Тьма внутри меня

– Оля, бросай мешок, живо пропофол и релаксанты по весу. Трубим.

Я мгновенно перехватил Амбу у медсестры, плотно фиксируя маску на лице девочки, а Оля тем временем кинулась выполнять приказ реаниматолога. На ходу вскрывая стеклянные ампулы, она бросилась набирать растворы, пока Катя сноровисто разворачивала стерильный набор для центральной вены.

***

Введение наркоза заняло меньше минуты. Девочка обмякла ещё сильнее, и реаниматолог молниеносно, одним чётким движением ввел клинок и затрубил её, зафиксировав трубку в трахее. Мешок Амбу перешел обратно к Оле, освободив мне руки. Пока они контролировали дыхание, я успел войти в подключичку и, Катя быстро перекинула дофамин на новый центральный катетер.

Спустя пару минут в реанимационный зал с тяжелым гулом вкатили передвижной рентген-аппарат. Лаборант осторожно приподнял обмякшее тело девочки, подкладывая ей под спину плоскую цифровую кассету.

– Все вышли! Экспозиция! – рявкнул лаборант, вытягивая кнопку на длинном шнуре.

Мы на секунду вышли из зала за толстые стены, укрываясь от радиационного удара. Короткий электронный писк аппарата – и на экране мобильного монитора проступила графика её грудной клетки. Когда мы вернулись обратно, у меня перехватило дыхание. Это была классика в самом жутком её проявлении.

– Мать моя женщина… – тихо выдохнул реаниматолог, всматриваясь в экран. – Иваныч глянь на правое, та же живого места нет.

На черном фоне легочных полей вся правая доля полыхала сплошным, затянутым белым пятном. Тотальное гомогенное затемнение, граница инфильтрата чётко резала лёгкое строго по междолевой щели. Крупозная пневмония сожрала орган целиком, превратив его в кусок безвоздушной плотной ткани.

– Легкое в опеченении, паренхима плавится – жестко констатировал я, но голос против воли дрогнул. Я перевёл взгляд на девчонку – Плевральный выпот уже пошёл в синусы. ИТШ в чистом виде, токсины бьют по миокарду, отсюда и давление семьдесят.

Реаниматолог медленно потёр переносицу и с какой-то глухой злостью бросил:

– Да как так-то, Иваныч? Молодая девка же! Ну ладно бы старик какой или хроник. Ну хера ли они ждали? Как можно было, блять до такого состояния лёгкое довести? Она же буквально захлебнулась в собственной мокроте!

– До последнего на ногах ходила, – хмуро отозвался я, возвращаясь к кровати – Серёга-фельдшер сказал, она сама пыталась к скорой спуститься. Представляешь какой там пиздец с интоксикацией, раз мозг просто выбило на морозе? Организм до последнего боролся.

– Дикость какая-то…В двадцать первом веке от крупозной пневмонии за пару дней сгорать – реаниматолог зло сплюнул и резко повернулся к приборной панели стационарного аппарата.

– Ладно, Оля перекидывай на аппарат, врубай ИВЛ! Параметры на жесткий режим.

***

Убедившись, что реаниматолог плотно засел у постели, подкручивая тумблеры ИВЛ, а медсестры контролируют датчики, я стянул влажные латексные перчатки и выбросил их в бак. Моя работа в зале была окончена.

Я вышел в притихший коридор и вернулся к своему столу. На нем сиротливо лежал измятый сопроводительный лист, заброшенный туда в спешке. Нужно было срочно разгребать этот бумажный завал. Итак, что у нас есть: Власова Диана Романовна, пятнадцать лет, доставлена в коме. Юридически – это ЧП для всей больницы.

Я придвинул к себе стационарный телефон, набрал дежурную часть отдела полиции и дождался, пока на том конце не снимут трубку.

После нескольких длинных гудков динамик отозвался сухим, уставшим голосом:

– Дежурная часть УМВД по городу Кирову, капитан Мартынов. Слушаю…

- Здравствуйте, капитан. Говорит дежурный врач приёмного отделения пульмонологического корпуса Завьялов Николай Иванович – собранно произнес я – Записывайте экстренную телефонограмму о поступлении несовершеннолетней без сознания и без документов.

