Пустая кровь

Я подвинулась и уронила кувшин.

Вода пошла по паркету, звонко и стыдно, и половина зала обернулась.

Тейн не обернулся.

— Стой где стоишь, — сказал он мне, глядя на Лиссину ладонь. — Тебя я тоже помню.

И поднял руку.

В прошлый раз огня в ней было на свечу. Сейчас он собрал его весь: пламя село на пальцы и пошло по кисти к запястью, ровное, белое у основания, и от него по залу разошёлся сухой жар, от которого у меня на лице мгновенно стянуло кожу. Кто-то из лекарских одобрительно хмыкнул. Лисса зажмурилась и не отняла руки, потому что отнять было нельзя.

Мне полагалось стоять.

Я сделала два шага и взяла его за запястье обеими руками.

— Позвольте, господин, — сказала я.

И потянула.

В тот раз мне досталась одна нитка из полотна. Сейчас я взялась за само полотно.

Оно не пошло. Оно затрещало. Живое в нём упёрлось всей силой, какая была, и полотно стало рваться — по косой, клочьями, с треском, отдававшимся мне в кости; и то, что рвалось, шло в меня рывками, обжигая по дороге. Рука у меня загорелась до плеча — так горит, если по локоть сунуться в печь, которой нет. Под черепом ударили в колокол и не дали ему отзвучать. Я держала.

Огонь на его пальцах втянулся в кожу и пропал.

Тейн смотрел на свою руку. Потом на меня. В лице у него не было ни боли, ни злости — только огромное детское недоумение, будто у него из-под ног вынули пол. Он открыл рот, ничего не сказал и сел на паркет, мимо всякого достоинства, как садятся на льду.

А из меня в это время уходил цвет.

Мир не потемнел — он выцвел. Золото на младшей госпоже стало серым, зелень лекарских стала серой, лужа на паркете стала серой; я стояла в середине выстиранного мира, и руки у меня были ледяные до локтей, и я чувствовала, как холод идёт вверх, к лицу, и что он делает с глазами.

Отвернуться. Опустить голову. Найти рукав, стену, пол — что угодно.

Лисса вскрикнула.

И я подняла глаза, чтобы увидеть, жива ли она.

Я нашла её сразу — она стояла на месте, целая, прижав к груди руку, — и следом, поверх её плеча, я увидела Хранителя.

Он не смотрел на Тейна. Никто в этом зале не смотрел на меня, все смотрели на упавшего наследника, и один человек за столом смотрел мне в лицо — спокойно, внимательно, чуть подавшись вперёд, как смотрят на то, что долго искали в описи и наконец нашли строкой ниже.

Он не удивился.

Он опустил взгляд и что-то отметил у себя в книжице.

Потом зал закричал.

* * *

Дальше было просто и быстро, как всегда бывает, когда наверху случается беда.

Тейна подняли, лекарские кинулись к нему все разом и заговорили о срыве: перегорел, перетянул, хмель, три ночи не спал. Из хорошего у них выходило одно — жив. Госпожа Иллуна стояла над сыном, держа спину так прямо, что было слышно, как ей это стоит. Про уговор все забыли; опись закрыли и унесли.

Меня Госта ударил по лицу, наотмашь, при всех.

— Под руку! — крикнул он. — Пустая дрянь, под руку господину!

Он бил не за Тейна. Он бил, чтобы гости видели, что дом наказывает своих сам. Я приняла удар и не подняла головы, и это было лучшее, что случилось со мной за то утро: пока меня били, я была виноватой служанкой, которая полезла не в своё дело, — а виноватых служанок в этом городе понимают.

— Воду вытереть, — сказала Брида откуда-то. — Обе. Живо.

