Тьма внутри меня

— Имей в виду, Алистра, — она буквально выплюнула моё имя, словно это был самый смертоносный, омерзительный яд. — Союзников ты здесь себе точно не найдёшь. Тебя в этой Академии абсолютно все ненавидят. А я, — блондинка хищно приблизилась ко мне вплотную — ненавижу тебя больше всех! Из-за тебя, ничтожество, распылят лучшего Ликвидатора ВАЭТН! Он один стоил целой армии демонов среднего звена. Тебе здесь не рады…

Моё сердце пропустило сокрушительный удар. Девчонка хотела добавить что-то ещё, её губы искривились в победной ухмылке, но внезапно она осеклась на полуслове. Золотоволосая девушка сделала резкий шаг назад от меня и испуганно посмотрела куда-то вбок.

В следующую секунду её сверкающие глаза расширились от сковывающего ужаса, а спесь мгновенно слетела с её лица, оставив лишь бледную маску.

Стайка её подруг за спиной испуганно пискнула и начала поспешно отходить назад.

В ту же секунду как нимфа начала в ужасе вслед за подругами тоже пятиться назад, огромная, покрытая шрамами мужская рука намертво вцепилась в её красивые волосы и буквально приподняла над полом. Девушка даже пикнуть не успела. Другой рукой Рейхан перехватил её за тонкое горло и с сокрушительной силой впечатал спиной в стену коридора.

Я в миг побледнела от этого зрелища, панически боясь, что куратор прямо сейчас одним небрежным движением сломает её изящную шею. Вокруг нас мгновенно воцарилась гробовая тишина — вся стайка подружек блондинки замерла, парализованная страхом. Лицо девушки на глазах налилось багрянцем, синие вены на висках яростно вздулись, а золотистые глаза едва не вылезли из орбит.

Куратор тем временем сжимал её шею всё сильнее при этом утробно, страшно рыча ей в лицо:

— Устав…

Девушка судорожно хрипела, отчаянно пытаясь одновременно и поймать ртом хоть каплю воздуха, и выдавить из себя заученные правила:

— Внятнее! — прорычал Рейхан и вдавил её хрупкое тело в стену с ещё большей силой.

— В А-академии… зап… запрещено угрожать, издеваться… проявлять скрытое или явное высоко… высокомерие… — со слезами на глазах, задыхаясь, просипела блондинка.

— Достаточно! — прорычал Рейхан и брезгливо, словно тряпичную куклу, отбросил золотоволосую курсантку в сторону.

Та с глухим стуком повалилась на плиты пола, схватилась обеими руками за покрасневшее горло и надрывно, громко закашляла, хватая воздух. Никто из курсантов даже не посмел подойти к ней.

Куратор медленно повернулся ко мне, и в его жёлто-зелёных глазах полыхала такая бешеная злость, что я инстинктивно отступила на шаг назад, вжимаясь в стену. На моих глазах этот монстр только что едва не придушил курсантку за обычные злые слова. Я воочию увидела, на что именно Рейхан способен, если кто-то посмеет ослушаться его приказов или нарушит правила, и внутренне содрогнулась.

Я панически не хотела быть следующей. Не хотела быть придушенной, избитой или заживо поджаренной током его пульта. В эту секунду я хотела только одного — бежать. Сбежать из этих карамельно-золотых стен, как можно дальше.

— Хочешь быть следующей? — угрожающе рыкнул Рейхан, делая ко мне шаг и тяжело расправляя огромные плечи.

Я испуганно помотала головой, будучи совершенно не в силах раскрыть рта от сковавшего меня ужаса.

— Тогда иди в кабинет, — он требовательно указал мне массивной головой на приоткрытую дверь.

Я резко развернулась и беспрекословно подчинилась его приказу.

Зайдя в кабинет, я обнаружила, что он оказался средних размеров, полутёмный, с наглухо зашторенным огромным окном, не пропускающим уличный свет. Ничего сверхъестественного или пугающего в нём не было — дорогой массивный стол под цвет тёмно-коричневых деревянных стен, два изящных резных стула с мягкой бежевой обивкой для посетителей и точно такой же для самого хозяина кабинета. Вдоль стен высились строгие книжные шкафы со старыми книгами со неизвестными мне знаками на корешках, а углы мягко подсвечивали высокие торшеры.

