Разбивая волны

— Ну? — Мелисса подняла бровь.

— Поговорила. — Сибилла отпила. Глоток маленький, почти незаметный. — Он твёрдый. Но не откажет. Он никогда не отказывает, когда дело касается семьи.

— А мальчик?

— Мальчик вернётся. — Сибилла посмотрела на огонь в камине. Угли занялись ярче, вспыхнули синим по краю. — Куда он денется. Я знаю таких, как он. Гордые, пока есть деньги. А без денег — шелковые.

Мелисса чуть прищурилась. Она подумала о Ванессе, о её свадьбе, которую они планировали три года, о платье от Vera Wang, о списке гостей на четыреста человек, о кольце с бриллиантом в четыре карата, которое Ванесса выбрала на прошлой неделе. Обещание — это валюта. Мелисса знала. Её бывший муж тоже когда-то давал обещания. Где он теперь — она не вспоминала.

— Ты уверена?

— Мелисса. — Сибилла повернулась к ней. Взгляд — спокойный, чуть усталый, как у учительницы, которая в сотый раз объясняет очевидное. — Я обещала тебе жениха для Ванессы. Я своё слово держу. Твой муж, хоть и бывший, но помог мне, когда мне никто не помог. Представил Лайонелу. Сказал нужные слова в нужный момент. Теперь — мой черёд.

Мелисса помолчала. Пальцы на ножке бокала чуть сжались. Потом расслабились. Она улыбнулась. Так, как улыбаются женщины, привыкшие к тому, что сделки заключаются не на бумаге, а за бокалом шампанского у камина.

— За твоё слово, — Мелисса подняла бокал.

— За наше будущее, — ответила Сибилла.

Они чокнулись. Хрусталь звякнул тихо. Выпили. Поставили бокалы.

Сибилла встала. Одёрнула платье. Не оборачиваясь, сказала:

— Скажи Ванессе, чтобы не звонила ему. Не писала. Пусть ждёт. Он вернётся.

Она вышла. Дверь закрылась — мягко, без щелчка.

Мелисса допила шампанское. Поставила пустой бокал на столик.

Потом достала телефон. Набрала Ванессу.

— Мама, — голос Ванессы был сонным. — Что?

— Ванесса, — сказала Мелисса. — Слушай меня внимательно. Холден скоро вернётся. Ты будешь ждать его. Будешь делать то, что я скажу. Поняла?

— Мама…

— Поняла?

— Да, мама.

Мелисса сбросила. Положила телефон на столик. Долго смотрела на камин. Потом встала. Вышла.

Четверг, вечер. Гонки

Карьер — огромная яма с отвесными стенами из рыжей глины, в которых кое-где торчали корни вырубленных деревьев, белые на изломе. Дно было залито бетоном, потрескавшимся, в масляных пятнах и следах от покрышек — чёрных, жирных, натёртых за годы. По краям стояли трамплины из досок — кривые, скрипучие, собранные наспех. Неподалёку — разбитые машины, остовы, покрышки, сложенные пирамидой. Фары десятков машин били в небо, выхватывая из темноты клубы пыли. Пахло жжёной резиной и бензином. Звук стоял такой, что уши закладывало: рёв моторов на холостых, орущая из динамиков музыка, чьи-то крики, чей-то смех, лязг железа.

Холден приехал за полчаса до старта. Припарковал машину с краю, в тени насыпи, чтобы фары не слепили. Вышел. Воздух ударил в лицо — холодный, с привкусом глины и бензина. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. Сердце колотилось, но руки были спокойные.

К нему сразу подошёл мужик в кожаной куртке — широкий, с бритой головой и шрамом через бровь, белым, рельефным, от виска до скулы. Шея — толстая, с татуировкой, полускрытой воротом. Золотой зуб блестел, когда он говорил.

— Новенький?

— Да.

— Взнос пять тысяч. Наличкой.

Холден отдал. Мужик взял, не считая. Сунул в карман. Потом кивнул на его «Ниссан»

— На этой? Серьёзно?

— А что, есть проблемы?

— Нет.