Мы вытирали воду с паркета, стоя на коленях, и мои руки были такие холодные, что тряпка казалась горячей. Оно уходило из меня весь тот час — то, что я вырвала, — уходило медленно, как жар из кирпича, вынутого из печи; я чувствовала его в себе чужим и лишним и знала, что удержать его не смогу и не должна. К полудню осталась только слабость и звон, и ломота в костях, будто меня всю ночь били палкой по рукам.

А вечером, на чердаке, Лисса села ко мне на тюфяк.

Она весь день ходила молча и трогала свою левую ладонь, на которой не было ни следа. Теперь она нашла в потёмках мою руку и взяла её, и я отдёрнула — раньше, чем успела подумать. У Лиссы брать нечего, в ней нет ни искры, я это знала лучше всех. И всё равно отдёрнула.

— Опять ты, — сказала она. — Второй раз уже. Ты когда-нибудь на этом кончишься.

— Кончусь, — согласилась я.

— Я ведь помню, какая ты была. — Она подтянула колени и говорила куда-то в стену, тихо, для себя. — Помнишь ту зиму, как меня привезли? Я лежала вот тут, у балки, злая, как кошка, и делала вид, что не реву. А ты меня одеялом накрыла и ушла, будто обронила. Три ночи так. Я тогда решила: раз она молчит, значит, не обманет.

Я потянулась за той зимой.

Я знала, что она у меня есть. Пять лет мы спали рядом, и с чего-то это началось; у всякой вещи есть начало, и я двенадцать лет ходила по своей памяти уверенно, как ходят по чёрной лестнице в темноте, зная каждую ступень.

Я шагнула туда, где двенадцать лет была ступенька, и нога прошла насквозь.

Ни зимы. Ни балки. Ни злой тощей девчонки, которая делала вид, что не мёрзнет. Я сидела рядом с человеком, роднее которого у меня никого не было, и не помнила, откуда он взялся.

— Помню, — сказала я.

Руки у меня в это время сами подобрали край одеяла и подоткнули его ей под бок — привычно, точно, тем самым движением, каким делали это, видно, сотни раз. Ладони знали дорогу. Я смотрела на свои руки и не знала, куда они идут.

Лисса вздохнула и уткнулась мне в плечо, и через минуту уже спала.

Я сидела прямо и считала, чем заплачено. За волосок огня — колыбельная. За это — пять лет, обрезанные с начала. Я не знала, сколько ещё в той стороне отрезано вместе с зимой, потому что не знала, что там стояло.

Внизу хлопнула дверь, и я услышала голос Госты. Он говорил кому-то во дворе, важно и испуганно разом:

— …из башни приедут, с камнем. Ранг переписывать. Такое, брат, без Инквизиции не пишут.

* * *

За водой я пошла сама, поздно, когда дом уже улёгся.

На среднем пролёте чёрной лестницы есть окно, слепое от копоти, — одно на всю кладку. Мимо него я никогда не проходила ровным шагом.

У окна стоял он.

Тёмное сукно в темноте было почти не видно, и оттого казалось, что лицо и руки висят сами по себе. Он стоял так, будто ждал давно и мог ждать ещё. На лестнице для прислуги, в чужом доме, ночью.

Я остановилась на две ступени ниже. Ведро я не поставила: полное ведро — причина здесь быть.

— Господин заблудился, — сказала я. — Господская лестница с той стороны, я провожу.

— Третьего дня у молодого господина Солейна погас огонь в поднятой руке, — сказал он. — Сегодня погас он сам. Оба раза ты держала его за запястье.

— Я подавала вино, господин. И сегодня полезла под руку, за что уже получила.

— Ты уронила кувшин за три вздоха до того, как он поднял ладонь. — Он говорил не громко и не резко, тем ровным тоном, каким читают опись. — Ты знала, что будет, раньше него. Ты выбрала место, откуда два шага. И ты взяла его двумя руками, а не одной — потому что одной у тебя не выходит.

Я стояла и держала ведро, и вода в нём была тяжёлая и живая, и мне очень хотелось, чтобы он оказался сумасшедшим.