За столом неподвижно сидел пожилой мужчина. Когда я робко зашла внутрь, преодолевая сопротивление налитых тяжестью ног, тот вежливо поднялся в знак приветствия, и я с удивлением отметила, что, в отличие от остальных громил, кого я успела здесь встретить, ростом он особо не отличался от меня — те же привычные земные сантиметры.

Его лицо, покрытое благородными морщинами, дышало древней, уставшей мудростью. Он приветливо привстал со своего места, внимательно вглядываясь в мою безликую форму, и мягко, но весомо произнёс:

— Герцогиня Астер, я очень рад наконец-то увидеть вас в этих стенах и познакомиться с вами лично. Моё имя Орион Скарборо, я Верховный ректор Академии. Прошу, присаживайтесь, Алистра.

Он изящным жестом указал рукой на одно из мягких резных кресел, и я молча, села на бежевую обивку. Моё имя и тем более титул «герцогини» прозвучали в этой тишине, как гром среди ясного неба.

Ректор тоже плавно опустился на своё место, скрестил пальцы на полированном дереве стола и продолжил:

— Несмотря на столь печальные обстоятельства, связанные с арестом вашего брата, я хочу искренне поздравить вас с официальным зачислением в ВАЭТН, сразу на второй курс. Так уж вышло, что вы, Алистра, очень неожиданно… э-э, нашлись в руинах «Эреба», и вся Конфедерация, признаться, не была готова к такому повороту событий. Но не беспокойтесь. Сейчас, когда обстоятельства частично прояснились и Совет зафиксировал ваш статус, специально для вас нашими руководителями был подготовлен индивидуальный план обучения.

Орион Скарборо вывел на свой стеклянный планшет каскад документов и подвинул его чуть ближе ко мне:

— Мы совместили для вас основы нулевого, первого и второго курсов Конфедерации. В ваш ежедневный режим дня войдут базовая физическая подготовка, а также лекции по общим дисциплинам. Вам придётся учить рунический алфавит, посещать курсы по стабилизации и практиковать выходы в открытый Астрал. Да, не спорю, нагрузка будет колоссальной, на пределе выносливости, но я верю — вы справитесь. К тому же Консистория Греха лично выделила вам одного из своих лучших, самых преданных офицеров Инквизиции в качестве индивидуального куратора.

Я с трудом сдержала желание обернуться назад и посмотреть на закрытую дверь, за которой стоял Рейхан.

Ректор Скарборо говорил со мной как с высокородной дамой, но его вежливый, тон не мог обмануть мой земной разум. Я была заперта в золотой клетке с самыми опасными хищниками.

Когда он сказал, что Рейхан — один из лучших офицеров, в моей голове мгновенно и едко пронеслось: «Ага, или лучших садистов». Вероятнее всего, с его методами я просто не доживу до выпуска или что там у них бывает в самом конце этого проклятого обучения.

— А если я не хочу учиться здесь? — прямо спросила я.

От такой вопиющей наглости и неожиданности ректор замер, а его пальцы на полированном столе едва заметно дрогнули.

— Как не хотите? — искренне изумился он, подавшись вперёд. — Учиться в стенах ВАЭТН — это великая честь! Сотни новобранцев со всей Конфедерации мечтают…

— Я хочу видеть брата, — пошла я ва-банк, бесцеремонно перебив главу Академии и озвучив один из самых главных, разрывающих мою голову вопросов. Пока я совершенно не понимала, как ещё добыть хоть какую-то крупицу информации в этом месте поэтому спросить напрямую у Верховного ректора было самым логичным решением.

— Это невозможно, — моментально отрезал Скарборо, и его мягкий тон чуть похолодел.

— За что его заключили под стражу?

— Алистра, я не думаю, что сейчас это так уж и важно, — ректор устало вздохнул и поправил свой воротник. — Ему уже ничем не помочь, а вам сейчас нужно полностью сконцентрироваться на учёбе. Это самое важное для вашего выживания.

Из моей груди вырвался непроизвольный, горький смешок.

Мне и в самом деле было до безумия смешно от их извращённой, странной и сухой логики.

— Вы серьёзно?!— сорвалась я на эмоции. — Я ничего о себе не помню! У меня вообще есть семья? Родители?

Ректор молча посмотрел на меня взвешивая каждое слово. На его лице проступила тень искреннего сочувствия.