Мужик усмехнулся. Хлопнул его по плечу и отошёл. Холден постоял секунду. Потом пошёл к машине. Открыл дверь, сел. Завёл мотор. Тот отозвался низким, злым рыком. Стрелка температуры дрогнула, поползла вверх. Он выжал сцепление, тронулся. Подъехал к стартовой линии. Выстроился.

Рядом — «Додж Челленджер», чёрный, с матовыми полосами и тонировкой в ноль. За рулём — парень в кепке, с сигаретой в зубах, с цепью на шее. Откинулся на сиденье, ноги на руле. Увидел «Ниссан» — расхохотался, показал пальцем, что-то сказал своим. За «Челленджером» — «Субару Импреза», низкая, с огромным спойлером, в ливрее. За ней — «Форд Мустанг», старый, но перебранный, с открытым капотом, под которым угадывался здоровенный движок. Все смотрели на Холдена. Кто-то смеялся. Кто-то просто смотрел, оценивая.

Холден не обращал на них внимания. Смотрел на трассу. Два поворота, один трамплин, прямая к финишу. Он проехал этот маршрут дважды в голове. Третий раз. Четвёртый.

Девушка в коротких шортах и в майке с надписью «Inferno» вышла на центр. Подняла флажок — красный, на длинной палке. Музыка стихла. Стало слышно, как дышит толпа.

Холден перехватил руль. Пальцы сжались — костяшки под бинтами побелели, и вчерашние ссадины отозвались тупой, ноющей болью.

Раз.

Сердце ударило один раз. Тяжело, медленно, как перед прыжком.

Два.

Он переключил передачу. Левая нога выжала сцепление до пола, правая плавно нажала газ. Мотор взвыл, набирая обороты. Стрелка поползла вправо. Холден почувствовал, как вибрирует руль, как мелко дрожит сиденье, как впивается в поясницу ремень безопасности. Челленджер справа — парень в кепке вытащил из зубов сигарету, бросил в окно, и она, крутясь, упала на бетон и зашипела.

Три.

Флажок упал.

Машины рванули с места. Гравий забарабанил по днищу. «Ниссан» вырвался вперёд — Холден вдавил газ, не жалея, и стрелка спидометра прыгнула со ста сорока на сто шестьдесят, потом на сто восемьдесят, и руль задёргался в руках. Ветер ударил в лобовое стекло так, что оно загудело, и Холден почувствовал, как вдавливается в сиденье, как наливается тяжестью тело, как кровь отливает от лица. Воздух в салоне стал горячим, спёртым. В зеркале заднего вида — фары «Челленджера», огромные, жёлтые, приближающиеся.

Челленджер подрезал справа — бампер к бамперу. Металл чиркнул по металлу, искры из-под колёс полетели в темноту. Холден крутанул руль влево — рефлекс, вбитый когда-то в кости, — и «Ниссан» нырнул между «Челленджером» и «Субару». «Субару» вильнула, пошла на обгон. Холден дал газу.

Первый поворот — резкий, почти под девяносто градусов. Он вошёл в него на скорости. Машину занесло. Задние колёса завизжали, сжигая резину, и в салон ударил запах горелого — едкий, плотный, от которого защипало в глазах. Холден выкрутил руль в сторону заноса — не от него, а в него, как учили когда-то на курсах экстремального вождения, которые оплатил отец, потому что «это пригодится». Пригодилось. «Челленджер» прижался справа — снова металл, снова визг, снова искры, целый сноп, на секунду осветивший лица в окнах. Холден выровнял за секунду до отбойника. Ремень впился в грудь. Он стиснул зубы, выдохнул сквозь них, и машина понеслась дальше.

Второй поворот — длинный, с уклоном вправо. «Челленджер» снова рядом, бампер к бамперу. Парень в кепке показал ему средний палец через стекло. Холден не ответил. Не до того. Он просто нажал газ до упора. Грязь летела в лобовое — комья, брызги, песок. Дворники не справлялись, и Холден щурился, вглядываясь в трассу через мутное стекло. Он не сбавлял. Сбросить — значит проиграть. Мотор взвыл, перейдя на визг. Руль дрожал так, что руки немели.