На том конце провода послышался шелест страниц журнала и стук клавиш клавиатуры.

– Минуту, доктор..Завьялов Николай Иванович, верно? Записываю, диктуйте данные

– Власова Диана Романовна, дата рождения одиннадцатое ноября две тысячи первого года – я вчитался в сопроводительный лист, чеканя каждое слово – Пятнадцать лет. Данные записаны бригадой скорой помощи со слов соседки. Время поступления в стационар – Двадцать минут третьего ночи. Предварительный диагноз: тяжёлая крупозная пневмония, шок. Состояние терминальное, пациентка в коме на ИВЛ.

– Откуда её забрали? – коротко перебил капитан.

– Бригада её сняла по адресу: улица Октябрьская, дом сорок два, квартира семьдесят три, четвертый этаж, четвертый подъезд. Вызвала скорую соседка Коваль Валентина Петровна. Её номер для связи: восемь, девятьсот двадцать три, пятьдесят пять, сорок два, одиннадцать. С бригадой в больницу она не поехала, осталась дома. Документов на девочку у неё не было. Капитан, нам экстренно нужны её законные представители. Ребёнка довели до критического состояния, она заживо сгорала от инфекции, мозг отключился от гипоксии. Пожалуйста, подключите розыск родителей по вашей линии – нам нужно получить согласие на дальнейшие медицинские манипуляции.

– Понял вас, Николай Иванович. Номер телефонограммы сорок два, данные зафиксировал, – в трубке послышался короткий тяжелый вздох и скрежет отодвигаемого стула. Капитан на том конце провода, мгновенно перешел на рабочий, командный тон. – Ситуация ясна. Информацию принял. Отправляю на Октябрьскую ближайший экипаж ППС и группу ГБР. Инспектор ПДН тоже подъедет прямо туда. Как только проясним ситуацию – сразу перезвоним вам. Спасибо за сигнал Николай Иванович. Всего доброго.

В трубке раздались короткие гудки.

Глава 17. Сергей

Смена в дежурном отделе полиции всегда была запредельно тяжелой, но телефонограмма номер сорок два от Завьялова из приемного покоя заставила мгновенно собраться. Дело пахло экстренным выездом по линии защиты прав несовершеннолетних. Налицо был явный состав статьи об оставлении ребёнка в опасности, если не злостное неисполнение родительских обязанностей. Шутка-ли – девчонка в коме, под ИВЛ, а легкие по словам врача, буквально сгнили изнутри от инфекции.

В этой истории сходу не сходились концы с концами. Почему пятнадцатилетний ребёнок доведен до такого состояния? Где, мать их за ногу её родители и почему вызов скорой оформляла какая-то соседка? Всё это слишком сильно напоминало грубое нарушение законных прав несовершеннолетнего, требующего немедленного вмешательства ПДН и органов опеки.

Я резко опустил трубку на телефонный аппарат и тут же протянул руку к тангенте радиостанции, переключаясь на оперативную частоту городского батальона ППС – Центр – двенадцатый и девяностый – жестко заговорил я в микрофон, чеканя слова – Внимание экстренная заявка по линии ПДН. Адрес: Октябрьская сорок два, квартира семьдесят три, подъезд четвертый, этаж тоже четвертый. Поступила телефонограмма из пульмонологии. Скорая экстренно увезла несовершеннолетнюю без сознания, состояние критическое. На адресе осталась заявительница. Родителей дома нет. Задача: двенадцатый – перекрывает адрес, девяностый – экстренная проверка квартиры. Есть подозрение на оставление несовершеннолетней в опасности. Как поняли?

В эфире раздались поочередные щелчки тангента:

– Двенадцатый принял. Октябрьская сорок два. Выезжаем.

– Девяностый принял Центр, адрес в работе, ГБР выехала.

