Пустая кровь

Я не верила ему ни на грош. Город за шесть дней запер передо мной все двери, кроме этой, и в эту меня не звали — в эту меня загнали. Пусть так. Загнанная тоже выбирает: хотя бы то, с каким лицом войти.

— Условия ваши я слышала, — сказала я. — Теперь так: будут и мои. Не здесь и не на бегу — при свидетеле, как у людей. Вы всё записываете, господин Хранитель, — вот и это запишите.

— Запишу, — сказал он без улыбки. И посторонился, пропуская меня вперёд, вниз, в темноту, которая ещё не решила, чем станет к рассвету.

Я пошла первой и больше не оглянулась. Оглядываются те, кто надеется вернуться; всё, что у меня оставалось, шло со мной и называлось ценой.

Глава 8

«Сторонами уговора бывают только

Одарённые: уговор скрепляют

искрой, а с кого нечего взять,

тому нечего и обещать. Пустой в

уговоре — не сторона. Пустой в

уговоре — предмет: его придают к

сделке, передают или берут в

залог, как передают лошадь,

инструмент или землю».

Из образцовой книги клановых уговоров, лист «О сторонах».

До моста мы шли молча, и это было лучшее, что он для меня сделал за всю ту ночь.

Один его человек ушёл вперёд, другой отстал на два поворота, и оба делали это так буднично, что я поняла: ходят не первый год и не со мной первой. Спуск шёл уступами, мимо канатных сараев, мимо чанов красильщиков, накрытых рогожей; от воды тянуло холодом, который берётся снизу, из-под камня, и садится сразу в колени. Верхний город остался за спиной, тёплый и спящий. Внизу лежал туман, ровный, как налитое молоко, и из него торчали только трубы.

У самого моста Кассиан взял меня за локоть — через рукав, коротко — и завёл под навес лодочника.

— Четверть часа, — сказал он. — Их меняют по колоколу, и первые минуты новые смотрят на реку, а не на мост. Раньше нельзя.

Я села на перевёрнутую бадью. Ноги наконец сказали мне всё, что думали про эту ночь. Пахло рыбьим клеем и мокрой известью, и я держалась за этот запах, потому что он был не из дома Солейн.

— Вы обещали, что я спрошу.

— Спрашивай.

— Куда мы идём?

— Домой, — сказал он и, помолчав, поправился: — В то, что от него оставили.

— А защита — это что? Слово или стены?

— Стены. — Он смотрел на мост, не на меня. — Стены, кровля, вода, которую можно пить, и семь человек, которые умеют не разговаривать. И человек, который тебя научит.

— Вы?

— Я Хранитель, а не Полая. Я могу рассказать тебе, что о вас записано. Научить тебя может только тот, кто платил тем же, чем платишь ты. — Он наконец повернул голову. — Такой человек есть. Больше пока ничего не скажу.

Я хотела спросить «кто», но у меня осталось мало вопросов, а этот был из тех, что задают, когда уже согласились. Вместо него я спросила:

— Сколько вам это стоит?

Он посмотрел на меня так, будто я подала не ту тарелку.

— Никто не спрашивал меня об этом с тех пор, как мне было четырнадцать, — сказал он. — Условия — при свидетеле. Ты сама потребовала.

Ударил колокол, и мост опустел на четыре вздоха, и эти четыре вздоха мы шли.

Нижний город принял нас, не заметив. Здесь дома стояли, привалившись друг к другу, как стоят усталые люди в очереди; здесь под ногами лежало то, что когда-то было булыжником и с тех пор много раз выковыривалось на нужды. За старой красильней, где улица упиралась в глухую стену, оказались ворота — заложенные, с прорубленной в них дверцей на две ладони шире человека.

Дом Вэйранов я узнала не по величине. Я узнала его по стенам.

На выгоревшем камне светлыми пятнами держались места, где когда-то висели клановые знаки: их не разбили, их сняли — аккуратно, с описью, как снимают со стены то, что переходит другому владельцу. Крюки оставили. Крюки почему-то ранили сильнее всего.

Внутри было холодно тем особым холодом, каким холодны дома, где топят одну комнату из двадцати. Мы прошли залом, в котором не осталось ничего, кроме следов на полу — светлые прямоугольники там, где стояли сундуки, узкие полосы там, где были лавки, — и я поймала себя на том, что читаю этот пол, как читают опись. Дом продали по частям и вынесли по частям, и оставили только то, что не подняли.

В дальней комнате горела печь, и это была единственная комната, где имело смысл жить.

Там нас ждала старуха.

Она сидела за столом, прямая, с бельмом на левом глазу, и перед ней лежала книга в чехле из промасленной кожи. Пальцы у неё были в чернилах — в застарелых, въевшихся под ноготь, какие уже не отмываются. Один глаз оглядел меня от платка до башмаков, и по этому взгляду я сразу поняла, кем меня в этом доме ждали: строкой, которую придётся куда-то вписать.