И наконец — прыжок через трамплин.

Трамплин вырос из темноты внезапно — доски, кривые, скрипучие, подсвеченные фарами. Холден не успел ничего сделать. Машина оторвалась от земли.

На секунду — тишина. Полная, абсолютная, как в вакууме. Только стук его собственного сердца в ушах и хруст пальцев на руле. Машина повисла в воздухе, и он повис вместе с ней, и земля была где-то далеко внизу, и фары высветили яму, и на мгновение ему показалось, что он летит.

Потом — удар. Подвеска застонала, днище ударило о бетон. Зубы лязгнули. Голова ударилась о подголовник. Холден стиснул руль, выровнял. Машина понеслась дальше, чуть заваливаясь на левую сторону — подвеска выла, но держала.

Прямая. Финиш — впереди, в свете фар. «Челленджер» справа, «Мустанг» слева. Они зажали его — синхронно, как по команде, и Холден понял, что это не случайность. Между ними — щель. Миллиметров триста, может, четыреста. Если он пойдёт туда, его сомнут, и он это знал.

Он не сбросил. Пошёл в щель. Мышцы рук окаменели. Руль — мёртвый, не поддаётся ни в какую сторону. Боковое зеркало срезало. Холден вцепился в руль, выжал газ. Машина рванула вперёд, протиснулась — он почувствовал, как оба борта «Ниссана» скребут по чужим кузовам, как сминается металл, как где-то в заднем крыле что-то трещит и ломается. На секунду ему показалось, что всё — застрял, сейчас его раздавят между ними, как фольгу.

Он вырвался. Первым. На полкорпуса. На корпус. На два.

Тормоза. Машина остановилась. Фары высветили стену из покрышек, натянутый трос. Дальше — толпа, силуэты, свет.

Он сидел. Руки на руле. Пальцы — белые, не разгибаются. Дыхание — рваное, хриплое, как у загнанной собаки. Сердце колотилось так, что он слышал его в зубах, в висках, в кончиках пальцев. Голова кружилась. Где-то текла кровь — из рассечённой брови, по виску, по щеке. Он не вытирал.

Пять секунд. Десять. Толпа за ограждением орала — откуда-то сверху, приглушённо, как из-под воды. Свет прожекторов бил в глаза. Кто-то стучал по капоту.

Он открыл дверь. Вышел. Ноги подломились — пришлось опереться о крышу. Колени тряслись. Зрение плыло, двоилось. Он моргнул, сфокусировался. Перед ним стоял мужик со шрамом — золотой зуб блестел в свете прожекторов.

— Двадцатка, — сказал мужик. Отсчитал купюры. — Ты псих.

Холден взял. Пальцы не слушались — купюры упали на асфальт. Он поднял. Сунул в карман. Попробовал улыбнуться. Не получилось.

— Поздравляю, — сказал мужик. — Ты либо очень везучий, либо очень тупой. Обычно новичков на первом же повороте в покрышку вкладывают.

Холден не ответил. Пошёл к машине.

И тут — удар сзади. По спине, между лопаток. Сильный, тупой, как бейсбольной битой. Холден упал на колени. Асфальт ударил в колени — больно, жёстко. Ещё удар — по рёбрам. Воздух вышибло из лёгких. Нога — в бок. Ещё нога. Он попытался встать, но его били со всех сторон. Кто-то схватил за волосы, дёрнул. Он увидел лицо — парень в кепке. Улыбается. Зубы — жёлтые. Бьёт.

— Думал, самый умный? — Голос откуда-то сверху, гулкий, с акцентом. — Новенький, блядь.

Удар в живот. Холден сложился пополам, упал на бетон. Кровь из рассечённой брови капнула на асфальт. Били ногами — по спине, по голове, по рукам. Он закрыл лицо руками, свернулся в клубок. Ботинки мелькали над ним — чёрные, тяжёлые, армейские. Один пришёлся по рёбрам, и он вскрикнул — звук вышел тихий. Кто-то вырвал конверт из кармана — двадцать тысяч, которые он только что получил. Дверь машины открылась. Шарили внутри. Смеялись.