Отпустив кнопку радиостанции, я тут же набрал номер дежурного инспектора ПДН Елену Соколову. Трубку она сняла после второго гудка – в их службе ночные звонки редко предвещали что-то хорошее.

– Соколова слушает – раздался в динамике сонный, но мгновенно собравшийся женский голос.

– Лен, здорово. Мартынов из дежурки беспокоит – быстро проговорил я – Срывайся у нас ЧП по твоей линии. Из пульмонологии прилетела сорок вторая, у нас три тысячи двести четырнадцатая по КУСП. Власова Диана, пятнадцать лет, доставлена без сознания, сейчас на ИВЛ с пневмонией. Забрали с Октябрьской сорок два, квартира семьдесят три, этаж и подъезд четвертые. Родителей нет, документов тоже. Вызвала соседка Коваль Валентина Петровна.

На том конце повисла тяжелая тишина, сменившаяся шуршанием одежды. Елена явно одевалась на ходу.

– Поняла – жестко ответила она – На Октябрьскую ехать? – Да, давай туда «напрямки», опеку я сам наберу. ППС и ГБР я на адрес уже погнал, они будут там через пять минут. Отработаешь соседку, и надо срочно вскрывать предков. Там похоже, чистая сто двадцать пятая

– Выезжаю. Буду на месте минут через пятнадцать – отрезала Соколова и в трубке раздались короткие гудки.

Положив трубку после разговора с Соколовой, я не стал терять ни секунды.

Открыв служебный справочник экстренных служб города Кирова, я нашел

нужную строчку и набрал мобильный номер дежурного специалиста органов

опеки и попечительства. На том конце провода долго шли гудки. Было слышно,

как настойчивая ночная трель пробивается сквозь чужой сон. Наконец трубку

сняли, и в динамике раздался усталый, недовольный женский голос:

— Алло...Дежурный специалист слушает.

— Здравствуйте. Беспокоит дежурный УМВД по городу Кирову, капитан Мартынов, — официально представился я.

—Уважаемая, извините, что разбудил, но у нас экстренный вызов. Записывайте

координаты: улица Октябрьская, дом сорок два, квартира семьдесят три, этаж четвертый, подъезд тоже четвертый.

Зарегистрирован КУСП три тысячи двести четырнадцатый.

На том конце послышался вздох, шуршание бумаги и щелчок выключателя настольной лампы. Настроение женщины мгновенно сменилось на рабочее.

— Так, Мартынов, секунду... записываю. КУСП тридцать два четырнадцать. Что там у вас?

—Ситуация критическая, по линии ПДН, — надиктовал я. — Скорая

экстренно увезла из квартиры несовершеннолетнюю Власову Диану

Романовну, пятнадцать лет. Девочка в реанимации пульмонологии, в глубокой

коме, на ИВЛ. Диагноз — крупозная пневмония и шок, легкие

буквально разрушены. Родителей дома нет, документов на ребенка тоже. Вызов

оформляла соседка. Есть подозрение на халатность и

оставление несовершеннолетнего в опасности. Инспектор ПДН Соколова уже

выехала прямо на адрес, наряды ППС и ГБР на подходе.

— Господи, — тихо выдохнула сотрудница опеки. — Пятнадцать лет... А родители где?

— Вот это мы сейчас и выясняем, — отрезал я. — ГБР, если понадобится, будет квартиру вскрывать. Соколовой на месте кровь из носу нужен ваш представитель для фиксации условий проживания и законного изъятия материалов.

Собирайтесь, машина от УВД за вами уже выехала, минут через десять будет у вашего

подъезда.

— Поняла вас, капитан. Выхожу. Соколовой на месте доложусь, —

собранно ответила женщина, и связь прервалась.

Глава 18. Елена

Я резко крутанула руль, паркуя машину во дворе на Октябрьской. Ночной Киров спал, и только у четвертого подъезда сорок второго дома тревожно резали темноту красно-синие люстры патрульных машин — ГБР и ППС.

