Тернистый путь к свету. В терниях судьбы семейства Россер

Она бросила перстень обратно на дно конверта, и, развернув письмо под свет полной Луны, решила прочесть послание.

«Здравствуй, сестра.

Прости меня. Возможно, сейчас прочитав, как я тебя назвала – ты оскорбилась, и я понимаю. Я бы оскорбилась сама, так как настоящие сёстры не поступают так, как поступила я. Я прекрасно понимаю, что это письмо ты не ждала, но не могу не прислать тебе весточку. Мне очень жаль, что я тогда не вышла с тобой проститься. Я должна была попрощаться с тобой так, как предписывает не только этикет, но и наша с тобой дружба. Но вместо этого я оставила тебя один на один с твоими переживаниями и терзаниями. Не в оправдание скажу, но мне тогда тоже было очень плохо. Я мечтала, чтобы ты точно и бесповоротно стала моей сестрой, связав себя узами брака с Уэйном, но отец решил всё иначе, и я знала, что ты уедешь, оставишь нас, ибо не было причин оставаться в месте, где никто кроме меня тебя не принял, и это по-настоящему ранило меня. Но я совсем позабыла, как при этом больно тебе. Я как истинная эгоистка отказалась принимать твои чувства и оказать тебе сестринскую поддержку, и вместо этого лелеяла собственные переживания. Это некрасиво, низко, я словно уподобилась остальным Россер, неспособным видеть мир за пределами своих интересов. Ты мне очень дорога Руни. В тебе я нашла верного друга и замечательную сестру, и не хочу тебя терять. Да, эгоистично и глупо после той раны, которую я нанесла тебе, что-то говорить о моих чувствах и желаниях, но всё же я скажу – я очень хотела бы поддерживать с тобой переписку. Руни, пойми меня, ты была единственной радостью в округе, и не потому, что как Катрин и Гвинет я нахожу тебя смешной, а потому что с тобой единственной я могла быть собой. Твой отъезд для меня истинное мучение. Мне тебя очень не хватает.

Но хватит о моих чувствах! Я знаю, что сейчас в Лондоне переживаний тебе и так хватает. Мне сложно представить, в каком состоянии твой особняк сейчас, ведь Лондон сильно пострадал во время войны, поэтому, наверное, и твой дом нуждается в ремонте. Я более чем уверена, что ты, как истинно сильная женщина, пытаешься решить все свои проблемы самостоятельно, и вряд ли попросишь кого-то о банальной помощи, и я не сужу тебя за это, а наоборот – восхищаюсь той удивительной силой духа, которой ты обладаешь. Не считай это лестью с целью получить твоё прощение. Я говорю то, что думаю. Наверное, именно завидуя твоей самодостаточности и решительности, Катрин и Гвинет так не любят тебя, но это лишь показывает, насколько же они слабы морально. Возвращаясь к теме о помощи, я хочу сказать, что пусть ты её и не просишь, в этом мире есть те, кто всегда готов тебе её оказать, как бы ни складывались твои дела. Именно поэтому вместе с письмом я вложила в конверт перстень моего деда лорда Вельзевула Россер. Не храни его – нечего хранить вещи демона воплоти, продай и пусти деньги с него на ремонт или собственные нужды.

Я буду надеяться на твоё ответное письмо. И очень надеюсь на прощение. Желаю всего наилучшего!

С тёплыми объятиями и мягким поцелуем, твоя сестра Эйра Россер.

15.09.1922 г.».

Перстень был крупным. Страшно было представить, какой размер руки был у её предка, ведь кольцо было велико Руни даже когда она надевала его на два пальца.

Золотое, но не такое яркое, как новые кольца в ювелирных магазинах. Металл не литой, кольцо было сделано из множества золотых завитков, который сходились вместе и держали большой красный камень. Скорее всего её предок носил его на среднем пальце, и предавшись фантазиям она представила высокого плечистого мужчину, который внушал окружающим страх и уважение одновременно.

