Принцесса тьмы для дракона

— Тоже решила сбежать? — раздался за спиной знакомый голос.

Я медленно выпрямилась, не оборачиваясь сразу, потому что уже знала, кто стоит позади.

Глава 22. Страсть и жажда

Каэл стоял в нескольких шагах от меня, чуть в стороне, оставляя между нами немного пространства. В полумраке террасы его черты казались резче, тени ложились на лицо, подчёркивая высокие скулы и тёмный блеск глаз. Он был слишком близко. И одновременно — всё так же недосягаем.

— Здесь тише, — ответила я, удивляясь, как голос не дрогнул. — Из-за шума разболелась голова.

Он кивнул, будто понял больше, чем я сказала вслух, и тоже оперся о перила, глядя вниз. Мы молчали, вместе слушая шум ветра и далёкие звуки музыки, которые остались по ту сторону дверей.

Тишина между нами сгущалась, становясь почти осязаемой, словно её можно было рассечь клинком. Каэл стоял слишком близко. Настолько, что я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья, ощущала слабый пряный аромат магического напитка, смешанный с чем-то терпким, по-драконьи диким и опасным.

Я выдохнула, чувствуя, как собственное сердце сбивается с ритма, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Стоит мне только отступить хотя бы на шаг, и он тоже отступит, разрушив это мгновение. Но я не могла. Не сейчас. Не когда между нами так ясно пульсировало нечто большее, чем случайность или одурманивающее действие напитка.

Его взгляд скользнул по моим губам — медленно, неуверенно, словно он сам боролся с этим порывом, — а затем снова поднялся к глазам. Я видела: он не понимал, почему его тянет ко мне, почему рядом со мной сложно дышать и невозможно отвести взгляд. Магия ли, напиток эльфов или нечто большее — он и сам не знал, но изо всех сил сопротивлялся. Я понимала его чувства, ведь сама была такой же.

— Это… неправильно, — тихо сказал он, будто убеждая не меня, а самого себя.

Его голос был низким, чуть хриплым, и от этих слов внутри меня что-то болезненно сжалось.

— Тогда почему ты не уходишь? — так же тихо ответила, сама не узнавая собственный голос.

— Я не знаю, — признался он после паузы. — И это злит меня больше всего.

Я не нашла, что сказать. Да и любые слова сейчас казались лишними. Любая фраза разрушила бы этот хрупкий, опасный миг, в котором мы балансировали, словно на краю пропасти.

И тогда он сделал шаг.

Медленный, почти нерешительный. Его ладонь коснулась моей щеки — осторожно, бережно, будто он давал мне последний шанс отстраниться. Я чувствовала тепло его кожи, чувствовала, как дрожат пальцы.

Моё сердце сжалось от счастья так сильно, что стало больно.

— Скажи, чтобы я остановился, — прошептал Каэл.

Я могла бы. Наверное, должна была. Но вместо этого лишь покачала головой, и сама подалась вперёд.

— Если ты сейчас отступишь... — голос предательски сломался, но я заставила себя договорить, — значит, ты трус.

Он смотрел на меня ещё мгновение — долгое, мучительное, — а потом едва слышно выдохнул:

— Чертовка.

В следующий миг наши губы встретились.

Поцелуй оказался совсем не таким, каким я когда-то представляла его в наивных, девичьих мечтах. В нём чувствовалось больше горечи, чем сладости, больше жажды, чем нежности. Вкус магического напитка смешался с моим дыханием, делая поцелуй обжигающим, почти болезненным, но оторваться было невозможно. Он целовал меня так, словно боролся сам с собой, словно в этом поцелуе сходились в бою его долг и истинное желание.

На короткое мгновение мир исчез. Не стало Академии, предрассудков, титулов, ожиданий и страха. Были только мы, и наши чувства, рвущееся изнутри, как пламя, которому слишком долго не позволяли вырваться наружу.

— Алисия… — выдохнул он мне в губы, словно только сейчас позволил себе произнести моё имя, — ты путаешь все мои мысли.

От этих слов сердце зашлось от счастья и страха одновременно.

Он отстранился первым. Его дыхание было тяжёлым, неровным. Каэл прижался лбом к моему лбу, и в этом простом жесте было больше признания, чем в любых словах.

— Если мы продолжим… — начал он и замолчал, будто не решаясь договорить.