— Сожалею, Алистра, но ваши родители погибли.

— Значит, он — мой единственный оставшийся родственник? — мой голос предательски дрогнул. Воспоминания о Тёмке и тёте Вале смешались с переживаниями за человека, которого я видела всего лишь пару раз. По сути, я вообще не должна была за него переживать. Я не испытывала к этому блондину, никаких эмоций, но чувство справедливости брало вверх над всеми доводами разума.

— Я повторюсь, Алистра, — Орион Скарборо поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция окончена. — Я крайне, глубоко опечален, что всё вышло именно так, как вышло. Но я ничем, абсолютно ничем не могу вам помочь. Закон Конфедерации есть закон, и его нарушители несут должное наказание.

— Хотя бы причину его ареста вы можете мне назвать? — тихо, но с упрямым отчаянием спросила я, в упор глядя на мужчину.

Ректор Скарборо тяжело вздохнул, сел обратно в своё резное кресло и устало потёр переносицу пальцами. В полумраке кабинета его зеленые нашивки тускло блеснули.

— Хорошо, Алистра, — глухо произнёс он, сдаваясь под моим напором. — Но это последнее, что я вам расскажу. Ваш брат Деметрий совершил тяжкое преступление. Он грубо нарушил несколько фундаментальных законов Конфедерации и попрал Общий Устав Академии. Пользуясь своей демонической силой, он ментально воздействовал на мысли и насильно заставил одного из деканов, главу факультета «Химера», помочь ему подделать документы ВАЭТН, чтобы укрыть вас от Совета Конфедерации. Он умышленно создал вам фальшивую личность Эрники Экхл и сам стал вашим индивидуальным куратором, хотя прекрасно знал, что по нашему закону это строжайше запрещено. Близкие родственники не имеют права курировать курсантов в этих стенах.

Я замерла, уставившись в одну невидимую точку на полированном дереве стола. Разум окончательно раскололся от этого шокирующего признания, и я едва слышно, испуганно прошептала:

— Он что… сделал всё это ради меня?..

В моей голове, привыкшей к суровым земным реалиям, просто физически не укладывалось, чтобы кто-то в целой вселенной ради никчёмной меня мог так хладнокровно, умышленно рисковать собственной жизнью. Пусть и в безумном сне, или в параллельном мире — было уже абсолютно не важно где.

Я уже сама окончательно запуталась, где я нахожусь, где реальность, а где морок. Но несмотря на это огонь переживаний начал жечь грудь ощутимо сильнее.

— …но зачем он это сделал? — спросила я вслух, обращаясь больше к самой себе, чем к главе Академии.

Однако Орион Скарборо всё-таки нарушил своё недавнее слово и негромко ответил:

— Никто в Совете не знает его подлинных мотивов, Алистра. Знаете… если бы я лично мог хоть на что-то повлиять, я бы без раздумий позволил вам увидеться в самый последний раз. Может быть, это действительно помогло бы Суду распутать этот сложнейший клубок. Возможно, перед распылением он рассказал бы вам свои мотивы — ради чего он пошёл на это самоубийство. А так…

Ректор горестно, бессильно махнул рукой и заметно поник в своём кресле, словно сам искренне переживал за трагичный финал не менее, чем я сама.

— Мне правда искренне жаль, Алистра. И вас, и его. Но я действительно ничего не могу сделать против воли Судейской Консистории.

В этот момент за лакированной дверью кабинета раздался тяжёлый, требовательный стук.

— Вам пора, Алистра. Рейхан проводит вас в ваш бокс. Занятия на общих курсах начнутся с завтрашнего дня, с шести утра. А пока — отдохните.

И тогда мне пришлось молча покинуть кабинет. Я понимала, что этот пожилой мужчина и так рассказал мне гораздо больше, чем кто-либо другой в этом мире.

Выйдя из полутёмной комнаты, я сразу же наткнулась на стоявшего у стены нового куратора. Рейхан вальяжно прислонился к деревянной панели, скрестив руки на своей массивной груди. Широкий коридор Академии ВАЭТН к этому времени уже полностью опустел.

— Почему так долго? — недовольно, угрожающе прорычал Рейхан, делая шаг в мою сторону одновременно потянувшись к карману куртки, где лежал пульт.

Но я ему не ответила. Я даже не попыталась оправдаться перед этим садистом. Все мои силы были полностью сконцентрированы на внезапно нахлынувшем головокружении. Пространство вокруг меня начало мелко вибрировать и стремительно терять чёткость, покрываясь багровым туманом. Я уже слишком хорошо знала, что именно означает этот резкий шум в ушах и онемение кожи. Я просыпалась в реальности.

Рейхан мгновенно выпрямился во весь свой огромный рост, почуяв неладное. Он начал бешено сверлить меня своими жёлто-зелёными глазами, его пальцы сжали пульт, но мне было уже абсолютно всё равно на его высоковольтные разряды.

Мои глаза закатились, колени подкосились и я безвольно упала на холодный пол, окончательно вернувшись в своё земное сознание.

Глава 15. Диана

— Ой, Господи, да что ж за напасть то такая… — сквозь плотный, ватный туман донёсся до меня далёкий, плачущий голос тёти Вали.

Моё лицо полыхало пожаром, пересохшие губы потрескались до крови и теперь их нестерпимо щипало. Волосы, как и всё тело под одеялом, насквозь были мокрыми от пота.

— Пить хочу… — из последних сил просипела я.

Лёгкие в ту же секунду изнутри обожгло болезненным огнём. Их словно растягивали, не давая сделать даже короткий выдох без ощущения боли.

В тот же миг я почувствовала холодное стеклянное прикосновение к своим губам кромкой стакана, и в рот живительной влагой хлынуло небольшое количество приятной прохладной воды.

Тётя Валя заботливо, очень бережно приподнимала и поддерживала мою голову.

— Что делать-то? — панически спросила она у кого-то в глубине комнаты.

— Врача надо, — раздался удивительно серьёзный, твёрдый голос Тёмки.

Я мысленно, внутри своей головы, тепло улыбнулась. Физически же мне было невыносимо, больно даже просто дышать, не то, что улыбаться. Каждое мимолётное движение отзывалось спазмом.

— Ой, врача… Пока их дождёшься, дежурных этих из поликлиники, до утра не доживёшь! Тёма, неси телефон.

Я услышала быстрый топот Тёминых ног по линолеуму. Затем на мою грудь мягким комом неожиданно прыгнул кот Тигр. Соседка с недовольным, резким:

«Брысь отсюда!» — тут же скинула его на пол, не давая ему давить на моё полыхающее тело.

— Ой, Господи… — послышалось совсем рядом прерывистое дыхание.

— Тёма, какой номер-то у скорой? Бабка ваша от страха всё позабывала уже на старости лет…

— Сто три, — чётко ответил брат.

И я вновь слабо улыбнулась в своей голове. Какой он всё-таки умный и сообразительный у меня. Помнит номер экстренной службы в такой панике, я сама в его восемь лет ничего подобного не запоминала.

— Алло… алло! Это скорая? — взволнованно затарахтела в трубку тётя Валя, и её голос задрожал. — У меня здесь девочка, пятнадцать лет. С высокой температурой, тридцать девять и пять, температура никак не сбивается. Да, да, рвота утром была…В сознании, только что сама воды попросила – ответила та, диспетчеру в трубке – Нет, сыпи нет никакой. Дышит тяжело, хрипит. Улица Октябрьская, дом сорок два, квартира семьдесят три. Четвёртый этаж, подъезд четвёртый! Приезжайте быстрее, пожалуйста, она совсем белая лежит…

Звонок завершился, тётя Валя опустила телефон, а Тёмка тихо подошёл к дивану и снова прижал свою прохладную ладошку к моему пылающему лбу.

Когда я услышала, что тётя Валя судорожно вызывает скорую, я через силу, с колоссальным трудом приоткрыла горячие веки и попыталась позвать её. Хотела остановить, сказать, что не надо, что нельзя оставлять брата... Но женщина просто не слышала моего слабого сипения из-за громкого, панического разговора по телефону. А когда она наконец закончила вызов и опустила трубку, сил у меня на новую попытку уже физически не хватило.

Горло невыносимо саднило. Из-за пересыхания слизистой и обжигающего жара я не могла проглотить даже собственную слюну — любая попытка отзывалась в глотке резкой, режущей болью, словно я глотала битое стекло.

***

Бригада скорой помощи приехала на редкость быстро — всего через пятнадцать минут. Четвёртый этаж, четвёртый подъезд — медики буквально влетели в квартиру номер семьдесят три.

Пока женщина-врач оперативно измеряла мне температуру, лично удостоверившись, что показатели замерли на критической отметке 39.5, сосредоточенно слушала мои хрипящие лёгкие и уже набирала в шприц сильное жаропонижающее, второй медик-мужчина устроился на краешке стула.

Он быстро заполнял карту вызова скорой помощи, записывая сбивчивые показания соседки: моё имя, точный возраст и адрес проживания в квартире нашей матери. Никакого паспорта и уж тем более медицинского полиса у меня с собой, конечно же, не было, поэтому в документах медики сразу сделали пометку «оформлено со слов».

Кое-как, превозмогая страшную слабость и ломоту, я взяла протянутую ручку.

Дрожащей, совершенно чужой рукой я сначала расписалась на бланке согласия на медицинское вмешательство, а затем, немного поколебавшись и болезненно вздохнув, поставила свою размашистую подпись на листке согласия на госпитализацию.

Делать этого мне до безумия, до слёз не хотелось. Я не хотела оставлять Тёмку без личного присмотра, пусть он и оставался с заботливой соседкой, но здравым умом, я отчётливо понимала: брат из-за меня и так находится в зоне огромного риска и может в любую секунду заразиться. А я сама… со своей высокой несбиваемой температурой, разрывающейся болью в горящих лёгких, раскалывающейся голове, ломотой в мышцах и вообще во всём измученном теле могла просто не дожить до утра. Я не знала этого, я это чувствовала.

Крепким, богатырским здоровьем я в своей жизни никогда особо не отличалась. Плохой сон, стрессы, недоедания всё это сильно подкашивало меня, делая на один шаг ближе к смерти.

Когда со всем было наконец покончено — осмотр завершён, а необходимые бланки заполнены, — я с огромным трудом поднялась с постели. Всё тело ломило, меня то бросало в жар, то знобило. Женщина-врач сочувственно посмотрела на мою угловатую фигуру и тихо спросила, смогу ли я сама дойти до машины скорой помощи. Я упрямо ответила, что смогу. На самом же деле я в этом не очень-то была уверена, но мне до ужаса не хотелось обременять их и утруждать лишними заботами.

Кое-как накинув куртку и обув ботинки, я вышла на тёмную лестничную клетку. Улица за окном дышала ледяным ноябрьским холодом. Я буквально по стеночке, шаг за шагом медленно спускалась с четвёртого этажа, чувствуя, как реальность вокруг меня расслаивается и плывёт. И если бы мужчина-медик, шедший со мной прямо бок о бок, вовремя не поддерживал меня под локоть, я бы давно полетела вниз по бетонным ступеням и просто сломала себе шею.

Спустившись на улицу в позднюю ночь, я из последних сил глубоко втянула носом морозный воздух превозмогая боль, и внезапно отчётливо поняла: больше не могу. Мои ресурсы выживания выгорели дотла. Всё, чего я хотела в эту секунду, — просто закрыть глаза и больше никогда, нигде их не открывать. Ни в этом мире с его вечными попрёками и долгами, ни в том жестоком мире Дессы с его чудовищами. Я просто смертельно устала. Ноги подкосились в ту же секунду, прямо возле открытой двери скорой помощи и я в который раз за эти сутки потеряла сознание.

Глава 16. Николай

Понедельник плавно перетёк во вторник, а дежурство в приёмном покое пульмонологического отделения выдалось, как и каждое другое гадким. На часах было далеко за полночь, когда тишину нарушил резкий, металлический лязг колёс каталки. Диспетчер предупредил о них заранее: скорая везла девочку с подозрением на крупозную пневмонию, и по рации передали, что та пыталась дойти до машины сама, но на улице потеряла сознание. Все эти минуты я сидел как на иголках, механически заполняя журналы, при этом вслушиваясь в каждый звук за окном. И вот двойные двери с грохотом распахнулись. Я мгновенно бросил недописанную карту и быстрым шагом вышел на перехват бригады. На жестком матрасе каталки лежала хрупкая, тоненькая, словно надломленная тростинка девочка- на вид ей было не больше тринадцати-пятнадцати лет. Она так и не пришла в себя после обморока на улице. Глубокая гипоксия полностью отключила сознание, но дыхательный центр в мозге продолжал отчаянную борьбу за жизнь. Девочка лежала не подвижно, но ее грудная клетка высоко и надрывно вздымалась. Полуоткрытый рот рефлекторно ловил воздух, а из глубины легких, забитых воспалительным экссудатом, при каждом вдохе доносился тяжелый, клокочущий хрип.

— Иваныч, принимай! — на ходу тяжело выдохнул фельдшер, протягивая мне измятый сопроводительный лист. — Девчонке пятнадцать лет, документов нет, личность со слов соседки. Предварительный: правосторонняя крупозная, тяжелое течение. Инфекционно-токсический шок под вопросом. С утра была рвота.

– Что по показателям? – быстро спросил я, помогая развернуть тяжёлую каталку в сторону реанимационного зала.

– На вызове температура за тридцать девять с половиной. Пыталась сама дойди до машины, но на воздухе выдала синкопе от острой гипоксии, рухнула прямо на асфальт – еле перехватили. Давление упало до восьмидесяти на сорок, пульс – нитевидный, за сто сорок. Сутурация сейчас семьдесят четыре на маске. По дороге подкололи преднизалон и дофамин.

Я резко навалился на поручни каталки, направляя её в открытый створ реанимационного зала, и на ходу рявкнул дежурившей смене:

— Оля, Катя, живо ко мне!

Медсёстры сорвались со своих мест мгновенно. Оля на бегу подхватила капельницу скорой, а Катя вместе с фельдшером схватилась за края простыни.

Я занял место у изголовья.

– Тут терминальная, крупозная, глубокая кома. Шок! Перекладываем на счет три. Раз, два, три!

Медсёстры сработали как часы: обмякшее, пугающе невесомое тело девочки плавно перенесли на реанимационную кровать.

– Оля, маску в сторону, качай Амбу на максимуме, раздыхивай её! Готовь семёрку с проводником и ларингоскоп, клинок бери средний. Будем трубить, легкие вообще не вывозят – скомандовал я, уже сдергивая с шеи стетоскоп и прижимая оливы к ушам – Катя, их переферию на нашу стойку, дофамин не стопори! Живо стерильный стол и набор на подключичку. Реамберин на полную. И крикните кто-нибудь в ОРИТ, пусть реаниматолог бегом спускается, мы тут одни не вывезем.

***

В зале воцарился чёткий, ритмичный рабочий процесс. Пронзительно и часто пищал кардиомонитор. Катя, закончив со штативом, уже ловко обрабатывала кожу под правой ключицей девочки, готовя точку под центральный катетер. Я прижал головку стетоскопа к горячей груди пациентки. Не вынимая олив из ушей, я пытался поймать хоть какой-то вдох, но внутри всё сжималось от профессиональной злости: справа дыхание почти не проводилось. Правое лёгкое было «немым», и лишь где-то в глубине, натужно и страшно, хрустела сухая крепитация – орган был буквально затоплен воспалительным экссудатом.

– Оля, что на мониторе? – бросил я, перемещая стетоскоп.

– Давление падает Николай Иваныч, уже семьдесят на сорок! – отозвалась медсестра, не отрывая рук от мерно взлетающего мешка. – Пульс сто сорок, нитевидный. Сатурация на чистом потоке еле доползла до восьмидесяти одного, выше не идет!

Плохо – подумал я – Легкое выключено, токсины сжигают девчонку изнутри.

– Катя, бери кровь на газы и общий, – скомандовал я, сдергивая стетоскоп на шею – И звони в рентген, пусть катят сюда аппарат, снимем прямо на койке. Везти её на КТ в таком состоянии, на ручной вентиляции мы не сможем – не довезём. Будем трубить прямо сейчас.

В эту же секунду двери зала распахнулись, и внутрь буквально влетел дежурный реаниматолог – в расстегнутом халате поверх хирургического костюма, со своим чемоданом. Катя успела вызвать его пару минут назад.

– Что тут у вас? – с порога жестко бросил он, мгновенно оценив взглядом критические цифры на кардиомониторе и синеву на лице девочки.

– Крупозная пневмония, ИТШ, кома – быстро доложил я, протягивая руку к лотку с ларингоскопом – Давление рухнуло, легкое «немое», сатурация восемьдесят один на Амбу. Надо трубить.

– Иваныч, вставай на Амбу, я на трубку. Качай плотнее! – реаниматолог решительно занял место у изголовья, готовя инструменты.