— Стало быть, ты, — сказала она.

— Я.

— Как звать?

— Нэйра.

— А по роду?

— Никак.

Старуха не удивилась и не пожалела. Обмакнула перо.

— Год рождения?

— Не знаю.

— Место?

— Не знаю, — сказала я, и в том месте, где полагалось знать, было привычно и глухо, как в комнате, где вынесли мебель ещё до тебя.

— Хорошо тебе, — сказала старуха. — Меньше писать.

— А вас как звать?

Перо остановилось. Она подняла голову, и на её лице не было ни злости, ни насмешки.

— Никак, — сказала она. — Не потому, что я тебе не рада, девочка. А потому, что я знаю, что ты такое. Имя своё я тебе не отдам. Понадоблюсь — скажешь «эй».

Я стояла и держала лицо пустым, и это оказалось труднее, чем при серых.

— Довольно, — сказал Кассиан.

— Довольно так довольно, — согласилась старуха и придвинула к нему книгу. — Только уговор с пустой недействителен, и вы это знаете лучше меня. Пустая — не сторона. Пустая — предмет.

— Она не пустая.

— Так и напишите, — ровно сказала старуха. — В опись. Своей рукой, как заверяете чужие родословные. Иначе выйдет обещание в темноте, а обещаний в этом доме и без того полны сундуки. Которых, к слову, тоже уже нет.

Вот тут я поняла, за что покупаю крышу.

Слово, за которое жгут, ложилось в клановую книгу. Не в слух, не в шёпот на чёрной лестнице — в чернила, под чью-то руку, на лист, у которого есть номер. Пока меня звали пустой, у Инквизиции не было ничего, кроме выметенного очага и трёх допросов. Через минуту у неё могла появиться бумага.

— Кто читает эту книгу? — спросила я.

— Я, — сказал Кассиан. — И тот, кто придёт после меня.

— А если придут раньше?

— Тогда будет уже всё равно, что там написано. — Он положил ладонь на чехол. — Без записи я не могу тебя защищать. Могу только прятать. Разница в том, что прятать можно и вещь.

Он умел выбрать одно слово и попасть им туда, куда я никого не пускала.

— Пишите, — сказала я.

Писал он стоя, не садясь на скамью, и я смотрела, как под его рукой из меня делается строка. Сперва имя. Потом «роду не приписана». Потом слово, за которое жгут, — и рука на нём не замедлилась. Почерк у него был мелкий и очень быстрый — почерк человека, который всю жизнь пишет чужое.

— Теперь моё, — сказал он и повернул книгу к себе чистой стороной. — Клан Вэйран берёт на себя: кров, стол, укрытие от Пепельного ордена, обучение. Ты берёшь на себя три дела. Какие — назову я. Срок — до Ночи Пепла.

— Нет, — сказала я.

Старуха коротко хмыкнула, и хмыканье было одобрительное.

— Слушаю, — сказал Кассиан.

— Первое. — Я подняла палец, как поднимала над корзиной на рынке, когда торговалась за брюкву. — Три — это счёт, а «до Ночи Пепла» — это слово. Назовите днями.

Он не задумался ни на миг.

— Сорок два дня. Считая нынешний.

— Второе. В ваших делах не будет дома Солейн. Ни дома, ни людской, ни девушки, которая там осталась. Её не тронут, ею меня не тянут, о ней меня не просят.

— Ты просишь того, чего я не могу дать целиком, — сказал он. — Если её возьмут в башню, я её оттуда не достану. Никто не достанет. Могу другое: у меня есть люди, которые скажут мне о ней раньше, чем о ней скажут ордену. И деньги, которыми покупают выход из беды до башни, а не после. Больше нечестно обещать.

Он мог соврать. Соврать было выгоднее, и я бы купилась — я в ту ночь купилась бы на что угодно. Я отметила это и не позволила себе на это опереться.

— Пишите так, как сказали, — велела я. — Слово в слово.

Он записал.

— Третье. Куда я иду — мне говорят прежде, чем я туда пойду.

— Куда — скажу всегда, — сказал он. — Зачем — не всегда. Это не торг, это то, чего у меня нет права тебе обещать.

— Тогда так и запишите: «куда — всегда, зачем — как выйдет».

— Запишу, — сказал он, и перо пошло, и я стояла и слушала, как честность царапает бумагу. Я не знала тогда, во что мне встанет эта строка. Знала только, что не хочу видеть его лицо, когда он её писал, и потому смотрела на печь.

— Четвёртое. Когда след погаснет — я ухожу. И меня не ищут.

Тишина после этого стояла на два счёта дольше, чем следовало.

— Записано, — сказал он.

— Пятое пишу я, — сказал он, не поднимая головы. — В этом доме ты не касаешься никого голой рукой без моего слова. Ни в шутку, ни в помощь, ни в темноте.

— Я и не собиралась.

— Я знаю. — Он поставил точку. — Я пишу это не для тебя. Я пишу это для семерых, которые сегодня лягут спать под одной крышей с Полой. Им нужно место, куда можно ткнуть пальцем.