— Господин ошибается, — сказала я.

— Кассиан, — сказал он. — Вэйран.

Вэйран.

Позавчера это слово катали на кухне, как медяк: клан с именем, с искрой, не нам чета, свели под корень за одну порожнюю тварь. Госта поднимал палец и говорил: вот и весь сказ.

— Если уж врать мне в лицо, — сказал он, — то ври хотя бы по имени.

Он сделал шаг вниз, и между нами осталась одна ступень. Близко. Достаточно близко, чтобы я разглядела огрызок карандаша, заложенный за отворот рукава, и почуяла в нём то, что чуяла ещё в зале: искру, спрятанную глубоко, ровную, как прикрытая ладонью свеча.

Мне хватило бы протянуть руку.

Он это увидел. Я поняла, что он это увидел, потому что он не отступил.

— У тебя выцвели глаза, — сказал он почти мягко. — Сегодня, в зале. На четыре вздоха. Я считал.

Ведро тянуло руку вниз. Где-то под нами капало.

— Ты не пустая, — сказал Кассиан Вэйран. — Ты Полая.

Глава 5

«В дом Одарённого орден входит по

приглашению, и хозяин волен

отказать. Дом же, где Дар утрачен

внезапно и без объяснимой причины,

приравнивается к дому, в котором

начался пожар: в горящий дом

входят без стука и хозяина не

спрашивают, угодно ли ему гореть».

Из «Устава Пепельного ордена», раздел третий — о праве входа

Сказанное слово не подберёшь с пола, как подбирают оброненный поднос. Оно лежало на ступенях, и мы оба знали, что оно там.

Я делала то единственное, что умею в такие минуты: считала. Вниз, до кухонной двери, — пролёт и семь ступеней, но спиной к человеку по лестнице не бегают. Вверх — только через него: пролёт у нас в ширину плеч, двоим не разойтись. Закричать можно хоть сейчас — только из всех, кого разбудит крик, гореть буду я одна.

Выходов не насчитывалось. Я поставила ведро — медленно, как ставят, когда решили остаться.

— За это слово, господин, спрашивают не с меня, — сказала я. — С того, кто его сказал и не донёс.

— Мне рассказать, что бывает за это слово? — По голосу было слышно, что он почти улыбается. — Мой род на нём кончился. Я знаю цену лучше любого сверщика.

— Тогда господин знает, куда идти с этим словом. Башня по ночам не запирается.

— Не запирается, — согласился он. — И завтра или послезавтра оттуда привезут камень. Ты ведь слышала: ранг переписывать. — Он говорил, не торопясь, как читают вслух то, что сами и написали. — Сгоревшая искра оставляет след. Как выгоревший очаг: пламени нет, а зола тёплая, и по золе видно, что горело и как. У молодого господина очаг выметен дочиста. Пепельные читают такое с порога.

Я стояла и слушала, как под лестницей капает вода. Про золу я не знала. Я вообще ничего не знала о том, что я такое. Он, похоже, знал.

— Уходи из этого дома, — сказал он. — Сегодня, до света. Я выведу и спрячу так, что искать устанут раньше, чем найдут.

Вот оно. Я даже ощутила что-то вроде облегчения: разговор пришёл туда, куда приходят все разговоры со мной.

— А что господин возьмёт за услугу?

Он помолчал.

— Не милостыню же вы мне предлагаете среди ночи, на чужой лестнице. Милостыню подают днём, при людях, мелочью. — Я слышала свой голос со стороны: ровный, кухонный. — Что берёте вы?

— Мне нужна Полая, — сказал он. Просто, как называют цену на рынке.

Хоть не соврал. Это оказалось самое доброе, что сделал для меня за целый день хоть кто-нибудь.

— Зачем?

— Не для этой ночи разговор.

— Стало быть, цену вы назвали, а товар не смотрели. — Ведро стояло между нами, и я была рада, что руки заняты им, а не его рукавом. — Слыхала я про ваш род, господин. Он уже раз пригрел Полую. И лёг весь, под корень. Выходит, Хранители Памяти помнят всё на свете, кроме этого.

Капля под лестницей ударила дважды, прежде чем он ответил. Я знала, что бью наотмашь, и била наотмашь: у прислуги нет другого замаха, наш — только словом и только в темноте.

— У тебя хорошая память на чужие беды, — произнёс он наконец. Голос остался прежним, ровным. Но теперь я знала, где у этого голоса шов. — Береги её. Скоро поймёшь, какая это роскошь.

Он прошёл мимо меня вниз, близко, задев рукавом рукав, — и не отстранился, проходя. От порожних отступают. От меня, знай кто-нибудь правду, отскакивали бы к стене. Он правду знал один на весь город — и прошёл вплотную, как проходят мимо своих.

На нижней площадке он остановился.

— Ты придёшь сама, — сказал он, не оборачиваясь. — Такие, как ты, приходят, когда становится некуда. Я подожду. И вот ещё что. Дыры от большого забора ложатся не там, где ждёшь. Проверь вчерашний день, прежде чем врать о нём людям с камнем.

Дверь внизу открылась и закрылась тихо, по-хозяйски. В чужом доме он ходил, как ходят по своему.

Я стояла на лестнице с ведром и злилась так, что вода дрожала. Придёшь сама. Меня отродясь никто никуда не звал — меня посылали. Он даже купить меня не потрудился как следует: назвал цену, не спросив моей, и ушёл ждать.

Той же ночью я примерилась к бегству, как примериваются к чужому платью.

Встала с тюфяка, покуда дом спал, спустилась до кухонных сеней и посчитала. За ворота выйти можно: Ольд спит до петухов, засов я знаю на ощупь. Дальше счёт шёл хуже. Порожняя на улице после гашения огней — это плеть, и это ещё по-доброму. Бирка моя приписана к дому Солейн: куда ни сунься наниматься, спросят отпускную выписку, а выписки мне не даст никто и никогда. В Нижнем городе беглых с чужой биркой берут охотно — в такие места, откуда не выходят на своих ногах. И Лисса. Лисса осталась бы спать в доме, куда утром войдут люди с камнем, — одна, со своим счастливым неумением молчать.

Я вернулась на чердак раньше, чем продрогла. Вот и весь мой побег. Другого той ночью не случилось.

А после, лёжа без сна между Лиссиным дыханием и стропилами, я нашла в его словах то, что грело хуже всякой надежды. Но грело. Он не донёс вчера и не донесёт завтра. Вещь, которая нужна, в башню не относят — вещь берегут. Пока я ему нужна, у меня есть время.

Двенадцать лет я живу этим правилом, и оно ещё ни разу не подводило меня, — сказала я себе, засыпая. Подводило оно всегда потом. Наутро.

* * *

Утро вышло тихое, как после похорон, которых не было.

Лекарские уехали до света, увезя свою прозелень и свои поклоны. Про уговор в доме молчали: опись увезена, помолвка повисла — не расстроена, но и не скреплена, как бельё, снятое с верёвки до дождя. Дом разговаривал шёпотом, будто у молодого господина болела голова через все стены разом. Госпожа Иллуна с утра прошла по дому из конца в конец, медленно, всё трогая взглядом — перила, портьеры, нас, — и спину несла, как несут налитое до края: качнёшь — не соберёшь.

Госта ходил по дому важный и обмякший одновременно — так выглядит человек, которого простили. Версию он нёс, как поднос: срыв. Перегорел, перетянул, хмель, три бессонные ночи. Лекарские так и записали, и из башни приедут только затем, чтобы переписать ранг. Полчаса, одна мерка, казённая бумага. Убыток дому, вздыхал Госта, зато не позор.

Я слушала и позволяла себе верить. После приёма пронесло. После сверки пронесло. Наверху охочи до простых объяснений не меньше нашего: срыв — понятно, срыв — бывает, за срыв никого не жгут.

Работа в тот день была моей бронёй, и я надела её всю. Перемыла, перетаскала, перечистила. Руки делали своё, а я тем временем делала главное — восстанавливала вчерашний день, стежок за стежком, как перелицовывают платье. Людям с камнем отвечают гладко. Гладко отвечает тот, кто помнит.

Тут и выяснилось, что помню я — местами.

Кувшин я помнила: ручка, глазурь, вода пошла по паркету. Помнила запястье под пальцами и колокол под черепом. А между кувшином и запястьем не находилось ничего — ни двух шагов через зал, ни того, как я их сделала, ни самого зала в тот кусок времени. Утро до гостей оторвалось почти целиком: я знала, что вставала, одевалась, носила, — знала, как знают заученное, а не прожитое. День лежал у меня в голове, как сукно после моли: дыры где попало, и находишь их не глазами — находишь, когда суёшь руку в рукав, а рукава нет.

За полдень Брида послала меня в кладовую — за серым мылом, которое я сама же и переставляла, когда третьего дня перебирала полки.

Я вошла и остановилась. Кладовая пахла, как ей положено: мылом, свечным салом, сухим луком в вязанках. Полки стояли разумно, тяжёлое внизу, ходовое под рукой, — кто-то умный расставил. Я стояла перед этим разумным порядком, как перед чужим, и не знала, где что лежит. Мои руки это ставили. Меня при этом не было.

Мыло я искала так долго, что Брида пришла сама.

— Ты ж его своими руками третьего дня… — Она осеклась, поглядела на мою скулу, на след от перстня Госты, и додумала за меня то, что было ей по росту: — Голову тебе отбили, что ли. Ходи, пока ходится, — сказала она без злости и сняла мыло с полки, не глядя. Второй ряд, за свечами. Я поставила его туда позавчера. Кто-то поставил.

* * *

Под вечер Брида сунула мне поднос с бульоном.

— Снеси наверх. Сиделке ихней тоже есть надо, а больше некому: судомойка туда не пойдёт, хоть режь её.

Судомойку я понимала. К той двери весь день никто не подходил без нужды — обходили, как обходят прорубь.

В господском крыле пахло по-новому. Сколько я служу, у покоев молодого господина стояло сухое тепло, ровное, банное: его Дар грел стены и зимой, и летом, за то Тейна и любили девушки с холодных этажей. Теперь из-под двери тянуло дровяным дымом. Камин топили по-людски, сырыми поленьями, и дым не слушался трубы.

Сиделка открыла, приняла бы поднос в дверях — не вышло: руки у неё были заняты тазом. Она кивнула внутрь, на столик у изголовья.

Я вошла, глаз не поднимая. Поднос я несла ровно, поставила ровно, ложку положила ручкой вправо, как кладут для слабой руки. До двери оставалось четыре шага, когда с постели сказали:

— Это ты.

Тихо. Без огня. Голос у Тейна стал как у человека, которого долго везли по холоду.

Я остановилась, потому что прислуга останавливается, когда с ней говорят.

— Господин звал? — спросила я пол.

Он не ответил. Я стояла и слушала, как сыро трещат дрова, и чувствовала его взгляд — не глазами, кожей, тем местом на скуле, где перстень Госты оставил свою подпись. Господа смотрят сквозь нас. Этот смотрел — на меня. Так щупают темноту, когда знают: в комнате что-то сдвинуто, только не разглядеть что.

— Иди, — сказала сиделка от таза.

Я вышла, притворив дверь без звука. По господскому коридору я шла шагом, а по чёрной лестнице, где никто не видел, — через ступень, и остановилась только внизу, у слепого окна. Он не знал ничего. Ему нечего было знать: он спал, когда я держала его запястье, — падал уже, все видели, что падал. Он ничего не мог у меня спросить.

Но завтра в этом доме появятся люди, которые умеют спрашивать, — и он скажет им: это она.

* * *

Вечером, домывая котлы, я пересчитала себя, как пересчитывают серебро после гостей. Мать — дыры старые, привычные, я там давно не хожу. Колыбельная — прореха с той недели, про неё я знаю. Зима, с которой началась Лисса, — вырезана вчера, про неё тоже знаю. Дальше счёт не шёл: моль не расписывается, где ела. Узнаёшь, когда сунешь руку.

Полезность — единственная моя монета. Ею я плачу за угол, за миску, за то, чтобы меня терпели. Вчера я узнала, что моя сила стоит мне памяти. Сегодня — что память и есть полезность: служанка, которая не помнит, где мыло, не стоит ничего. Сила ела не воспоминания. Сила ела мою цену.

Ночью Лисса перебралась ко мне под бок и долго устраивалась — спиной к балке, коленями к подбородку, как усаживаются перед важным разговором.

— Я сегодня врала, — объявила она с гордостью. — Всем подряд. Что ты кинулась господина подхватить, когда он падать начал. Что у него уже глаза белые стояли, а ты успела. Судомойка поверила, конюшонок поверил. Я так складно врала, что чуть сама не поверила. — Она покосилась на меня. — Пусть лучше так говорят, чем как Госта говорит.

— Спасибо, — сказала я. Легко вышло, само.

— Ну а иголку выпросила?

Я поглядела на неё. В потёмках лица почти не было — тёплый контур и блеск глаз, — и я честно искала, откуда в этом вопросе иголка.

— Ты вчера обещала, — сказала Лисса медленно. — У Бриды. Иголку мне. Моя же сломалась, я тебе показывала. Нэйра. Ты чего?

— Голова, — сказала я. — После Госты звенит. Завтра выпрошу.

Она помолчала. Потом нашла в потёмках мою руку — я успела не отдёрнуть, и это стоило мне всего, что оставалось от того дня, — и сжала.

— Если ты ещё раз полезешь под руку, я полезу за тобой. Так и знай. Посмотрим, как тебе понравится.

Уснула она быстро, по-детски, на середине вздоха. А я лежала, держала её руку, у которой нечего взять, и думала про иголку. Маленькая была иголка. Со вчерашнего вечера. Моль не разбирает, где зима, а где иголка.

Проверь вчерашний день, сказал он. Я проверила. Врать о нём людям с камнем мне придётся почти целиком.

* * *

Подняли нас до света — мыть крыльцо, снимать паутину, надевать чистое.

Пока двор скрёбся и переодевался, Госта собрал нас у каретника, всех разом, и провёл смотр, как перед сверкой. Только теперь он не бирки проверял — слова.

— Спросят — отвечать коротко и в пол. Господин третью ночь не спал, перегорел, о том все лекари отписали. Ты, — палец нашёл меня, — кинулась подхватить, за то бита. Всё. Кто скажет сверх — самолично шкуру спущу раньше башни.

— А если по порядку спросят? — сунулся конюшонок. — Кто где стоял, кто что нёс?

— Стало быть, ответишь по порядку, — отрезал Госта. — Дело нехитрое: как было, так и говори. Кому и помнить, как не вам.

Кому и помнить. Я стояла в общем ряду, смотрела в землю и складывала своё «по порядку» из клочьев: кувшин, потом дыра, потом запястье, потом дыра до самого чердака. Всякий в этом ряду мог рассказать моё утро подробнее меня. Гладко отвечает тот, кто помнит. Мне предстояло отвечать гладко про день, которого у меня нет.

К воротам я вышла с водой для умывален — и потому видела всё от начала.

По улице от Верхнего спуска шли серые. Не бричка сверщика, которую тут знали, — шли пешком, ровным походным шагом, и пепельные плащи висели, как висит намокшее. Впереди двое несли на ремнях ларь тёмного дерева, окованный по углам. Несли легко, а шли осторожно: так носят дорогое.

