
Полная версия:
Род Верицких #3. Долг крови
Я прибавил шагу.
Мысль догнала меня раньше, чем я догнал их. За столом «родовое право» звучало вместо «кровью». Тут прямо сказано, к чему это ведёт: обременение — и голоса не будет.
В перечне голос стоит третьим пунктом. Я его переписывал дважды и знаю, каким числом он там идёт.
Между «кровью» в бумаге и «голоса не будет» в коридоре лежит длинная дорога. Пройти её может только читавший перечень.
— Прошу прощения, — сказал я в спину.
Старший обернулся на ходу и не остановился. Дальше по коридору была дверь, тяжёлая, на пружине, и он шёл к ней.
— Вы сказали про обременение. Откуда это известно?
— Все говорят.
Он ответил, не сбавляя шага. Я обогнал его на полшага и придержал дверь левой. Дверь эта захлопывается сама, и разговор за ней кончается.
Бумаги под локтем поехали. Я прижал их сильнее.
— Всё-таки?
Он остановился. Посмотрел на мою руку на двери, потом на бумаги, потом на лицо. Лет ему было за пятьдесят. В Корпусе он сидел дольше, чем я живу.
— Родион Андреевич, — сказал он негромко. — Вы второй день спрашиваете.
Я молчал.
— Не спрашивайте, — договорил он. — Всякий, кто вам ответит, назавтра пойдёт объясняться сам. Я не пойду.
Он подождал, пока я уберу руку. Я убрал.
Дверь захлопнулась, и по коридору прошёл сквозняк.
Стоял я там недолго и успел разложить услышанное по местам. Раскладывать пришлось по головам: бумаг в этом дне у меня не было ни одной.
Двенадцать человек за столом знают, что дом Верицких должен.
Один человек в проходе спросил при них, чем дом отвечает, и ушёл, не дослушав.
Служащий второго яруса, который меня по имени знает, а я его нет, говорит на ходу, что с таким обременением к голосу не подпустят.
И никто из троих не назвал, кому должны.
Бьют по тому, чего у дома ещё нет.
Деньги у нас есть. Мельницы стоят, доля в перевозе даёт, земли за рекой описаны. Отнять всё это долго, и отнятое возвращают.
Дом без голоса — это дом, за который говорят другие. Я видел таких в Палате: они приходят со своим делом и приводят чужого человека, потому что сами сказать не вправе. Смотреть на это стыдно даже со стороны.
К себе я шёл уже медленно.
Который день подряд мне отвечают одинаково. Матвей перед отъездом: имени в доме не слыхали. Рябой нынче: все толкуют. Служащий: не расспрашивайте.
Три человека, и все трое честны.
У Матвея имени не было: в доме его не произносили. У рябого его нет и подавно — он и дома моего не знает. У служащего оно, может, и есть, да за него платят.
Из троих меня беспокоит третий.
Человек, просидевший двадцать лет на втором ярусе, знает цену всякому слову и знает, за какие слова спрашивают. Он предупредил меня о расспросах, а предупреждают о том, что уже случилось. Стало быть, кто-то до меня спросил и получил своё.
Я дошёл до своей двери и вспомнил, что не обедал.
Вечером я не сел за стол.
Сесть было не за чем. Записей в этот день у меня не прибавилось ни на строку: ни выписки, ни ответа, ни нового листа. Весь день я говорил и слушал, а такой день в моей тетради не оставляет следа.
Комната шесть шагов в длину.
Я мерил её от двери к окну и обратно и вслух повторял вопрос Артемия. Целиком, как он его задал, с тем же порядком слов.
«Отвечает ли дом Верицких по предъявленному? И если отвечает, то чем?»
Потом стал менять по одному слову.
Формулу проверяют именно этим. Меняешь слово — смотришь, устоит ли остальное. Устояло — слово было лишним. Рассыпалось — ты нашёл, на чём всё держится.
Дом я заменил наследником. Устояло, и мне стало хуже: наследник отвечает всем, чем отвечает дом, да ещё и собой.
Предъявленное заменил долгом. Устояло тоже.
А на месте «отвечает» поставил «признаёт» — и всё рассыпалось.
Вот тут я остановился посреди комнаты.
«Признаёт» — вопрос с двумя ответами, и оба я знаю с первого дня. За этим вопросом я сижу третьи сутки, и он мне не страшен: страшное в нём я уже перебрал.
«Отвечает» — другое.
Меня спросили не о том, признаю ли я долг. Меня спросили, чем дом отвечает. То есть чем он вообще располагает. Имуществом, именем, людьми, голосом. Спросили при двенадцати свидетелях, спокойно и по форме.
Половица у окна отзывается под левой ногой.
Я нашёл её ещё в первую неделю и с тех пор знаю: от двери четыре шага и половина. Нынче я прошёл по ней раз тридцать и на тридцать первый остановился.
До сегодняшнего дня меня спрашивали, что я сделал.
Вступился за приписанного. Добился записи. Ходил в хранилище. Всё это спрашивали с разным чувством, но спрашивали об одном: что сделал Верицкий.
С сегодняшнего спрашивают, чем отвечает дом.
Разница между этим не в словах. Человека, которого спрашивают, что он сделал, можно защитить делами. Дом, у которого спрашивают, чем он отвечает, защитить нечем, пока он не назовёт своё. А назвать своё — значит выложить, что у тебя есть, перед теми, кто пришёл это забрать.
Положение не переменилось ни на волос.
Долг тот же, срок тот же, бумаги те же. Переменилось то, как меня теперь будут спрашивать, и спрашивать так будут каждый день до пятого числа.
Я сел на койку и правой попробовал согнуть пальцы.
Не согнулись. К вечеру после косяка кисть встаёт колом, и это уже не от письма: писать я нынче не писал вовсе.
Завтра спросят так же.
Значит, до завтра надо иметь фразу, которую можно повторить при ком угодно и сколько угодно раз. Ответа у меня нет и до пятого числа не будет. Нужна фраза, которая стоит сама и не даёт ни признания, ни отрицания.
Такие фразы я видел в Палате. Их говорят по три раза на дню, не меняя ни слова, и к третьему разу слушающие перестают слышать в них уступку. Мне нужна такая же, и мне нужно, чтобы она была правдой: врать при двенадцати свидетелях можно один раз в жизни.
Я вернулся к столу, придвинул тетрадь и на чистой странице написал сверху одно слово: «отвечает».
Потом обвёл его.
Под словом я начертил две графы, как чертил в день отъезда Матвея: чем дом располагает и чем он отвечать не обязан. Вторая графа — та, которую мне и надо заполнить, и тогда я её не видел вовсе.
Свеча стояла непочатая. Я зажёг её и придвинул ближе.
Искать я буду нынче ночью. Завтра меня спросят прежде, чем я найду.
Глава 4. Кто имеет право взыскать
За столом меня нынче спросили прямо.
Спросил рябой, тот самый, что двадцать шестого считал вслух чужую сумму. Спросил громко, потому что иначе не умеет, и весь стол при этом поднял головы.
— Верицкий. Сколько с вас спрашивают?
— Не знаю.
— Как не знаете?
— В предъявленном суммы нет вовсе. Там имущество и права.
Он не поверил.
Не поверил и стал объяснять мне, что так не бывает: у всякого долга есть цена, иначе по нему не взыщешь. Стол его поддержал. С дальнего края сказали, что цену назовут после, на разбирательстве, и сказали это со знанием, какого у говорившего быть не может.
Я доел и слушал.
Слушал потому, что впервые услышал свой предмет чужими голосами разом. Двенадцать человек за этим столом хотят знать сколько. Про то, кому, не спросил ни один.
— А вы что спросите первым? — сказал я рябому.
— Это как?
— Придут к вам с бумагой. Что спросите первым?
Он подумал недолго.
— Сколько.
— А потом?
— За что.
— А потом?
Тут он засмеялся и сказал, что дальше платить.
Стол засмеялся с ним, и смеялись без злобы: вопрос вышел глупый, и я сам слышал, что он глупый. Кружку я отнёс и пошёл к себе, и на лестнице пересчитал его ступени.
Сколько. За что. Платить.
Три ступени, и на всех трёх стоит один человек — тот, кто пришёл. Спрашивают у него про сумму и про основание, а про него самого не спрашивают: он уже тут, с бумагой, и присутствие его в счёт не идёт.
Нож для бумаги в Корпусе выдают тупой.
Точить его не велено: точёным режут не одну бумагу. Лист под ним рвётся по надрезу, и край выходит с заусенцем. Я приловчился вести серединой лезвия, а не остриём. Тогда рвётся глаже.
Лист я разрезал вдоль, надвое.
Две половины вышли неодинаковые — левая шире на палец, — и это я оставил как есть. Переписывать заново значило бы потерять полчаса ради красоты.
Сверху надписал.
На широкой: «обязательство». На узкой: «право взыскания».
Два дня я прожил на ногах и на чужих словах. В мою тетрадь за них не легло ни строки. В чужие головы легло многое.
Нынче я вернулся к столу. Первым делом развёл эти две вещи.
Их всегда сводят вместе, и в этом половина силы всякого требования.
Приходит человек с бумагой и говорит: дом должен, я пришёл взять. Слушающий слышит одно утверждение. На деле их два, и второе не следует из первого. Дом может быть должен — и этот человек может не иметь права взять.
Первое — про наш дом. Про сорок первый год, про то, что взяли и за что.
Второе — про того, кто стоял у меня в комнате пять дней назад. С двумя свидетелями и писарем.
О первом я знаю теперь довольно. Пять граф, две отметки, три незаполненных места, и всё это подтверждено собственной памятью дома.
О втором не знаю ничего.
Эта мысль и подняла меня с койки на рассвете. Пять дней я разбирал обязательство, потому что оно разбиралось. Оно домашнее, оно понятное, в нём есть Матвей, короба, годы описи. А человек с бумагой стоял всё это время в стороне, и я на него не смотрел.
Долг я проверял. Взыскателя не проверял ни разу.
В левую колонку пошло то, что разобрано: кто, кому, за что, чем обеспечено, кто наследует. Я переносил коротко, ссылками на тот лист в пять граф, чтобы не переписывать сделанное.
В правую — переходы.
Их в перечне восемь. Годы, имена, каждый следующий держатель назван полностью. Я списал всё подряд и посмотрел, что вышло.
Вышло вот что.
Всё, что взыскатель предъявляет дому, держится на правой колонке. Не на сорок первом годе, не на том, что взяли Верицкие. На восьми строках, по которым право дошло от первого получателя до него.
Порви любое из восьми звеньев — и требование у него в руках становится чужим.
Я сидел над двумя колонками и думал, отчего мне не пришло это раньше. Ответ нашёлся быстро, и он мне не понравился: оттого, что пять дней я отбивался. Отбивающийся смотрит на удар, а не на руку.
Вопрос я записал под правой колонкой, крупно.
«Кто вправе взыскать?»
Так спросить можно, и спросить при ком угодно.
Два дня меня спрашивают, чем отвечает дом, и всякий раз я отвечаю формой. Форма держит, пока её не перебьют вопросом по существу. Свой вопрос по существу у меня появился только сейчас.
Он ещё и тем хорош, что задаётся не в разговоре. Его подают бумагой.
Спросить, есть ли долг, — значит его обсуждать, а обсуждать нечего: долг есть. Спросить, кто вправе по нему взыскать, можно, ничего не признавая: должник имеет право знать, кому платит. Увёртки тут нет. Это единственный вопрос, который должнику и положено задать.
Из него ещё ничего не следует.
Переходы могут оказаться чистыми, и тогда я потеряю пять дней и останусь там же, где был. Зато спрашивать теперь есть о чём, и спрашивать буду не я один: такой вопрос, поданный по форме, задают уже не мне.
Я обвёл его и придвинул правую колонку ближе.
Левую колонку я взялся закрывать первой.
Закрывать — не значит доказывать. Значит проверить и больше к ней не возвращаться. Пока в деле есть непроверенное место, всякий разговор о другом идёт с оглядкой.
Выписку я положил слева, копию перечня справа.
Правая держит лист минуты две. Дальше пальцы разжимаются сами, и лист уезжает. Я подложил под ладонь тот самый лист в пять граф, сложенный вдвое, и так вышло удобнее: рука лежит, а не держит.
Сверять надо строка в строку.
По знакам, а смысл оставить на потом. Кто сверяет по смыслу, тот через десять строк начинает читать по памяти и пропускает там, где важно. Это я выучил на месте: сверял там чужие описи семь дней и на третий поймал себя на том, что узнаю записи по началу.
Пошёл я с имени.
Первое колено в выписке. Первая строка «кому» в перечне. Я вёл по обеим левым указательным и остановился на третьей букве.
Совпало.
Дальше год. Совпал.
Дальше предмет: за что дано. В выписке короче, в перечне подробнее, но всё, что есть в короткой, лежит и в длинной, теми же словами.
Обеспечение. Одно слово в обеих.
Я дошёл до конца левой колонки и вернулся к началу.
Второй проход я делаю всегда. Первый показывает совпадения, второй — то, что при первом проскочило. Тут проскочить было нечему: две бумаги разного возраста, писанные разными руками в разных домах, говорили одно и то же.
Этого я и боялся с воскресенья.
Наша выписка добыта не у них. Её нашёл я сам, в хранилище, куда меня больше не пустят до осени. Она старше требования на сорок лет. Если бы взыскатель писал своё требование с потолка, наша выписка его бы и убила.
Она его подтверждает.
Обязательство было. Дано тому лицу. За то, что названо. С обеспечением, которое записано одним словом.
Оборот я тоже прошёл, хотя в оборот перечень не заглядывает вовсе.
На обороте у нас цепочка права: четыре колена, одно под другим, годы против каждого. Между вторым и третьим — то самое пустое место шириной в две строки, про которое я думаю по ночам с хранилища.
Сверять его было не с чем. У взыскателя на том же месте стоят имена, и стоят они подряд, без просвета.
Я вернул выписку на место и отметил себе: наша бумага сходится с их бумагой везде, кроме одного. Кроме того самого места.
Я отложил перо и посидел.
Всякий должник на моём месте ищет расхождение в главном. Расхождения в главном нет, и, значит, спорить о главном я не стану ни сегодня, ни в Присутствии. Дом должен, и знаю я это теперь со своей бумаги, не с чужих слов.
Левую колонку я подписал снизу: «проверено, сходится, к возврату не подлежит».
Формула чужая, из хранилищной описи, и в тетради она смотрится нелепо. Мне она нужна была затем, чтобы завтра не начать сначала. Человек, которому неприятно, возвращается к проверенному по три раза и всякий раз надеется на другое.
Правая к этому часу совсем отошла.
Я разжал и сжал пальцы, посчитал до десяти, разжал снова. Работать ею всё равно нельзя, а что она отошла — уже хорошо: к вечеру после прохода она не гнулась вовсе.
Осталась правая колонка.
Восемь переходов, из которых я не знаю ни одного.
Про обязательство я узнал всё, что можно узнать в Корпусе за триста вёрст от собственных коробов. Про переходы права не знаю ни имени, ни года, ни того, жив ли хоть один из названных.
И это при том, что взыскивают с нас именно по ним.
Переходы я выписал столбиком.
Восемь строк. В каждой год, имя держателя полностью, основание перехода. Писал я их подряд, с равными промежутками, как пишут в описи.
Вышло красиво.
Гладкий столбец выходит и у честного писца, если он переписывал набело в один присест. Я подержал лист на отлёте, поглядел на него издали и придвинул обратно.
Дальше пошла работа.
Я стал искать в этих восьми переходах то, чего в них нет. Так проверяют всякую живую запись, и этому меня выучили на третий день, когда я ещё думал, что в бумаге важно написанное.
Живая цепочка длиной в сорок лет не бывает гладкой.
За сорок лет умирают писцы, горят амбары, теряются листы, наследники спорят между собой. Всё это в бумаге остаётся следами. «Имя не разобрано». «Сведений не имеется». «По утрате переписано с копии такого-то года». «Заявлено наследником, в споре». Такие пометки ставят не потому, что любят порядок. Их ставят затем, чтобы после было на что сослаться.
Я взял левую руку и стал считать вслух.
Считаю я на пальцах с хранилища. Правая в счёте давно не участвует, и это даже удобно: она лежит на листе и не даёт ему ползти.
— Оговорка по первому переходу.
Пальцы не двинулись.
— По второму.
Не двинулись.
Я прошёл все восемь и ни разу не загнул пальца.
Потом прошёл ещё раз, медленнее, и стал искать пометки о разборе: кто, когда и по чьему требованию эти переходы проверял. За сорок лет цепочку такого размера проверяют трижды или четырежды, и всякая проверка оставляет запись.
Записей не было.
Я отложил перо и посмотрел на столбец целиком, как смотрел на пять граф в день отъезда Матвея.
Росписи трёх домов я видел своими глазами. У всех трёх стояли пометки — где по две, где по пять. У одного стоял прочерк, и рядом с прочерком было приписано, откуда сведения брали и почему не взяли.
Чисто не бывает.
Чистая цепочка получается одним способом: когда её переписывают набело сразу целиком. Тогда всё старое остаётся в прежней бумаге, а в новую идёт только то, что переписывающий счёл нужным перенести.
Это я знаю не по науке. Это я видел своими глазами в книге употреблений, где перенос набело скрыл чужую руку и скрывал её три недели, пока я не нашёл предварительный журнал.
Тут предварительного журнала у меня нет.
Есть восемь гладких переходов, и ни на одном нет шероховатости, какая бывает у записи, прожившей сорок лет.
Под столбцом я написал одну строку.
«Оговорок — ноль. Разборов — ноль. Пометок об утрате — ноль».
И подчеркнул все три нуля.
Потом посидел и приписал ниже, мельче, то, чего мне не хотелось приписывать.
«Проверено по переписанному перечню. Самих бумаг не видел».
Разница тут громадная, и в Присутствии её назовут первой. Перечень писал их человек. Оговорки из живой цепочки в перечень могли и не попасть. Составитель переносит то, что относится к требованию. «Сведений не имеется» к требованию не относится вовсе.
Значит, три нуля у меня пока не улика. Три нуля — повод посмотреть своими глазами.
Вслух я сказал это в пустой комнате.
— Долг настоящий. Взыскатель может быть неправильным.
Прозвучало хорошо. Слишком хорошо — именно этого я и ждал.
Всякая догадка, сказанная вслух, звучит доказанной. Голос прибавляет ей веса из ничего. Сказанное словами кажется проверенным, хотя проверкой тут не пахнет. Правило это я взял после Палаты: сперва произношу находку, потом слушаю, что она обещает.
Эта обещала много.
Если право взыскания порочно, то дом не должен этому человеку ничего. Долг остаётся, а платить по нему некому, и требование рассыпается вместе с восемью строками.
Я взял перо и написал под гипотезой, чего ей не хватает.
Первое. Порочность надо показать в одном месте, а не вообще. Гладкую цепочку объясняют аккуратным писцом, и объяснение это принимают без спора.
Второе. Нужны сами документы. У меня переписанные восемь переходов, а смотреть надо то, с чего их списывали: печати, свидетелей, даты, обороты.
Третье. Нужен человек, который подтвердит, что в живой цепочке такого не бывает. Своё слово тут не годится: я сторона.
Под третьим осталась пустая строка.
Я посмотрел на неё и вспомнил другую — в четвёртой графе, где должна стоять мера обеспечения. Второе пустое место подряд, и оба в тех местах, где полагается быть доказательству.
Кто согласится проверить чужую цепочку, я не знал.
Служащие Корпуса сидят с делами, но за такое спрашивают: два дня назад мне уже посоветовали не расспрашивать. Присутствие проверяет по требованию стороны, а сторона — я, и моему требованию цена невелика.
Остаются мастера печатного дела.
Их дело — сам лист: чем писано, когда закреплено, одной ли рукой. Смысла они не касаются вовсе, и в этом вся их сила. Мастер не бывает на чьей-то стороне: он о другом.
Стоят они дорого, ездят неохотно и берутся не за всякое.
Одну такую я знаю. Приезжала она в позапрошлом деле по чужой просьбе, посмотрела оттиск, сказала три вещи и от четвёртой отказалась, хотя четвёртую видела. Мне тогда это не понравилось. Нынче я думаю иначе.
Вызвать её я права не имею.
Право потребовать осмотра носителя мастером печатного дела у стороны есть, но появляется оно не раньше, чем дело получит ход. Пока у меня нет ни хода, ни дела — одно требование и восемь дней.
Внизу листа я приписал себе запрет.
«До бумаги вслух не называть. Никому, включая своих».
Правило это дорогое, и я его вывел не сам. В хранилище я однажды сказал раньше времени, и сказанное ушло дальше, чем я рассчитывал, и человек, которого это касалось, успел приготовиться.
Тут цена выше.
Назови я гипотезу нынче — и завтра взыскатель будет знать, где я копаю. У него восемь строк, писанных не при мне, и переписать их заново он, надо думать, сумеет ещё раз.
Я перечитал всё, что вышло за день.