— Я знаю, — тихо ответила я. — Но я не хочу останавливаться.

Он закрыл глаза всего на мгновение, словно принимая решение, а затем крепче сжал мою талию.

— Тогда пойдём, — сказал он просто.

Не отпуская его руки, я шла за ним по темным коридорам, не задавая вопросов и не оглядываясь, зная лишь одно: назад пути уже не существовало.

Дверь его комнаты за нами закрылась мягко, почти бесшумно, окончательно отрезая от музыки, смеха и чужих взглядов, весь внешний мир остался по ту сторону. Восторг после поцелуя лишал меня способности мыслить ясно, и не успела я сделать и шага, как почувствовала: что-то в нём изменилось. Будто последние сдерживающие границы рухнули в одно мгновение.

Каэл притянул меня к себе и поцеловал снова — уже иначе, глубже, требовательнее, с той дикой, первобытной страстью, которую невозможно спутать ни с чем. Так мог целовать только дракон, существо огня и силы, привыкшее брать, но в этом напоре не чувствовалось грубости — лишь жажда. У меня перехватило дыхание, а сердце забилось так быстро, что я едва удерживалась на ногах.

Моё тело откликалось раньше разума. Душа дрожала от счастья, от почти невыносимой радости близости с Истинным. Это чувство накрывало с головой — древнее, глубокое, такое правильное, что казалось, будто весь мой путь вёл именно к этому мгновению. Его сильные ладони скользили по моей коже, тёплые, уверенные, с чуть шершавыми подушечками пальцев, оставляя за собой жаркие следы. От каждого прикосновения внутри разливалось сладкое напряжение.

Его губы коснулись моей шеи, задержались у пульса, словно он хотел почувствовать, как бешено бьётся мое сердце, затем медленно прошлись по ключицам, заставляя меня затаить дыхание. Я невольно подалась навстречу, зарылась пальцами в его волосы, мягкие и тёплые, словно боялась, что он исчезнет, если я ослаблю хватку. Каэл тихо выдохнул, почти с рыком, и это только сильнее отозвалось во мне.

И в этом полумраке, наполненном учащённым дыханием, теплом тел и невысказанными чувствами, я позволила себе поверить. Поверить, что, возможно, судьба всё-таки смилостивилась надо мной. И что хотя бы сейчас, в этот миг, мы принадлежали друг другу без остатка.

Глава 23. Утро после

Утро наступило безжалостно быстро.

Простыни рядом со мной уже остыли, а в комнате стояла звенящая тишина. Я медленно приподнялась на локтях и увидела его.

Каэл стоял у окна, полностью одетый, высокий и неподвижный, будто высеченный из камня. Солнечный свет из окна ложился на его плечи и волосы, но не делал их теплее. Он не обернулся, даже когда я пошевелилась. И в этом было что-то неправильное.

— Каэл… — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, хрипло, уязвимо.

— Ты должна уйти, — сказал он спокойно, не глядя на меня. — Это было ошибкой.

Слова ударили сильнее пощёчины. У меня перехватило дыхание, словно кто-то резко сжал грудную клетку.

— Ошибкой?.. — переспросила я хрипло, садясь на край кровати. — Каэл, ты… ты же тоже чувствовал это. Ты не мог не чувствовать.

Он замолчал, и в этой паузе я успела ухватиться за надежду, как за последнюю соломинку.

Я поднялась с кровати, забыв о наготе, о гордости, о страхе. Сделала шаг к нему, потом ещё один.

— Мы истинные, — сказала я дрожащим, но упрямым голосом. —Я чувствую тебя так же ясно, как собственное сердце. Ты ведь тоже…

Он резко обернулся. И тогда я увидела его глаза.

В них не было злости. Не было боли. Не было даже раздражения. Только пустота.

— Не смей, — его голос стал жёстче, холоднее. — Не придумывай сказки, Алисия. Ты не моя истинная.

Каждое слово выжигало меня изнутри, оставляя после себя пепел.

— То, что произошло, — продолжил он, — не должно было случиться. Я был не в себе. Напиток эльфов, усталость, ночь… — Он отвёл взгляд. — Это ничего не значит.

— Для тебя, — прошептала я.

— Уходи, — повторил он уже тише, но от этого не менее жестоко. — И перестань тешить себя иллюзиями, мы никогда не будем вместе.

В этот момент что-то во мне сломалось.

Я хотела закричать. Хотела схватить его за руку, заставить посмотреть на меня, почувствовать то же, что чувствовала я. Хотела напомнить ему, как дрожали его пальцы на моем теле, как он сам не отпускал меня. Но вместо этого я лишь медленно кивнула.

Гордость — последнее, что у меня осталось.

Я молча оделась, пальцы дрожали так сильно, что я едва справлялась с застёжками. Он больше не смотрел на меня.

— Ты можешь отрицать это сколько угодно, — сказала я тихо. — Но от себя не убежишь.

Он не ответил.

Коридор встретил меня холодом каменных стен и утренней тишиной Академии. Я шла, не разбирая дороги, чувствуя, как внутри остаётся шрам — глубокий, кровоточащий, такой, что не заживёт быстро. Если вообще заживёт.

Я почти не помнила, как пришла на завтрак. Тело двигалось само, по привычке, отточенной годами дисциплины, а разум словно плыл где-то отдельно, в вязком тумане.

Большой зал гудел от шума. Студенты собирались группами, переговаривались, смеялись, обсуждали расписание. Я шла вдоль стены, стараясь ни на ком не задерживать взгляд, когда вдруг почувствовала знакомое напряжение — тонкий, болезненный укол, словно кто-то резко дёрнул за невидимую нить.

Я подняла глаза.

Каэл стоял у колонн. Безупречный, собранный, холодно-красивый. Такой же, каким он был утром. Таким, каким он, видимо, и хотел быть всегда.

Рядом с ним стояла Летиция.

Она что-то говорила, легко и непринуждённо, улыбаясь так, как умела только она — мягко, почти невинно, будто мир никогда не причинял ей боли. Затем, смеясь, она шагнула ближе и, словно между прочим, протянула руку, поправляя складку на его рубашке у плеча.

Я затаила дыхание.

Он мог бы отстраниться. Мог сделать шаг назад. Мог хотя бы нахмуриться.

Но он не сделал ничего. Он позволил ей.

Что-то во мне окончательно остановилось.

Холод разлился от груди к кончикам пальцев, медленный и беспощадный, вытесняя последние остатки боли и надежды. Я вдруг поняла, что больше не чувствую ничего — ни ревности, ни обиды.

Ничего.

Летиция первой заметила меня. Наши взгляды встретились, и в её глазах мелькнула ехидная искорка. Она убрала руку нарочито медленно, наслаждаясь каждой секундой этого представления. Всё уже было сказано без слов.

Я опустила взгляд и пошла дальше, ровно, спокойно, будто внутри меня не было выжженного поля.

В тот момент моё сердце перестало ждать.

Я всё ещё отдалённо ощущала его руки на своём теле. Но теперь к этому воспоминанию примешивалось другое чувство, липкое и горькое, похожее на отвращение — не к нему даже, а ко всей этой ситуации, к собственной доверчивости, к ночи, которая ещё совсем недавно казалась мне спасением.

Ещё несколько часов назад он был другим. Тёплым. Внимательным. Его прикосновения были неспешными и бережными, словно он действительно боялся причинить мне боль. Он шептал тихие слова, от которых у меня дрожало сердце, укрывал меня собой, будто хотел защитить от всего мира, и в тот момент я позволила себе поверить, что между нами есть нечто большее, чем случайность или слабость. Я чувствовала его заботу кожей, дыханием, каждым взглядом, и мне казалось, что именно так и должна ощущаться истинная связь.

А теперь — теперь я видела его рядом с Летицией, этой вечно улыбающейся плутовкой, которая так легко касалась его рубашки, так уверенно вторгалась в его пространство, и он позволял ей это.

В голове, помимо боли, снова всплывали образы моей смерти. Костёр. Жар, пожирающий кожу. Крики, в которых никто не слышал правды. Его взгляд тогда — не яростный, не ненавидящий, а равнодушный. Самый страшный из всех.

Почему он не чувствует меня? Или чувствует — и всё равно отворачивается? Я же видела, что его тянет ко мне, что рядом со мной ему трудно дышать и невозможно думать ясно. Я видела эту борьбу в его глазах, ощущала её в каждом поцелуе ночью. И всё же после этой восхитительной, почти спасительной близости он без колебаний разбил мне сердце.

Но самое страшное было даже не в этом.