4 глава. Песнопения богов смерти

Деньги от бабушки у Руни ещё оставались, но их было недостаточно для того, чтобы обеспечить новые окна во всём доме, именно поэтому Руни откладывала их покупку и установку до того момента, когда получит свою первую зарплату. Благодаря коллегам у неё получилось найти в городе стекольщика и хорошую лесопилку, надеясь, что на их услуги средства у неё найдутся. Было крайне необходимо сделать окна, прежде чем дом начнёт страдать от непрекращающихся осенних дождей. В первый же выходной Руни решила осмотреть каждую комнату, чтобы определиться с тем, что она оставит, а от чего следует избавиться. Проходя из комнаты в комнату, она поняла, что необходимо будет перестелить полы – где-то деревянные доски сгнили и прогибались, где-то рассохлись и скрипели. Качество пола за все эти годы сильно пострадало. Покосились двери, поэтому в некоторых комнатах они не закрывались, и это было необходимо исправить. Руни понимала, что ей предстоит найти в городе хорошего и недорогого плотника, который согласится работать на неё. Некоторые люстры в доме сохранились, никак не изменились, только толстый слой пыли лишил их былой привлекательности. В некоторых местах люстр не было вовсе, только голые провода торчали из потолка, а где-то из стен, где когда-то были бра. А некоторые люстры были разбиты, как например одна на третьем этаже, которую случайно разбила сама Руни, пытаясь победить дверь на чердак. Некоторые из них можно было бы спасти, если попросить стекольщика восстановить их, другие же можно было продать на запчасти на барахолке. Что касается стен – Руни предстояло оборвать остатки старых обоев, купить и наклеить новые. Помимо прочего было необходимо восстановить водо- и электроснабжение, отремонтировать кровлю, покрасить наружные стены, восстановить колонны, ступеньки крыльца и заняться газоном и клумбами. Работы предстояло много, денег на всё это не было, времени ждать – тоже, ведь разгоралась осень, а за ней придёт зима.

Работа в издательстве шла своим чередом, Руни ближе становилась с коллегами, вникала в работу и пыталась быть старательным сотрудником. С разрешения Марго, Руни всё же написала небольшую заметку о поиске экономки в Нерис-Хаус, не заметила, как пришли выходные.

Придя в свой кабинет, Руни села за печатную машинку. Обдумывая ремонт, она составила план своих дальнейших действий. Пунктом номер один были окна, а вторым – крыша. Стоит только начаться дождям, которые будут проникать в дом и пропитывать его влагой, и Нерис-Хаус начнёт разрушаться. Дальше пункты: починить двери, перестелить полы, зачистить стены, а дальнейшие планы будут отталкиваться от финансовых возможностей Руни.

Отложив в сторону список дел по восстановлению Нерис-Хаус, Руни всё же решила написать письмо сестре. Она понимала, что Эйра ждёт его, но плохо представляла о чём ей следует писать. Жаловаться на судьбу Руни не хотела, но и приукрашивать действительность тоже. При этом она точно знала, что не станет ничего спрашивать про Уэйна. Она решила для себя, что с момента её отъезда из Северного Уэльса данная тема – табу. Руни могла бы написать, что прощает её и понимает её чувства, но она могла изложить эти мысли в двух-трёх предложениях, а она всё же хотела написать письмо, а не записку.

Собравшись с мыслями, Руни застучала по рычагам машинки:

«Дорогая моя Эйра,

Я не держу на тебя зла и продолжаю считать тебя не только своей сестрой, но и близкой подругой. Могу сказать, что я в принципе по натуре человек не обидчивый, и даже если мои чувства затронуты, я не могу долго сохранять дурное настроение – я быстро отходчивая. Поэтому не переживай на этот счёт.

Когда я уезжала, я подумала, что если ты не вышла, то, возможно, наблюдаешь за моим отъездом через окно, но я не увидела тебя ни в одном из них. Но и в тот момент я не почувствовала обиду, так как думала лишь о том, что я обязана уехать. По существу, я просто сбежала, и мне было всё равно, выйдет ли кто-нибудь проститься со мной или нет. Ты сама прекрасно понимаешь, судя по твоему письму, что я испытывала в тот момент. Остаться я не могла и не хотела медлить, потому что боялась, что позволю себе какую-нибудь глупость, чем обреку себя на адские мучения.

Твоё письмо было неожиданностью для меня – твои догадки верны. Я сомневалась в том, что от тебя когда-нибудь придёт весточка, так как думала, что мой поспешный отъезд стал финальной точкой в наших с тобой сестринских отношениях. Я была так в этом уверена, что приняла как факт, что, покидая Северный Уэльс, я навсегда прощаюсь со всеми Россер.