Две колонки. Левая закрыта и подписана. Правая с тремя нулями и с гипотезой, у которой три нехватки и одно пустое место.
За пять дней это первое, что похоже на работу.
Обрадоваться я себе не позволил. Радость на этой стадии опаснее самой ошибки: обрадовавшийся начинает искать подтверждения, а искать надо возражения.
Возражение я записал тут же, своей рукой.
«Цепочка может быть чистой потому, что её вели чисто. Проверить обратное нечем».
Такие возражения я пишу себе с книги употреблений. Тогда я три недели ходил вокруг переноса набело и всё это время держал в тетради строку о том, что перенос бывает и честным. Строка мешала. Она же и удержала меня от того, чтобы объявить находку раньше срока.
Ниже осталось место, и я оставил его пустым нарочно.
Место под то, что скажет человек, который бумаги эти увидит. Пока писать туда нечего.
Писем вышло два, и писал я их по-разному.
Первое домой.
Варваре Тихоновне я пишу коротко и без объяснений. Объяснений она не любит и читает их как недоверие. Поручений в письме три.
Поднять домашнюю переписку тех лет, какая найдётся: письма и черновики писем. Короба остаются на Матвее.
Записывать всякого, кто в эти недели придёт или пришлёт спросить о доме. Имя, день, о чём спрашивал. Даже если спрашивал о пустяках.
Это поручение я объяснил одной строкой: у взыскателя есть наши обмеры и годы описи, и взялись они откуда-то. Кто-то ходил вокруг дома и смотрел, и ходил, надо думать, не вчера.
И третье, дописанное последним. Придёт кто-нибудь с предложением помощи по долгу — ничего не отвечать и написать мне в тот же день.
Третьего я не объяснял.
Объяснять пришлось бы так: дом, на который заявили право, девятые сутки без управляющего, и в такие дома приходят. Нынче Матвей должен доехать, если тракт его не задержал. Она это знает лучше меня. Она там живёт.
Второе письмо я писал два часа.
Служебное обращение по форме — вещь, которой я до сих пор в Корпусе не пробовал. Форму я взял из порядка, переписал заголовок трижды и дважды переспросил у дежурного, как теперь пишут обращение к распорядителю дел.
Просил я об одном.
Должник, которому предъявлено требование, вправе просить о допуске к заверенным копиям того, что ему предъявлено. К копиям, заверенным Присутствием, из тех, что приложены к делу. Бумаги самого взыскателя мне никто не покажет.
Это право глухое, им пользуются редко.
Пользуются редко потому, что оно ничего не даёт: копии показывают при служащем, выписывать не позволяют, времени дают час. За час чужую цепочку не разберёшь.
Мне и не нужно разбирать.
Мне нужно увидеть их своими глазами. Есть ли на оборотах пометки. Стоят ли на переходах печати одного ведомства или разных. Одинаково ли выцвели чернила. Такое видно за четверть часа, если знаешь, куда смотреть. С переписанного перечня не видно никогда.
Левой я писал набело, и писал быстро.
Быстрее, чем правой до Корпуса. Приятного в этом мало: рука выучилась от нужды, прилежание тут ни при чём.
Первое письмо ушло с вечерней почтой.
Дойдёт оно на девятый день, ответ вернётся к двенадцатому. До срока ответа останется тогда двое суток, и вот эту арифметику я записал на полях, чтобы не обмануться в расчёте.
Второе я отнёс сам.
До канцелярии от моей комнаты четыре лестницы и два перехода. Прошёл я их с непокрытой головой: шапку забыл на койке, возвращаться не стал.
Дежурный принял, проверил форму и вернул мне лист.
— Обращение не то.
— Какое надо?
— «Господину распорядителю дел». У вас написано «в распорядительную часть». Часть — это место, а бумагу подают лицу.
Ошибку я исправил при нём, стоя, на подоконнике.
Исправлял левой и медленно, и он ждал, не торопя. Пока я писал, он смотрел мимо меня, в окно, и обронил, ни к кому не обращаясь:
— Второе такое за год.
— Обращение?
— Просьба о допуске. — Он взял лист и прочёл его заново. — Право есть, а просят редко. Час дают, выписывать не велят. Считают, что не стоит ходьбы.
— А первое чьё было?
— Не скажу, — отозвался он без всякой осторожности. — Не по злобе. Не помню.

