, но это не огорчило его. Он был рад оказаться наедине со своими мыслями, поэтому он сел в то же кресло, в котором сидела Мэйр, и окинул взглядом комнату.

Она точно такая же, какой была десять, двадцать или даже тридцать лет назад. Малая гостиная в глубине дома: тяжёлые стены, низкий потолок, оленья голова над широким выложенном камнем камином, три кресла на толстых деревянных ножках, обтянутые плотной тёмной тканью, а на одно из них был накинут тёплый шерстяной плед. У одной из стен – комод, на котором стояло оставленное Катрин вино, у другой – книжный шкаф, а на окнах – тяжёлые тёмные шторы в цвет. Весь дворец внутри был оформлен как эта комната, это был привычный для Уэйна домашний уют. Но вот только по-настоящему комфортно он себя здесь никогда не чувствовал, как и Эйра, которая находила проживание здесь безынтересным. Он бы хотел всё оставить и отправиться в Лондон вслед за Руни, но не имел такой возможности. Теперь он был привязан к Северному Уэльсу, а точнее к одному определённому человеку.

Словно почувствовав, что мужчина подумал о ней, она вошла в комнату, но в тот момент Уэйн уже задумался, что плед на кресле такого же глубокого шоколадного цвета как глаза Руни. Его молодая жена, Арлайз Россер, не могла похвастаться красотой, несмотря на близкую родственную связь с основной линией семейства Россер, волосы её были не каштановыми, а тёмно-русыми с серебристым отливом, а глаза неоднородного зелёно-коричневого цвета, при этом она была значительно ниже ростом, ниже не только самого Уэйна, но и Эйры, словно ему посватали маленькую мышку. Она тихо прошла в глубь комнаты и быстро оказалась рядом.

Несмотря на то, что они оба выходцы из одного рода, они никогда не были знакомы. Только в день свадьбы Уэйн узнал, на ком же он женится. Это была достаточно хладнокровная, рассудительная женщина, с которой Уэйн не ощущал никакой духовной близости. Она была воспитана людьми старой закалки, поэтому не была способна на проявление ярких эмоций или же на прямой откровенный разговор. С одной стороны, он был рад этому, ведь точно знал, что она не поднимет нежеланную им тему, но при этом иногда он сгорал от желания заявить ей, как его раздражает её нарочитое спокойствие, ведь он понимал, что в ней бушуют бури не слабее чем в нём. Какого это оказаться в чужом доме, при этом быть женой человека, которого не знаешь? – по крайней мере именно так представлял себе её душевные переживания Уэйн. Что на самом деле мучило её, если мучило, оставалось для него загадкой. Но он и не пытался её разгадать, ему отчасти было совершенно всё равно, что она хранит на сердце. Даже если бы это оказался другой мужчина, это ничуть не оскорбило бы Уэйна. И сейчас, когда она оказалась у его кресла и положила руки на его спинку, он не почувствовал желания узнать, что привело её сюда. Невидящими глазами он смотрел на плед.

– Ты выглядишь очень уставшим, – заговорила всё же его жена, но этот голос не выражал ни капли беспокойства, словно она говорила то, что должна была сказать любая жена на её месте, – я думаю, тебе стоит отдохнуть. Ты мог бы пройти в спальню и лечь, сон в такую погоду легко настигнет тебя, и ты сможешь отдохнуть.

– Не хочу перебивать ночной сон дневной дремотой, – ответил ей мужчина, всё же отвлекаясь от пледа, – ко всему, пока не придёт весна я всегда буду в некотором упадническое настроении – не люблю бессолнечные дни.

– Когда живешь в Северном Уэльсе о другой погоде мечтать не приходится, – ответила ему Арлайз, и Уэйн заметил с каким холодом это было сказано, даже немного в укор, и вдруг задумался, что скажи те же слова Руни, она подала бы их совершенно иначе. Скорее всего она бы усмехнулась, подшучивая над суровостью климата, а не унижая его за чувствительность к погоде. Но всё, что оставалось Уэйну, это мириться с особенностями своей новоиспечённой супруги и пытаться игнорировать ту ненависть, которая росла к ней у Уэйна с момента их клятвы в церкви. Он понимал, что женщина ни в чём не виновата и является тем же заложником положения, что и он сам, но этот брак делал его настолько несчастным, что он лишался возможности оставаться непредвзятым.

– Ты права, вот такая погода в этой части Великобритании, – Уэйн пожал плечами, – мне это очень не нравится, но и выбора у меня нет.

Арлайз раздражала его. Тем, как дышала, как двигалась, что говорила. Сидя с ней за одним столом, он был убеждён, что из всей семьи она кажется ему самой неприятной, и как бы аккуратно она не ела, он испытывал самое настоящие чувство брезгливости и отвращения. Едва он сдерживал себя, чтобы не сорваться. А её слова, не важно о чём она говорила, казались ему личным оскорблением. Именно поэтому он пытался практически с ней не общаться, и в спальню их приходил только когда был готов лечь и моментально уснуть.

Вообще он не задерживался в спальне, и причин для этого было несколько, одной из которых была и неприятная ему жена. Во-первых, его мучили болезненные воспоминания, способные довести до мелкой дрожи, чувства холода и удушья. Именно поэтому он не любил без дела лежать в постели, когда его разумом могли завладеть неприятные ему мысли. Он переодевался в свою пижаму или же ложился в неглиже, укрывался и в ту же секунду проваливался в сон. Утром всё было так же быстро. Стоило его сознанию проявиться, а сам он осознавал, что лежит в своей постели, как он сразу же скидывал с себя одеяло. Во-вторых, Уэйну всегда было чем заняться, с кем пообщаться и про поздний час он вспоминал, только когда ему напоминали. Первую половину дня, как и полагалось главному наследнику, Уэйн проводил в работе. Сначала было нужно выполнить её бумажную часть, затем обойти замок и ближайшие земли, обсудить все вопросы с арендаторами, выселить старых, заселить новых, ко всему как будущий главный Россер, Уэйн должен был появляться в церкви. Малоприятное мероприятие, которое отнимало много сил и времени, но всё же он был сыном лорда и это накладывало определённые обязанности. Заканчивал свои дела он примерно к вечернему чаю, в это же время он возвращался в замок и спешил к сестре. Вечер – время, которое он проводил исключительно с ней. Эйра всегда была рада приветствовать его в моей малой гостиной, и они располагались там, обсуждая всё на свете и при этом не затрагивая никаких фундаментальных тем. И только когда наступал поздний час, Уэйн уходил к себе. И, в-третьих, последняя причина, почему Уэйн не любил в принципе появляться в спальне – его жена. Они лежали рядом друг с другом, под одним одеялом, и каждый раз, когда они соприкасались кожей, его словно обжигало. Для него это было по-настоящему мучительно. При случайном прикосновении он был в силах стерпеть её близость, он лишь сильнее сжимал челюсти и продолжал ночной сон, но если его жена хотела той банальной нежности и любви, которая обычно присутствовала в отношениях молодожёнов, то Уэйн искренне раздражался и с силой отталкивал её руки, произнося «я сплю» или «не буди меня». А девушка, понимая, что её супруг не заинтересован в близости с ней, тяжело вздыхала и отворачивалась от него.