На самом деле мой отъезд значит для меня гораздо больше, чем тебе могло показаться. Я отрезала себя от валлийской части моего рода, в Лондон я приехала как Руни О'Рейли Хорсфорд.

Насчёт восстановления Нерис-Хаус – ты права, особняк сильно пострадал, и я уже начинаю его восстановление. Плохо понимаю, сколько времени у меня это отнимет, но кольцо, что ты мне передала, возможно, поможет мне быстрее сделать хотя бы кровлю и окна. Так что я очень благодарна тебе за него! Ты настоящая сестра. Но надеюсь, что ты не выкрала его ради помощи мне. Твой отец человек жестокий, бессердечный и чтящий традиции рода; если он узнает, что ты отдала мне семейную реликвию, чтобы я её продала, а деньги потратила на дом чуждых ему родственников, думаю, он будет тобой очень недоволен. Я боюсь его расправы над тобой.

Ко всему твоя посылка разбудила во мне свойственным всем Россер любопытство. Вельзевул – неужели так действительно звали кого-то из наших предков? Ведь дать такое имя ребёнку то же самое, что и проклясть его. Мне очень интересно узнать подробности. И по мимо этого мне интересно узнать, что изображено на гербе семейства Россер? Печать на письмо слишком маленькая, чтобы что-то разобрать – отчётливо видны лишь корона и лев, поэтому я очень надеюсь на то, что ты всё опишешь мне в ответном письме.

Береги себя, пожалуйста, Эйра.

С любовью твоя сестра

Руни О'Рейли Хорсфорд.

24.09.1922 г.»

Ответ Руни был не таким сердечным как письмо Эйры, и Руни подумала, что должность быть какая-то обида в ней всё ещё присутствует, а Эйра очень жаждет получить её прощение, поэтому в конце письма она всё же добавила:

«P.S. Я не против, моя дорогая, вести с тобой переписку. Как бы далеко ты ни была, ты всегда рядом – в моём сердце, и я хотела бы сохранить с тобой теплые, доверительные отношения».

Теперь она была более чем удовлетворена своим письмом. Конец был наполнен нежностью и точно бы вызвал у Эйра приятное послевкусие. В какой-то степени она понимала, как действительно сейчас тяжело её сестре. Она совершенно другая, отличается от своих родственников кардинально, и в холодных, пустых стенах замка Атурбарин изнывает от тоски и скуки.

Оставалось только купить конверт, подписать его и отправить письмо, и она сделала это в понедельник по дороге на работу.

После успешно написанной статьи о погоде отношение к Руни у многих изменилось. Близнецы приветствовали её широкими улыбками и взмахами правых рук, а Эндрю проводил её недовольным взглядом, когда Руни вошла в кабинет. Во время планёрки Марго криво, но явно одобрительно улыбнулась ей, а затем, отдав распоряжение Марку и Эрнесту, вновь внимательно посмотрела на неё, отмахиваясь от остальных, давая понять, что сейчас она занята.

Закурив и выпустив большой клуб дыма, она обратилась к своей новой подчинённой:

– Ты вчера хорошо постаралась, сам Энтони Бланш вчера оценил твой необычный подход. Знаешь, тебе следует придумать псевдоним, слишком это будет привлекать внимание, если у нас будет писать статьи Руни Россер, внучка самой госпожи…

– Госпожи…, – Руни покачала головой не совсем понимая, о чём идёт речь, – ты про мою бабушку? Миссис Хорсфорд?

– Именно про неё, – ответила Марго, коротко кивнув, – так что я жду до конца этого дня твой псевдоним, подумай – придумай что-нибудь. И насчёт статей, твой необычный подход в описаниях очень порадовал Энтони, так что он дал кое-что, что ты должна написать.

– Хорошо, что именно? – спросила Руни, глядя Марго в глаза.

– Это скандальная история, – Марго развернулась к своему столу, крайне неприлично перевисла через него, демонстрируя резинку своих чулок, и в таком состоянии открыв верхний ящик, достала из него блокнот. Смочив палец об язык, она стала активно перелистывать страницы, глаза её бегали, и в итоге, громко хмыкнув, она протянула блокнот Руни.

На раскрытой странице было написано: «Развод мистера Эшли Дон и Барбары Грей». А к соседней странице с помощью скрепки была прикреплена небольшая чёрно-белая фотография, на которой был изображен мужчина с глубокой грустью в глазах – Руни сразу же это заметила, как перевела на него взгляд.

– Это мистер Эшли? – спросила Руни внимательнее приглядываясь к фотографии.

– Да, и Энтони очень хочет, чтобы так же красочно описала его внешность, небольшая статья просто о том, каким ты его видишь, – ответила Марго, – не переживай, итоговый вариант статьи про их развод будет подписан под вашим совместным авторством. По секрету, Энтони боится, что у него не получится так мастерки описать то, что видит в нём.

– Но одно ли мы видим в мистере Эшли? – спросила Руни, возвращая взгляд на Марго. – Я вижу несчастного мужчину.

– Ага, я тоже, все видят, ведь мистер Эшли вернулся с войны без ноги, потерял бизнес, а его жена уходит к другому, – ответила женщина, стряхивая пепел прямо на пол, – ну, как? Ты возьмёшься за это?

– Да, – ответила Руни и направилась к своему столу.

Машинка Руни до этого была в использовании много лет, поэтому иногда случались сбои в работе из-за её небольших поломок. На самом деле с ней происходило то же самое, что и у большинства печатных машин – друг за друга цеплялись поршни соседних друг к другу букв. Руни всегда справлялась с этим сама, возмущённо что-то произнося себе под нос. Обычно это были жалобы на судьбу: «Какой кошмар! За что мне это?». Когда ей всё же удавалось починить печатную машинку, её руки обычно были испачканы в чёрной краске. Руни ещё с военных лет привыкла не просить помощи, справляться со всеми сложностями своими силами, и даже если и позволяла себе эмоции, но всё равно спешила закатать рукава и приняться за починку своей печатной машинки. Она не просила помочь даже Клема, который сидел практически вплотную к ней. Поэтому сегодня, когда она печатала статью, которую попросил лично сам Энтони Бланш, она надеялась, что никаких форс-мажорных ситуаций с её машинкой не возникнет. Но словно назло, когда она практически закончила соседние «E» и «R» запутались.

– Чёрт! Как я уже замучилась! – крикнула Руни на печатную машинку, совсем позабыв, что в кабинете она не одна.

– Хватит, Руни, – проговорила Марго, а затем затянулась, как и обычно она держала между пальцев зажжённую сигарету, – отнеси Энтони то, что уже готово. Пусть посмотрит.

Руни кивнула, соглашаясь с начальницей, взяла листы бумаги и встала со своего места. Уходя из кабинета, она даже не обернулась на Клема, её в первую очередь беспокоило одобрение или осуждение мистера Бланш. Стуча каблуками, она ушла в другое крыло здания, дошла до его кабинета и остановилась у двери. Абсолютно номинальный стук, и она вошла внутрь. Энтони не курил, в его кабинете было свежо и приятно пахло, здесь Руни могла позволить себе глубоко вдыхать, в отличие от кабинета журналистов, где всегда было накурено. Он сидел за своим большим столом, сжимая в левой руке телефонную трубку, а в правой – прошлый выпуск газеты. Он был с головой погружён в работу и явно чем-то недоволен.

– Мистер Бланш, – заговорила Руни, – я принесла то, что вы просили – статья о…

– Да, мисс Россер, положите, пожалуйста, мне на стол, я посмотрю чуть позже, – ответил он ей и в ту же секунду закричал в трубку: – Как это понять? Как можно было сделать опечатку на первой же странице?

Понимая, что у неё есть высокая вероятность попасть под горячую руку, Руни положила свою статью на рабочий стол главного редактора и поспешила выйти из кабинета. Оказавшись снаружи, она тяжело вздохнула, поправила юбку и направилась обратно к себе. В мыслях её было пусто, она думала лишь о том, что её статья должна понравится мистеру Бланш, поэтому, когда она вошла в кабинет журналистов замерла от неожиданности. Клем наклонился над её столом, а точнее над печатной машинкой и своими недлинными пальцами аккуратно расправлял поршни соседних букв «E» и «R». В этот момент он закончил, кончики его пальцев оказались окрашены, но он не обратил на это внимание и просто вернулся за свой стол.

Пройдя к своему месту, она даже не знала, что ему сказать. Она была в такой растерянности, что забыла про элементарную вежливость. Но вечером под самый конец рабочего дня, Клем вдруг поднял на неё взгляд и серьёзно спросил:

– Как машинка? Не цепляется?

– Нет, всё хорошо, – ответила Руни понимая, что у неё появилась возможность поблагодарить мужчину, – спасибо большое, что починил.

– Не за что, – ответил он, и оба продолжили свою работу.

С этого момента началась активная работа Руни, Марго более не жалела её. Обращалась к ней строго, порой даже грубо, поручая сложные задания и теперь Руни была обязана отписывать три, а порой и четыре статьи в день. Эрнесто и Марко очень старались помогать, когда были в издательстве, а если их не было – Руни понимала, что положиться в принципе она может только на себя.

Руни не могла назвать себя хорошим автором статей. Всё, что она писала, сначала вычитывала Марго, а после и сам Энтони, и каждый был чем-то недоволен. Марго, выкуривая сигарету за сигаретой и совершенно не контролируя куда осыпается пепел, указывала Руни на ошибки и недочёты, после чего возвращала статью на доработку. И, когда она всё же считала статью достойной печати, несла её с работами остальных журналистов на согласование к мистеру Бланш. Руни в этот момент сидела напряжённая, натянутая как струна и надеялась, что главному редактору понравится её статья, но каждый раз материал возвращался к ней для исправления ошибок. В итоге её материал всё равно выходил в свет, но после стольких правок, что Руни не чувствовала уверенности в своих силах. Она понимала, что многим вещам ей ещё предстоит научиться, поэтому молча терпела, принимала критику и старательно продолжала свою работу.

Клем видел, как Руни переживает, когда её работы у Энтони, но не спешил её успокаивать и поддерживать. Не поднимая на неё взгляда, он продолжал свою работу. Но однажды Марго принесла статью Руни будучи крайне сердитой. Она даже не закурила – её руки трясло с такой силой, что у неё не получалось поджечь сигарету. Убрав её за ухо и громко стуча каблуками, она быстро подошла к столу Руни и бросила перед ней её статью.

– Как ты думаешь, Руни, – начала она громким и властным голосом, – это можно назвать качественной работой? Что это? Мы не видим, чтобы ты старалась.

Руни смотрела на Марго, не веря своим ушам, и плохо понимала, как парировать такое нападение. Руни могла бы начать оправдываться, но это разозлило бы Марго только сильнее. Да и от оправданий не было бы никакого толка, она бы могла что-то промямлить, но стоило ли оно того, Руни не знала.

– Знаешь, Руни. Если ты хочешь здесь остаться, тебе придётся очень постараться! – властно и строго произнесла Марго. – Энтони очень недоволен. Перепиши статью, полностью.

– Будет сделано, – ответила Руни, плохо себя слыша, а Марго развернулась и ушла к себе, окинув других журналистов холодным и жёстким взглядом.

Руни хотела бы взяться за работу в ту же секунду – дрожащими руками она взяла статью, но в голове не было ни одной ясной мысли. Она начала перечитывать материал, чтобы понять, как именно правильно было бы начать новую версию статьи, но её мозг категорически отказывался обрабатывать информацию и генерировать новые идеи. Буквы не складывались в слова, читаемое не имело никакого смысла, в статье не было никакого значения, и Руни просто скользила взглядом по листу бумаги. И через долю секунды из её глаз потекли слёзы. Горькие они скользили по её щекам и срывались вниз на гладкую поверхность стола. Лист дрожал в её руках, она отложила его и закрыла лицо руками, чтобы никто не видел её минутную слабость. Но Клем, который сидел так близко, что она ощущала его всем своим телом, не мог ни увидеть её слёз. Он немного придвинулся к ней и посмотрел на её с жалостью, после чего тихо произнёс:

– Не надо, не плач. У тебя всё получится. Хочешь я помогу тебе?

– Чем ты мне поможешь? – шёпотом ответила ему Руни.

– Просто я не могу смотреть на твои слёзы, – ответил ей Клем, и Руни невольно улыбнулась и перевела на него взгляд.

– Спасибо большое, но всё хорошо, не переживай, – проговорила она, улыбаясь и быстро вытерла щёки. Обменявшись с Клемом улыбками – нарочито счастливой Руни и горькой, жалостливой Клем, они продолжили работу.

Руни вновь взяла свою статью в руки и попыталась её прочесть. Удалось это не с первого раза, но теперь она думала не о том, что Марго отчитала её, а о том, каким чувствительным к её слезам оказался Клем.

Оставаясь преданной тому, что ей дорого, Руни не долго думала над псевдонимом, хотя она понимала, что он играет малую роль. Она взяла первое из двух имён своей матери – Эвелин, а также девичью фамилию своей бабушки Нерис – Уинн. В результате под теми статьями, что писала Руни, значилось «Э. Уинн». И только когда она увидела печатный вариант, поняла, что её псевдоним может читаться как мужское имя Энтин Уинн, и она только убедилась в правильности своего выбора.

С того момента Эвелин/Энтин Уинн жил/а только на страницах в газете, но позже она начала представляться этим именем и читателям – заказчикам рекламы и какой-нибудь статьи. При этом коллеги называли её исключительно Руни или мисс Хорсфорд, разделяя её настоящую и творческий псевдоним. А Руни поняла для себя, что если всё же допишет книгу про свою семью, то опубликует её именно под этим псевдонимом.

Можно сказать, жизнь Руни плавно налаживалась. Из Атюрбарина регулярно приходили письма, и Руни с большой радостью их читала:

«Здравствуй моя дорогая сестра!

Как приятно видеть твой интерес к собственной семье несмотря на то, как жестоко она с тобой поступила. Очень приятно, что ты не отвернулась от меня и всё так же видишь во мне не только хорошего друга, но и свою сестру, и я конечно же отвечу тебе на все твои вопросы.

Насчёт кольца не переживай, отец никогда не проверяет на месте ли оно. Думаю, он не особо печётся о его сохранности. Более того, сейчас ты узнаешь почему нашего с тобой предка не особо жаловали в принципе, и всё связанное с ним не чтут.

У нас с тобой есть общий пять раз «пра» дедушка. Он родился примерно в начале XVIII века, а умер на рубеже c XIX. Вельзевул – это его прозвище, если так можно сказать. У нашего с тобой предка была ужасная репутация, потому его нарекли именем дьявола. Его называли так и при жизни, поэтому его настоящее имя кануло в небытие.

На самом деле сейчас сложно судить правдивая ли легенда о его злодеяниях или нет. Прошло много лет, и много воды утекло. Когда я была ребёнком, тётушка Мэйр рассказывала мне, что его знали, как строгого, жёсткого, принципиального человека, его представляли как человека бездушного.

Одной из причин для этого называют то, что он сгубил двух своих жён. Первая – Арианвен Блевинс, стала его женой в четырнадцать лет, в то время, когда Вельзевулу было тридцать четыре года. Это разница в возрасте не кажется особо пугающей, учитывая, что в те времена это считалось нормой. Что уж душой кривить, даже сегодня можно встретить подобные браки. Но Арианвен в пятнадцать лет родила единственного ребёнка и умерла. Это был мальчик, но Вельзевул решил жениться во второй раз. Теперь его избранницей стала Оуэна Кардифф. С её семьёй мы не редко связывали себя узами брака, но реже чем с семейством Рис. На момент свадьбы Кардифф было тринадцать, а на следующий год она явила свету первенца. Прежде чем умереть она подарила Вельзевулу четырёх детей, и через год после рождения младшего, в возрасте двадцати лет, то ли сама приняла яд, то ли стала жертвой отравления. И с этого момента репутация нашего предка стала стремительно портиться.

Стали распространяться слухи, что единственная его дочь заменяет ему жену. Думаю, ты понимаешь, о каком непотребстве идёт речь. А позже в народе заговорили о том, что он никак не может побороть похоть и делит ложе со своими молодыми невестками. Слухи были настолько грязными и клевещущими, что это побудило Вельзевула в попытке заставить людей забыть про слухи отослать всех своих детей от второго брака в окрестности Абердарона, в небольшой особняк нашего семейства.

Единственная дочь Вельзевула долго там не прожила. Причин никто не знает, но голословно обвиняли её отца – однажды утром она повесилась в собственной спальне на опоре балдахина. Сейчас же бытует мнение, что члены семейства Кардифф из поколения в поколение страдали душевными болезнями. На самом деле могу тебе сказать, что я знакома с некоторыми членами этой семьи, наследником сейчас там является Теквин Кардифф, и всё семейство кажется мне очень странным.