Старуха выпрямилась и сложила руки на столе, и стало ясно, что дальше начинается не разговор.

— Свидетелем при сём я, — сказала она в воздух перед собой, ровным голосом человека, который повторяет это не в первый раз и хоронил тех, кто повторял до неё. — Клановая опись при мне. Родословную заверяет Хранитель. Кто скрепляет?

— Я, — сказал Кассиан.

Он снял перчатку с правой руки — не спеша, палец за пальцем, как снимают перед работой, а не перед приветствием, — и положил ладонь на стол между нами, вверх.

Голая рука. Второй раз.

В первый раз, на чёрной лестнице, я её не взяла. С той ночи прошло два дня и целая жизнь.

— Уговор скрепляют искрой, — сказал он. — Моей. Тебе придётся её взять — ровно столько, сколько нужно на след, и ни каплей больше. Ты сумеешь?

— Не знаю, — сказала я честно. — Я никогда не брала у того, кто даёт.

— Тогда сегодня научишься первому.

Я вытерла ладонь о юбку, что было глупо, и взяла его руку.

Кожа у него была холоднее моей — у него всегда были холодные руки, я потом это узнала, — и то, что жило во мне, поднялось сразу, без разгона, как поднимается собака на знакомый шаг за дверью. У Тейна искра рвалась клочьями, дралась и жгла. Эта не дралась. Она лежала открытой и ровной, и — я не сразу нашла слово — тяжёлой.

Не жаркая. Не светлая. Тяжёлая, как рука, которой берут под локоть на льду.

— Что у вас за домен? — спросила я, чтобы не молчать, потому что молчать было опаснее.

— Держать, — сказал он. — Про нас говорят «память», и это половина правды. Мы не помним лучше других. Мы держим. Что взято под руку — то не выпускают.

Я стояла, держала его ладонь и думала о том, что во мне нет ничего, что умеет держать. Сквозь меня не хранят. Всё, что я беру, вытекает, и всё, чем я плачу, не возвращается. Мы стояли рука в руке — тот, кто не отпускает, и та, кто не удерживает, — и вот тут мне стало страшно так, как не было страшно ни у фонаря, ни у ворот.

Потому что взять было легко.

Легко и ровно, как черпают воду из полного ведра. Мне не надо было тянуть. Надо было просто перестать не тянуть — и оно пошло бы всё, до дна, без рывка, без звона, и он не успел бы даже удивиться.

Пальцы у меня заледенели. Я отвернула лицо к печи.

— Держишь? — спросил он тихо.

— Держу.

Он не отнял руки.

Тонкая, почти неощутимая струйка — меньше, чем я взяла у Тейна той первой ночью, — прошла в меня и во мне не осталась: свернулась на левом запястье и села там, под кожей, тёплым стежком. Я разжала пальцы. Старуха сказала над нами какие-то слова, которых я не разобрала, и хлопнула чехлом.

— Скреплено, — сказала она.

Я стояла и ждала счёта. После каждого раза приходил счёт: где-то внутри выносили вещь, и я узнавала об этом днём позже, наткнувшись на пустое место. Счёт не пришёл. Взятое не осело во мне — оно прошло насквозь и легло меткой, и платить оказалось нечем, потому что и брать было нечего.

На запястье, где у пустых нет ничего и никогда не бывало, проступил след.

Тонкая полоса цвета старого серебра, а поперёк неё — три насечки. Я знала эти насечки. Такими на кухонном косяке метят, как растёт ребёнок: раз в год, тупым ножом, и потом всю жизнь показывают гостям. Только эти считали в другую сторону.

Я потрогала их пальцем. Они были тёплые.

— Сорок два дня, — сказал Кассиан, натягивая перчатку. — Считая нынешний.

Старуха убрала книгу в чехол, затянула ремешок и поднялась — тяжело, в два приёма, опираясь на стол.

— Пойдём, покажу, где ты живёшь. И слушай, а то повторять не стану.

Правила были короткие, и все — про то, чего нельзя.

За ворота не выходить: ни за водой, ни к торговкам, ни поглядеть. К окнам, что смотрят на воду, после темноты не подходить: с моста этот бок дома виден весь. Ставень тут нет второй год — продали. Свечу от окна отставлять на локоть. Воду брать только из внутреннего колодца, во дворе, и ведро на верёвке спускать медленно: у колодца звук идёт вверх и слышен через два двора.

— Стирать своё будешь сама, — сказала старуха, поднимаясь по лестнице впереди меня. — В доме прислуги нет.

Я чуть не спросила, кто же тогда я. Проглотила.

На повороте лестницы стояли трое: двое мужчин и женщина с корзиной мокрого белья. Они посторонились. Тот, что был ближе, не отступил назад, а повернулся боком, вжавшись в перила, — так дают дорогу тачке с известью, чтобы не задело. Я прошла и не подняла глаз, и всю до