— Холден Нокс, — сказал парень в кепке. — Я слышал про тебя.

Ещё удар — в висок. Мир вспыхнул белым, потом стал красным, потом — тёмным. Он попробовал подняться. Не смог. Кто-то наступил ему на руку — тяжело, намеренно, так что кости под подошвой хрустнули, и Холден заорал, не сдержавшись. Тот же ботинок опустился ему на спину, придавил к асфальту. Боль была такая, что дыхание остановилось.

— Скажи спасибо, что не убили, — сказал парень в кепке. — В следующий раз не выёбывайся.

Шаги удалились. Смех — тоже. Музыка снова врубилась — где-то на периферии, как из другой реальности.

Холден лежал на асфальте, свернувшись. Кровь текла по лицу, по шее, впитывалась в воротник куртки. Рёбра горели. В ушах звенело. Кто-то подошёл — он почувствовал ботинок рядом с лицом, но бить не стали. Просто плюнули. Ушли.

Потом — тишина. Только звон в ушах. Только темнота.

Пятница, утро. Домик в Гринвуде

Холден очнулся от холода. Лежал на полу, на матрасе, брошенном в углу. Спина — к стене, ноги — в кроссовках, которые он даже не снял. Голова гудела, как трансформаторная будка. Во рту — вкус крови и ржавчины. Он попробовал сесть — рёбра отозвались острой болью. Пришлось опереться на локоть, потом на стену.

Домик. Тот самый. Провал в крыше, через который виднелось небо. Он не помнил, как сюда попал. Помнил карьер, удары, темноту. Потом — урывками — как он сидел в машине, держась за руль, и ехал. Куда-то. Наверное, сюда. Или не сюда. Может, его кто-то занёс. Может, сам дополз. Он не был уверен.

Телефон лежал рядом, на полу, экраном вниз. Он взял его. Кнопка сбоку — нажал. Экран загорелся, яблоко, загрузка. Он смотрел, как оживают уведомления. Скайлар — три пропущенных. Лиам — один. Отец — один. Ванесса — два. Он смахнул всё, кроме Скайлар. Набрал.

Гудок. Второй. Третий. Сброс.

Он отвёл телефон от уха, посмотрел на экран. Потом набрал снова. Гудки, потом она сбросила. Он не стал звонить в третий раз. Просто сидел, держа телефон в руке, глядя на стену. В голове — пусто. Только гул.

Потом набрал Лиама.

— Нокс! — Лиам орал так, что динамик хрипел. — Ты где, мать твою?! Два дня! Сибилла в ярости! Тётя Мелисса была у мамы, спрашивала, где ты! Отец молчит, но это хуже!

— Я в Гринвуде. — Голос сел, пришлось прокашляться. — Приеду сегодня.

— Ты как вообще?

— Живой. — Пауза. — Ты Скай не видел?

— Нет. А что?

— Ничего.

Он сбросил. Встал, держась за стену. Тело ныло — рёбра, спина, голова. В зеркале, мутном, с трещиной, — разбитая губа, синяк под глазом, ссадина на скуле. Он умылся холодной водой из бутылки. Собрал вещи — сумку, ключи. Вышел.

Машина стояла у крыльца, вся в царапинах и вмятинах. Он провёл пальцем. Потом сел за руль, завёл мотор. Тот завёлся не сразу — чихнул, потом заурчал. Он выехал на дорогу.

Квартира Холдена

Квартира встретила тишиной. Он вошёл, не включая свет. Прошёл на кухню, налил воды, выпил залпом. Потом ещё. Открыл холодильник — пусто, только банка пива и половинка лимона. Закрыл.

Прошёл в спальню. На кровати — смятая простыня, подушка. Он сел на край, посмотрел на тумбочку. Там лежала резинка для волос — тонкая, чёрная, с одной светлой прядью.

Скайлар забыла.

Он взял её, покрутил в пальцах. Потом сунул в карман.

Прошёл в ванную. Открыл кран, дождался горячей воды. Разделся — медленно, морщась. Рёбра отзывались резкой болью, когда он поднимал руки. Зеркало отражало синяк под глазом — наливался синим, губа распухла, на скуле ссадина. На рёбрах — тёмное пятно с фиолетовым отливом. Он потрогал. Больно, но терпимо.

Зашёл в душ. Горячая вода обожгла кожу — резко, до вдоха сквозь зубы. Потом стало легче. Он стоял, упершись ладонями в кафель, и смотрел, как вода в перемешку с кровью стекает в слив. Пар заполнил ванную, зеркало запотело. Он закрыл глаза. В голове — Скайлар. Он не знал, что скажет ей. Не знал, как объяснит. Просто стоял под водой, пока кожа не покраснела.

Вышел. Вытерся полотенцем, натянул джинсы, футболку, куртку. Посмотрел на себя в зеркало — синяк стал ещё темнее, но лицо уже не такое помятое.

В прихожей открыл ящик, достал бумажник. Карточки, наличка, сунул всё в карман. Взял ключи, вышел.

Он не знал, куда ехать. Просто сел в машину и поехал. Улицы проплывали мимо, серые, мокрые. Потом остановился на светофоре и заметил маленький магазин на углу — витрина в тёмном дереве, вывеска без названия, только гравировка на стекле: «Изделия». Он никогда не заходил сюда. Но сейчас — припарковался, вышел. Сам не понял, почему.

Внутри пахло кожей и деревом. Тишина, приглушённый свет. За прилавком — женщина в очках, лет пятидесяти, с аккуратной стрижкой. Подняла глаза, кивнула.

— Добрый день. Ищете что-то конкретное?

— Нет. — Он прошёл вдоль витрин. — Просто смотрю.

Она не стала навязываться. Вернулась к бумагам. Он ходил между стеклянными стеллажами, разглядывая кольца, серьги, подвески. Всё было не то — слишком вычурное или наоборот слишком простое. Он не знал, что ищет. Знал только, что это должно быть для неё.

Остановился у дальнего стеллажа. На бархате, отдельно от остальных, лежал браслет. Тонкий, из белого золота, с маленьким кулоном в виде волны.

Он смотрел на него долго. Потом подозвал женщину.

— Этот. Можно посмотреть?

Она достала, положила на бархат перед ним. Он взял в руки, провёл пальцем по волне.

— Гравировку нужно?

Он молчал. В голове — пусто. Потом вспомнил: ночь на пляже, океан, её волосы, мокрые, липнут к щекам. Она стоит по грудь в воде, смотрит на него. Небо и вода — одинаково тёмные, не разберёшь, где кончается одно и начинается другое.

— «Между небом и землёй», — сказал.

Женщина подняла бровь, но записала. Кивнула.

— Это займёт около часа. Можете подождать или зайти позже.

— Подожду.

Прошёл к кассе, чтобы оплатить. Протянул карточку. Женщина вставила в терминал. Тот пискнул — красным. Она нахмурилась, попробовала ещё раз. Опять.

— Извините, карта не проходит.

Он достал вторую. То же самое. Терминал пищал, отказывал. Женщина смотрела на него с вежливым недоумением.

Он всё понял. Отец заблокировал.

Он убрал карточки. Достал наличку, пересчитал. Не хватало. Он выгреб всё из карманов — мелочь, ещё пару сотен. Хватило едва-едва, впритык.

— Наличкой.

Женщина кивнула, взяла деньги, пересчитала. Он сел на стул у стены. Ждать.

Она ушла в мастерскую. Он остался один. Посмотрел на часы — полдень. Потом достал телефон. Ничего. И сунул его обратно в карман.

Час тянулся медленно. Он смотрел в окно — на улицу, на редких прохожих, на машины. Думал о Скайлар. О том, что скажет. О том, что она ответит. Может, пошлёт. Может, нет. Он не знал, что хуже.

Женщина вышла через сорок минут. Протянула коробку — маленькую, чёрную, с золотой лентой.

— Готово. Проверьте.