Едва я заглушила мотор и вышла на сырой воздух, как к поребрику с ревом подкатил дежурный УАЗ из отдела. Из пассажирской двери быстро выбралась женщина примерно моего возраста в накинутом пальто — Евгения Константиновна Яцек, спец из опеки. Мартынов в дежурке сработал четко, раз успел сорвать ее из дома и вызвать на адрес.

— Привет, Жень, — я быстро шагнула к ней, на ходу застегивая бушлат и поправляя портупею с кобурой на поясе.

— Привет, Лен, — Яцек зябко поежилась и перехватила сумку с документами.

— Что там стряслось? Дежурный по телефону толком ничего не сказал, буркнул

только, что несовершеннолетняя при смерти.

— Хуже, — хмуро бросила я, увлекая ее за собой в зев подъезда. — Из семьдесят третьей квартиры скорая девочку увезла, пятнадцать лет. Власова Диана.

Дежурный врач из пульмонологического корпуса передал сорок вторую, у нас КУСП тридцать два четырнадцать. Там терминальная крупозная пневмония и

ИТШ. Девчонка в глубокой коме, на ИВЛ. Документов нет, родителей на адресе тоже нет, вызывала соседка. Скорее всего сто двадцать пятая.

Мы быстро поднялись на четвертый этаж. Дверь семьдесят третьей квартиры была распахнута настежь. Из прихожей тянуло застарелой сыростью и каким-то приторно-сладковатым аптечным запахом. Ребята из ГБР стояли в коридоре, громоздкие в своих бронежилетах и касках. Старлей наряда, присев на корточки, тихо разговаривал с испуганным худеньким мальчиком в пижаме, а его напарник опрашивал бледную пожилую женщину в наспех накинутом халате.

Увидев нас на пороге, старлей поднялся во весь рост и коротко прижал пальцы к

козырьку:

— Капитан Соколова, лейтенант Яцек, заходите. Тут у нас полный комплект. Родителей на адресе действительно нет, зато нашли второго несовершеннолетнего — вот, ребенок, восемь лет, говорит младший брат пострадавшей. Соседка как раз пояснения дает, что тут вообще происходило.

Я сделала глубокий вдох, сбивая внутреннее напряжение, и шагнула глубже в прихожую. Лишняя суета сейчас только вредила. Пожилая женщина дрожала всем телом, переводя затравленный взгляд с автоматов ГБР на мои капитанские погоны. У нее и так сердце могло прихватить в любую секунду.

— Валентина Петровна, спокойно. Не пугайтесь, пожалуйста, — я подошла ближе, заставив себя говорить негромко и мягко, насколько позволял уставший за смену голос.

— Я капитан Соколова, инспектор по делам несовершеннолетних. Это моя

коллега из органов опеки, Евгения Константиновна. Мы из УВД.

Соседка судорожно прижала к губам скомканный носовой платок, из глаз у нее снова брызнули слезы.

— Ой, милые... Да что же это? Как скорая уехала, я тут с ног сбилась. Как Дианочка? Скажите ради Бога, жива?!

— Жива, Валентина Петровна, врачи делают всё возможное, — я осторожно приобняла ее за плечи, уводя из тесного коридора на кухню. — Но ситуация очень серьезная. Из больницы в дежурную часть передали экстренную телефонограмму. Диана сейчас в реанимации, в коме, подключена к аппарату искусственного дыхания. Состояние критическое, легкие сильно запущены. И по закону, раз девочка несовершеннолетняя, мы обязаны немедленно вмешаться. Пожалуйста, присядьте, успокойтесь. Нам нужно во всем разобраться.

Пока я усаживала старушку на шаткий стул, Евгения Яцек уже включилась в свою сухую, привычную работу. Она не тратила время на разговоры. Достав из кожаной сумки планшет с чистыми бланками актов и тяжелую форменную ручку, Женя с ходу начала осматривать квартиру, методично фиксируя детали. Шагнув в комнату, где у косяка замер восьмилетний мальчик, Яцек опустилась перед ним на одно колено.