На той стороне улицы соседская прачка застыла с корзиной, прижимая бельё к груди, как ребёнка. Где-то наверху, за моей спиной, стукнула о подоконник рама — и больше в доме Солейн не стукнуло ничего.

Я посчитала. Я всегда считаю.

Их вышло одиннадцать.

Одиннадцать человек не присылают переписать ранг. Полчаса и одна мерка ходят вдвоём.

Ворота им отпирал Ольд — и не успел: створка ещё шла, когда первый серый прошёл в щель боком, не сбавив шага, и за ним втянулись остальные, один за другим, молча, как втягивается вода в пробитый борт. Никто из них не постучал. Никто не спросил, дома ли господа.

В горящий дом не стучат.

Глава 6

«С порожними говорите тихо:

усадите, дайте воды, не грозите.

Испуганный путается и выгораживает

своих; успокоенный выкладывает

всё, что видел, и половину того,

чего не видел. Ласка дознавателя —

такой же снаряд дознания, как ларь

и камень, только обходится казне

дешевле».

Из «Наставления дознавателям Пепельного ордена», лист о беседах с прислугой.

Дом сдался быстрее ворот. Ворота хоть скрипнули.

Госта сам выбежал на крыльцо, сам поклонился в пояс, сам предложил конторку, кухню и погреб — и предложил бы, наверное, собственную спину под сапоги, вырази кто-нибудь из серых такое желание. Никто не выразил. Серые вообще ничего не требовали: они разошлись по дому, как расходятся по купленному, — неторопливо, без любопытства, запоминая двери.

Нас согнали в людскую и велели заниматься делом. Дело нашлось у всех: в то утро котлы в доме Солейн скребли так, что впору было протереть их до дыр, — а из людской по одному уводили в конторку Госты, и возвращались оттуда все с одинаковыми лицами, как из ледника.

Очередь я отстояла среди последних. Так ждут у зубодёра: страшно не тогда, когда за дверью кричат, — страшно, когда там тихо.

В конторке сидели двое: писарь с вощёной доской и дознаватель — немолодой, с голосом скучным, как перекличка. Мне указали на табурет. Порожних в этом доме не сажают при старших; я села и от этого перестала понимать, куда девать руки.

— Не спеши и не бойся, — сказал дознаватель так, словно читал по писаному. — Расскажи, где стояла и что несла.

Я рассказала. Кувшин, вода, гости, господин начал падать — я кинулась подхватить. Лиссина версия легла в мой рот, как ложка, вытертая до блеска: за два дня её отполировала вся людская. Самое удобное в этой лжи было то, что посередине она говорила правду.

— За что брала господина?

— За запястье. — Правда далась легко, и я испугалась, как легко. — Подхватить не успела, только придержала. Господин тяжёлый.

— Сколько шагов было от тебя до него?

Вот она, дыра. Между кувшином и запястьем у меня лежало ровное ничего, и мерить его шагами я не могла: те шаги съедены. Я смотрела в пол и слышала, как писарь ждёт стилом над доской.

— Не считала, — сказала я. — Господин падал.

Дознаватель кивнул — не мне, писарю. Кажется, испуганная служанка, не считающая шагов, сходилась у него с какой-то графой.

— Покажи руки.

Сердце у меня не упало — у прислуги оно на такие слова падать не обучено. Я протянула руки ладонями вверх и стояла так, пока он поворачивал их за пальцы, как поворачивают рыбу на лотке: свежа ли. Смотрел он долго. Мозоли, ожог от утюга с той зимы, ноготь, сбитый о котёл.

— Руки честные, — сказал он скучно. — Ступай.

Я вышла и только в коридоре поняла, чего он там искал. Не знака. Знака у таких, как я, нет. Он просто смотрел, чем я плачу за хлеб, — и я расплатилась привычной монетой.