Он открыл. Браслет. Волна. На внутренней стороне — тонкая гравировка: «Между небом и землёй». Он провёл пальцем. Закрыл. Кивнул.

— Спасибо.

Вышел. Сел в машину. Положил коробку на заднее сиденье. Посмотрел на неё. Потом завёл мотор и поехал к её дому.

Он ехал по улице, мимо торгового центра, и увидел её. Скайлар вышла из торгового центра с двумя пакетами — один с продуктами, второй поменьше, с логотипом аптеки. Джинсы, куртка, волосы собраны в хвост. Она шла к остановке, глядя под ноги.

Он остановился, вышел из машины.

— Скай.

Она обернулась. Сначала — шок. Глаза расширились, пакеты дёрнулись в руках.

— Боже, что с тобой? — она шагнула ближе, но тут же остановилась. — Хотя нет. Не говори. Я не хочу знать.

— Скай, подожди.

— Я сказала — не хочу знать. — Она сглотнула. Голос дрогнул, и она это услышала. — Но…

Она замолчала. Посмотрела на его лицо — внимательно. На разбитую губу. На синяк под глазом — наливающийся, синий. На ссадину на скуле. Внутри что-то сжалось — туго, до боли в рёбрах.

— Что это, Холден?

— Гонки.

— Какие гонки?

— Разборка после финиша. — Он дёрнул плечом — тем, с синяком. Сморщился — коротко, едва заметно. — Машину помяли. Меня — тоже.

— Кто?

— Не важно.

Он не смотрел на неё. Смотрел мимо — на парковку, на серую стену торгового центра, на проезжающие машины. Куда угодно, только не на неё. Она поняла: есть что-то ещё. Что-то, что он не говорит.

— Деньги забрали?

— Справился.

— Это не ответ.

— Скай. — Он наконец поднял глаза. — Не сейчас.

Она выдохнула. Медленно. Через нос.

— Ладно. — Коснулась его рукава. Легко, кончиками пальцев. — Потом расскажешь.

Он перехватил её ладонь. Сжал — коротко, крепко. Она убрала.

— Нет. — Она отвернулась. — Два дня. Два дня, Холден. Я звонила. Ты отключил телефон. А потом я вижу эти фото. С Ванессой. И твой отец говорит, что вы пара.

— Скай...

— Что? — Она шагнула назад, когда он шагнул вперёд. — Что ты скажешь? Что это не то, чем кажется? Что это для прессы?

— Да.

Она усмехнулась.

— А я для чего? Для души?

Он схватил её за руку — резко, но не грубо. Она попыталась вырваться, но он держал.

— Ты не для чего. Ты просто ты.

— Отпусти.

— Нет.

Он поднял её на руки — легко, будто она ничего не весила. Пакеты полетели на асфальт. Она охнула, вцепилась в его куртку.

— Холден! Отпусти! Люди смотрят!

Он не отпустил. Открыл дверь машины, посадил её на пассажирское сиденье. Потом собрал пакеты, бросил в багажник. Сел за руль.

— Холден...

Он наклонился и поцеловал её — резко, со всей злостью, которую копил два дня. Губы — жёсткие, требовательные. Она оттолкнула его ладонью в грудь, но ладонь не оторвалась, замерла на ткани. Секунда. Две. Потом её пальцы сжались на вороте, и она ответила — с тем же голодом, с тем же страхом. Поцелуй вышел отчаянный. Зубы стукнулись. Она ахнула ему в рот. Он прижал её затылок ладонью, углубил. Она забыла, что злится. Когда он оторвался — лоб ко лбу, дыхание рваное, — она смотрела на него мокрыми глазами.

— Ты... — она сглотнула. — Ты мне врёшь?

— Нет.

Он достал с заднего сиденья коробку — маленькую, чёрную, с золотой лентой. Протянул ей.

— Что это?

— Открой.

Она развязала ленту. Внутри — браслет.

— Это...

— Я знаю, что ты не носишь украшения. Но это не простое.

Она присмотрелась. На внутренней стороне — «Между небом и землёй».

— Что это значит?

Он помолчал. Потом сказал:

— Помнишь ночь на пляже? Ты стояла в воде. Небо и океан — одного цвета. Не разберёшь, где что. Я тогда подумал, что ты — как эта граница. Между небом и землёй. Между тем, что должно быть, и тем, что есть.

Она смотрела на него. Глаза блестели.

— Холден...

— Я не спал с ней. С Ванессой. Никогда. Это всё для прессы. Для отца. Я не хочу этого. Я хочу быть с тобой.

Она отвернулась. Смотрела в окно. Потом тихо:

— Я так злилась. Я думала, что ты просто... просто играл.

— Я не играл.

— Я просто... испугалась. Что я для тебя — как все. — Она вытерла щёку ладонью.

Он взял её за руку.

— Ты не как все. Ты для меня особенная.

Она посмотрела на него. Долго. Потом схватила его за ворот куртки и впилась в губы — коротко, зло, кусая нижнюю губу. Он втянул воздух сквозь зубы. Она отстранилась на секунду — глаза горят, — и снова поцеловала, уже мягче, уже нежнее. Языком по шву губ. Как извинение, которое она не могла произнести.

Когда она отстранилась, он спросил:

— Поехали поужинаем?

— Не могу. — Она покачала головой. — Мама ждёт. Я обещала.

— Тогда я отвезу тебя.

Он завёл мотор. Она держала коробку на коленях, иногда трогала браслет пальцем. Он видел это краем глаза.

У дуба он притормозил. Заглушил мотор. Она вышла, забрала пакеты из багажника. Он вышел тоже.

— Холден.

— Слушаю.

— Только не обманывай меня.

— Не буду.

Она шагнула к нему. Привстала на цыпочки, зацепилась пальцами за его ремень — притянула ближе. Поцеловала — коротко, сухо, в уголок рта. Прикусила губу и отпустила.

— Позвони вечером.

— Позвоню.

Она скрылась за углом. Он постоял ещё немного, потом сел в машину. Завёл мотор. И поехал.

Скайлар вошла, скинула кроссовки, поставила пакеты на стол. Мама стояла у плиты, что-то помешивала в кастрюле — пахло тушёным мясом и лавровым листом.

— Я дома.

— О, Скай. — Кэтрин обернулась. — Как раз вовремя. Помоги с картошкой, я не успеваю.

Скайлар кивнула, вымыла руки, взяла нож. Картошка была в мойке — холодная, мокрая, с комками земли. Она чистила медленно, глядя в одну точку. Браслет на запястье поблёскивал — маленькая волна, тонкая гравировка. Она не могла перестать его трогать.

Мама рассказывала про подругу, у которой течёт кран, про отца, который забыл купить хлеб. Скайлар кивала, но думала о нём. О том, как сказал про небо и землю. О том, как держал её — крепко, отчаянно, как будто боялся, что она растворится в воздухе.

— Скай, ты меня слышишь?

— А? Да, мам.

Кэтрин вздохнула, улыбнулась, но ничего не сказала.

За столом — отец, мама, Скайлар. Эйвери не было — ночевала у Джессики, прислала сообщение: «Не ждите, буду поздно». На столе — жареная картошка, котлеты, салат. Пахло домом.

— Как учёба? — спросил отец, не поднимая глаз от тарелки.

— Нормально.

— Как Тео? — Кэтрин подложила ей ещё котлету. — Что-то он давно не заходил.

Скайлар замерла. Вилка застыла на полпути ко рту.

— Мы расстались.

Тишина. Кэтрин замерла с ложкой в руке. Отец поднял глаза.

— Как расстались? — переспросила мама. — Почему?

— Просто. — Скайлар пожала плечами. — Так вышло.

— Но он же... он же такой хороший мальчик. — Кэтрин растерянно смотрела на неё. — Что случилось?

— Мам, я не хочу об этом.

— Но, Скай...

— Я сказала, не хочу.

Голос вышел резче, чем она хотела. Кэтрин замолчала. Отец отложил вилку, посмотрел на неё внимательно, но ничего не сказал. Скайлар встала.