— Привет, малыш. Я Женя, — мягко улыбнулась она, но взгляд

ее профессионально сканировал обстановку. — Не бойся, эти дяди с автоматами

— наши друзья, они нас защищают. Как тебя зовут? Сколько тебе лет?

Мальчик шмыгнул носом, испуганно косясь на бойцов ГБР:

— Артемий... Мне восемь. А Диана скоро вернется?

В это время Яцек уже незаметно делала первые пометки в бланке осмотра жилищно-бытовых условий: в комнате стоял приятный запах выпечки с примесью запаха лекарств, на старом диване громоздилась стопочка наспех собранного белья, Отопительные батареи были едва теплыми, изо всех углов сквозило. Евгения Яцек молча фиксировала факт условий для проживания детей.

Я придвинула стул и села напротив соседки:

—Валентина Петровна, давайте по порядку. Рассказывайте всё, что знаете. Где

родители Дианы и Артемия? Почему девочку довели до такого состояния?

— Так это дети Нади Власовой, она живёт в доме напротив. Её дома то уже несколько дней нет. Вообще не представляю, где она шляется, жива ли вообще. В сорок четвёртом доме, из сто двенадцатой квартиры. Вот они у меня и жили эти дни.

Валентина Петровна снова шмыгнула носом, сминая платок, и ее голос мелко задрожал:

— Диана же еще утром встала какая-то совсем замученная, бледная, глаз поднять не могла, видно, что не выспавшаяся. Ее еще до школы, прямо здесь, в туалете стошнило. Я ее уговаривала, Христа ради просила: Дианочка, останься дома, полежи, я сама Тёму в школу уведу! Куда ты такая пойдешь? А она ни в какую. Сказала: «Тёть Валь, я подышу по дороге, проветрюсь, брата сама провожу и на уроки пойду». Ой, дура я старая, грех-то какой! Моя же вина, моя! Надо было ее силой удержать, взаперти посадить, скорую еще утром вызвать! Не спохватилась вовремя, бестолочь...

Старушка закрыла лицо руками и мелко затряслась, а я быстро вписала в блокнот: «Утром — рвота на фоне лихорадки»

— Валентина Петровна, успокойтесь, вы ни в чем не виноваты, — я коснулась ее дрожащей руки. — А после школы что было?

Старушка тяжело, надрывно вздохнула и уставилась в окно, за которым моргали синие огни ГБР.

— Так и вот же... Пришла Дианочка домой вечером поздно, около девяти часов уже было. Вот что я не всполошилась раньше, дура старая? Валентина Петровна снова разрыдалась, комкая платок. — Пришла вся какая-то грязная, замученная, дерганая вся... К Тёмочке сразу подскочила, давай его обнимать, плакать, переживать за него. Я у нее давай допытываться: Диана, где ты была? Что случилось-то?

Я замерла с ручкой над блокнотом, чувствуя, как у меня внутри от ужаса все леденеет.

— И что она сказала?

— Оказалось, ей еще на третьем уроке в школе совсем худо стало. Она с занятий отпросилась и ушла на улицу — думала, на воздухе легче станет, продышится. Дошла до парка, ну, где экотропа эта новая, деревянная... И всё. Говорит, в глазах потемнело, и она упала. Сознание потеряла. А там же в ноябре в будни людей то нет вообще, глушь, никто ее и не видел! Вот как она, милые мои... как она пролежала целый день, с обеда до самого вечера, на сырой, холодной земле?! Вот, а я дура старая, ванну ей горячую набрала, думала — отогреется девка. Она там полежала немножко, вышла, пару глотков чая тёплого сделала и легла. Бормочет: «Знобит меня, тёть Валь, морозит сильно». И уснула сразу.

Евгения Яцек у двери кухни прижала ладонь к губам, а я только крепче сжала ручку. Горячая ванна при скрытой пневмонии — это всё, финал. Инфекция мгновенно рванула по крови.