Самое страшное — что тогда, в прошлой жизни, он тоже доверился Летиции. Поверил её словам и слезам. И именно по её указке меня сожгли на костре, заклеймив безумной преступницей, чудовищем, угрозой миру. Не выслушав. Не усомнившись. Не попытавшись понять.

И сейчас все повторялось.

Глава 24. Предательство любви

Я не стала больше тратить силы и время на попытки понять или достучаться до того, кто однажды уже выбрал не меня. А переключилась на учёбу с фанатизмом, который пугал даже меня саму.

Лекции, практики, дополнительные задания — всё, что раньше казалось тяжёлым или изматывающим, теперь стало убежищем. Я приходила в библиотеку первой и уходила последней, не обращая внимания на усталость, на шёпот за спиной, на настороженные взгляды Летиции. Моё внимание больше не рассеивалось. Оно было сосредоточено на поиске правды.

Официальной программы обучения мне было мало.

Настоящая работа начиналась ночью, в глубине библиотеки, куда не доходил ни шум Академии, ни чужие любопытные глаза.

Некромантия. Ритуалы воскрешения. Трактаты о цене бессмертия.

Я читала всё.

Сидела на полу, окружённая фолиантами, которые не предназначались для юных принцесс и прилежных студенток. Их страницы были исписаны кровавыми чернилами, формулы — сложны и извращённо прекрасны, а примечания на полях оставляли ощущение, будто авторы платили за свои открытия слишком высокую цену.

Я долго не могла понять, с какого именно момента библиотека перестала быть просто хранилищем знаний и превратилась для меня в живое существо — внимательное, терпеливое, опасное. Возможно, всё началось в ту ночь, когда я впервые осмелилась углубиться туда, куда даже преподаватели предпочитали не заглядывать без крайней необходимости.

Запретный уровень не имел ни табличек, ни предупреждений. Только едва заметное искажение воздуха, словно само пространство не желало впускать случайных гостей. Я остановилась перед невидимой границей и закрыла глаза, позволяя Тьме внутри меня подняться.

— Я ищу истину, — прошептала почти беззвучно. Я и сама не знала, зачем это сделала. Но интуиция подсказывала — так надо.

Чары дрогнули. Не рассеялись — нет, — но раздвинулись, признавая во мне нечто родственное. Я шагнула вперёд, и мир будто стал тише, плотнее, словно библиотека прислушивалась к каждому моему вдоху.

Свет здесь отличался от того, к которому я привыкла. Магические сферы горели тускло, отдавая багрянцем, а тени между стеллажами казались слишком глубокими, слишком осмысленными. Книги стояли неровно, некоторые были прикованы цепями, другие — опечатаны печатями давно исчезнувших королевств. Я шла медленно, пальцами скользя по корешкам, и с каждой секундой ощущала всё более отчётливое покалывание под кожей, будто кто-то смотрел на меня изнутри полок.

И тогда я почувствовала зов крови.

Он был тонким, настойчивым, почти ласковым. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, отвечая на этот безмолвный призыв. Я повернула в узкий проход между двумя стеллажами, где пыль лежала толще, чем где-либо ещё, и воздух был холоднее, словно здесь никогда не ступала нога живого.

Книга не выделялась.

Странным образом это напугало меня до дрожи в коленках.

Ни золота, ни драгоценных камней, ни угрожающих печатей. Тёмный, почти чёрный переплёт без названия, без символов, лишь едва заметные прожилки, напоминающие высохшие вены. Она стояла чуть в стороне, словно её нарочно убрали от остальных, но при этом оставили на виду, для тех, кто сможет её услышать.

Я протянула руку и замерла в паре сантиметров от обложки.

В голове вспыхнули образы — не мои воспоминания, а чужие: алые круги ритуалов, крики, обрывающиеся на полуслове, пламя, пожирающее плоть, и холодное, почти благоговейное чувство завершённости. Меня охватил первобытный страх, но под ним — странное, пугающее узнавание.

Такие же чувства и эмоции, как и при моей смерти.

— Значит, это ты… — прошептала я, и голос предательски дрогнул.

Книга ответила.

Не словами — ощущением. Тяжестью в ладонях, жаром под кожей, вибрацией, будто внутри неё билось сердце. Когда я всё же коснулась переплёта, меня пронзило осознание: она не просто хранила знания. Она выбирала, кому их отдать.

Обложка была тёплой. Почти живой.

— Я заплачу цену, — сказала я тихо, уже понимая, что обратного пути нет. — Какую бы ты ни потребовала.

Тишина вокруг сгустилась, и мне показалось, что тени между стеллажами приблизились, склонившись, как свидетели.

Я готовилась к боли, ждала наказания за то, что лезу куда не следует, но книга разрешила себя открыть.

И той же ночью я заплатила за знания — душевной болью, что разорвала моё сердце в клочья.

Я узнала, что великое воскрешение — не чудо и не дар богов, как любят рассказывать в легендах. Это процесс. Долгий. Жестокий. Требующий не просто силы, а жертв.

Множества жертвенных душ, собранных на протяжении лет, а иногда и десятилетий.

Но самое страшное я прочла, когда пальцы уже онемели от холода, а глаза жгло от бессонницы.

Последний элемент ритуала назывался — «Предательство любви». Без него ритуал считался невозможным.

Я перечитала это название несколько раз, не сразу осмелившись углубиться в текст, будто сами слова могли укусить.

«Для завершения ритуала требовалось убийство души с великой магией совершённое её же Истинным».

Я перечитала этот абзац несколько раз, прежде чем до меня дошел весь ужас происходящего.

В горле встал колючий ком, но на удивление глаза остались сухими.

Теперь всё встало на свои места.

Моя смерть не была следствием истерии толпы или политической необходимости. Она не была даже предательством в привычном смысле. Она была последним штрихом. Завершающим ритуальным актом в чьём-то чудовищном, тщательно выверенном плане. А Каэл… Каэл был не просто палачом.

Он был ключом.

Я закрыла книгу, прижав ладонь к груди, будто могла удержать сердце, которое отчаянно рвалось наружу. Если это правда — а я чувствовала, что это именно так, — значит, меня убили не потому, что я была опасна. Меня принесли в жертву, чтобы воскресить другую душу. Просто расходный материал.

И если богиня дала мне второй шанс, то точно не для того, чтобы я снова стала жертвой.

Я узнаю, кто стоял за этим ритуалом. Я узнаю — как и почему.

Даже если правда окажется страшнее самой смерти.

Глава 25. Слухи

Его руки на моём теле ощущались чем-то необходимым, почти жизненно важным, именно в них я находила то тепло, которого мне всегда не хватало. Я чувствовала каждое его движение слишком остро, слишком сильно, словно моя кожа стала тоньше, а сердце — уязвимее.

Каэл смотрел жадно и отчаянно, словно хотел запечатлеть всё до последней детали — линию губ, изгиб плеч, тень ресниц. Словно боялся, что стоит ему моргнуть, и я исчезну, растворюсь, как сон или иллюзия. В его ярких, нереально голубых глазах отражалась не просто страсть, в них было что-то дикое, первобытное, такое сильное, что от одного этого взгляда у меня перехватывало дыхание.

Наши руки снова и снова находили друг друга, мы оба искали подтверждение, что это действительно происходит, что это не очередная игра воображения.

— Ты… моя, — прошептал он едва слышно, так тихо, что эти слова прозвучали скорее как признание самому себе.

От этого шёпота внутри всё сжалось. Я хотела ответить. Хотела сказать, что чувствую то же самое, что его присутствие делает мир вокруг ярче и безопаснее, что рядом с ним исчезает холод, страх и одиночество. Хотела признаться, что моё сердце бьётся в такт его дыханию.

Сказать, что я больше не хочу и не могу жить без него.

Но слова так и не сорвались с губ.

Потому что в следующий миг я проснулась.

Резко, словно меня выдернули из сна за нить, натянутую между двумя реальностями.

В комнате царила тишина. Сквозь высокое окно пробивался утренний свет, ложась бледными полосами на каменные стены. Его не было. Не было тепла, не было рук, не было взгляда. Только подушка рядом — холодная и пустая.

Я медленно села, прижимая ладонь к груди. Сердце билось слишком быстро для обычного сна.

— Всего лишь сон… — пробормотала я, но голос прозвучал неуверенно, будто я сама в это не верила.

Собиралась я на автомате. Умылась, заплела волосы, надела форму, проверила сумку с конспектами. Движения были привычными, отточенные годами, но мысли всё ещё цеплялись за остатки сна, за ощущение его присутствия, слишком реального, чтобы быть вымыслом.

В столовой было шумно. Длинные столы гудели от студенческих голосов и звона чашек. А от запаха свежего хлеба и терпкого чая сразу разжигался аппетит.

Только я собиралась взять поднос, как меня отвлекли приглушённые голоса рядом. Я тут же забыла, что хотела сделать, и прислушалась — их разговор зацепил меня с первых же слов.

— Ты слышала? Ещё одно тело нашли этой ночью.

— Да конечно слышала! Представляешь, мой папа был на месте преступления, и он рассказал мне, — тут одна из сплетниц немного понизила голос, — что там обнаружили ритуальные знаки.

— Да ты что?! — другая не удержалась и воскликнула, а затем тем же заговорщицким тоном продолжила: — А мой старший брат говорит, что на месте преступления было очень мало крови. Словно душу вырвали из тела. Жуть какая!

Я замерла.

Желудок неприятно сжался, а внутри медленно поднималось знакомое, холодное чувство.

Опасность была рядом.

С каждым днём слухи распространялись всё дальше и глубже. Сначала это были обрывки разговоров за завтраком, нервные смешки и недосказанные фразы, затем — обеспокоенные лица преподавателей и всё более частые патрули стражи у городских ворот. О странных, ритуальных убийствах говорили уже не шёпотом, а вполголоса, с опаской, словно сами слова могли привлечь беду.

Говорили о маге, найденном в переулке без единой раны, но с полностью выжженной аурой. О ведьме, исчезнувшей по дороге из лавки домой — от неё остался лишь круг символов на камнях мостовой. О телах, возле которых магические кристаллы начинали трескаться, не выдерживая присутствия чего-то слишком древнего и тёмного. И каждый раз повторялось одно и то же: не просто смерть, а опустошение, словно из тела вырвали саму душу.

Все это пугало до дрожи.

Чем больше я слышала, тем яснее понимала: это не случайность.

Каждое слово, каждая деталь слишком точно совпадали с тем, что я читала ночами в запретных разделах библиотеки. Те же символы. Те же следы магии. Та же формулировка: «жертвенная душа с высоким магическим потенциалом».

Иногда мне казалось, что сама Академия изменилась. Стены, ещё недавно казавшиеся величественными и безопасными, теперь выглядели как декорации, за которыми скрывается нечто гораздо более опасное. Воздух будто пропитался тревогой, которую невозможно было рассеять ни смехом, ни музыкой, ни притворным спокойствием.

Особенно остро я чувствовала это из-за странного отсутствия Каэла. Его уже несколько дней не было видно ни в залах, ни на лекциях, ни во внутреннем дворе, а его друзья ходили непривычно задумчивыми и серьёзными. Преподаватели же словно нарочно избегали любых разговоров о нём, и это молчание пугало сильнее любых слухов.

В тот день я просто хотела быстрее дойти до аудитории и не попасться на глаза группе студентов, которые уже несколько дней отпускали в мою сторону язвительные шуточки про «кровососов» и «ночных тварей». Увидев их в конце коридора, я машинально свернула в боковую нишу между колоннами и притворилась, что рассматриваю старинный гобелен.

И именно тогда услышала голоса.

Два профессора стояли всего в нескольких шагах от меня, не подозревая, что их разговор кто-то может подслушать. Профессора Голдвин и Кроул. Голдвин преподавал контроль магии и был моим любимым преподавателем — человеком внимательным и справедливым. А вот Кроула ненавидела, кажется, вся Академия. Он вёл невероятно скучные лекции по сотворению мира и постоянно позволял себе унизительные выпады в адрес студенток.

— Поговаривают, что наследник лично ведёт расследование. — Профессор Кроул брезгливо сморщился, и в его голосе зазвучало старческое брюзжание: — И о чём только думает Император, доверяя такое серьезное дело этому незрелому юноше?

— Вы уверены, что речь идёт именно о том самом ритуале? — будто не слыша язвительного тона собеседника, спросил профессор Голдвин. Его беспокойство выдавало встревоженное лицо со сведёнными бровями и руки, которые не могли найти себе места.

— Конечно, уверен! Я столько лет занимался исследованиями в этой области, а ты ещё смеешь сомневаться? — Кроул аж покраснел от злости и, повысив голос, продолжил: — Я уверен, что это ритуал Воскрешения, так же твёрдо, как в том, что небо синее!