— А потом, буквально в течение часа, чувствую — горит вся, — причитала старушка. — Мы её будить давай с Тёмой, тормошить. Кое-как глаза открыла, сонная вся, бредит, сказать ничего не может, взгляд мутный. Я испугалась, полезла в аптечку, а там только детский Нурофен сиропом, ну, который шприцем пластиковым набирают. Я ей полный шприц этот в рот выдавила, думала — собьёт жар. А температура всё выше и выше, уже за тридцать девять перевалила! Она потом ещё раз очнулась, два глотка водички сделала. Тут уж я затряслась и скорую набрала.

Валентина Петровна подняла на меня полные слез глаза, умоляюще складывая руки:

— Ну и вот, скорая приехала. Дианочка к их приходу вроде как более-менее в себя пришла, очнулась, даже заговаривать начала. Шипела, конечно, дышала тяжело, со свистом — ну понятное дело, температура-то какая... Медики бумаги свои заполнили, говорят:

«Мы сейчас носилки из машины принесём, потащим её». А Дина как услышала, упёрлась: «Я сама дойду, сама». Упрямая девка, гордая, не хотела обузой быть.

Кое-как на ноги встала, куртку накинула, сама из квартиры вышла, к машине спускаться начала. А я к окну подбежала, смотрю во двор... И прямо там, у самого подъезда, она как подкошенная рухнула! Всё, её медики, перепуганные на носилки, переложили и в машину. И с этого момента я больше ничего не

знаю... Трясусь вот тут, сижу, места себе не нахожу. Грех-то какой, моя же вина, не уберегла!

В дверях кухни бесшумно вырос старлей ГБР. На ходу поправляя съехавший бронежилет, он коротко кивнул мне:

— Капитан, я в дежурку доложился. Мартынов дал добро на вскрытие сто двенадцатой. Мы с напарником пошли через двор, проверим квартиру. ППС на подъезде остаётся.

— Хорошо, — ответила я старлею ГБР, закрывая свой блокнот. — Мы закончили. Жень, бланки актов с собой бери.

У женщины-то дома образцовый порядок, но оставлять Артемия здесь мы права не имеем — она ему никто.

Старлей понимающе кивнул и обернулся к рации на плече, вызывая наряд прикрытия:

— Экипаж ППС, поднимитесь в семьдесят третью. Один сотрудник остаётся на охрану свидетеля и несовершеннолетнего.

Через минуту на пороге появился сержант ППС. Оставив его в коридоре у Валентины Петровны, мы уже собирались выходить, как вдруг маленький Тёма робко подбежал ко мне. Его пальчики дрожали, когда он протягивал мне старую, потертую ключницу на грязном шнурке.

— Тетенька полицейская... Вот. Это от нашей квартиры, сто

двенадцатой. Диана мне на шею вешала, чтоб я не потерял. Возьмите, не ломайте дверь, пожалуйста. Мама ругаться будет...

У меня болезненно сжалось сердце. Мама ругаться будет. Мама, которая бросила их в пустой квартире.

— Спасибо, Тёмочка, ты молодец. Мы аккуратно, — я присела, забрала ключи и спрятала их в карман бушлата.

Мы вышли во двор. Ноябрьский ледяной ветер из темноты сразу полоснул по лицу, сбивая остатки сна. Наша оперативная группа — двое бойцов ГБР в касках, я и Женя Яцек из опеки — быстрыми шагами пересекла темный двор, направляясь к сорок четвертому дому напротив.

Третий подъезд встретил нас глухим эхом шагов.

Мы поднялись на лифте на шестой этаж. Возле сто двенадцатой квартиры старлей ГБР молча отстранил меня плечом и жестом приказал напарнику прикрыть тыл. Тот привычным движением снял автомат с предохранителя, взяв под прицел лестничный пролет. Старлей аккуратно забрал у меня из рук ключи Артемия, вставил длинный ключ - бабочку в нижний замок и плавно повернул его два раза. Замок сработал мягко, без скрежета. Офицер резко толкнул тяжелую дверь внутрь, и бойцы ГБР с ходу влетели в темный проем прихожей, ведя стволами по сторонам: