
Полная версия:
Род Верицких #3. Долг крови
— Кого разобрать?
— Людей. — Он глядел мимо меня, в оконный переплёт. — Больше не скажу, Родион Андреевич. Это уже не то, что слышал. Это то, что я себе за тридцать лет надумал.
— Надуманное не берём.
— Не берите.
Вторая отметка. Против неё я приписал: «слышано, за что — общими словами».
— Пятая. Кто наследовал право после получателя.
Он молчал.
— Не знаю, — ответил наконец. — Я в дом пришёл много позже. Кто у них там наследовал, мне откуда.
Отметки не было.
— Четвёртую вы уже сказали. — Он наклонил голову, и на этом мы кончили.
Я отодвинулся вместе со стулом и охватил взглядом все пять граф разом.
Две отметки на пять граф.
Означали они вот что. Дом это обязательство принимал. Брал его на себя, чтобы удержать своих людей. Ни одна из двух не помогала: обе подтверждал сам дом своей памятью, и обе стояли за взыскателя.
Три графы без отметки означали хуже.
Имя получателя написано в двух бумагах разом и при Матвее в доме не прозвучало ни разу. Меры обеспечения не знает никто из нас, и у них её нет тоже: в той графе одно слово и пусто под ним. Про наследование у них расписано восемь переходов, с годами и полными именами, а у нас на том же месте прочерк.
Пустых граф, если считать по-честному, ни одной: в каждой что-нибудь написано. Незаполненных мест — три, и все три в тех местах, где должно стоять доказательство.
— Мало вышло, — заметил Матвей.
— Вышло достаточно. Знать, чего мы не знаем, — половина работы.
Сказал я это ему, а слушал себя.
Вторая половина в том, чтобы не заполнять пустое тем, что удобно. У меня к этому часу лежали три готовых объяснения, почему наследование могло быть порочным, и все три я придумал сам, за столом, без единой бумаги под рукой.
Я перечеркнул их все и написал сверху: «проверить у чужих».
Дальше я собирался искать нужду.
С этого начинают всегда. Если дом взял на себя тяжёлое, значит, в тот год ему было худо, и худо это где-нибудь записано: недоимка, падёж, пожар, суд. Найди беду — и обязательство перестанет быть виной. Станет бедой, а за беду не судят строго даже в Присутствии.
Искать было не в чем.
— Расходные книги тех лет, — начал я и остановился сам.
Ответ он мне уже написал. В Корпус, девять дней назад, под самый конец письма: за годы до деда описи у дома нет вовсе, короба идут с того года, как принял дела Степан Ильич.
— Нет, — подтвердил он всё-таки. — Не с чего смотреть.
— Знаю. Забыл на минуту.
Забыл я не от усталости.
Забыл я потому, что мне очень хотелось отыскать книги. Человек с бумагами так же слаб, как всякий другой: он ищет ту бумагу, которая ему нужна, и первым делом заглядывает туда, где её нет.
Я пододвинул копию перечня.
Годы описи стояли там при каждой статье. Земли за рекой — свой год. Мельницы — свой. Доля в перевозе — свой. Кто-то поднял наши росписи и выписал обмеры вместе с датами. Сперва это задело меня как чужая работа по нашему дому. Сегодня в ней нашлась польза.
Я выписал эти годы на отдельную полоску и разложил её вдоль края стола.
Самый ранний шёл через полтора года после сорок первого.
Пересчитал я дважды: число выходило неудобное. Дважды сошлось. До сорок второго года у дома Верицких не описано ничего. Ни земли, ни мельниц, ни доли.
— Матвей Савельевич. До Степана Ильича дом что-нибудь описывал?
— Нечего было.
Отозвался он ровным голосом и без всякого веса, как отзываются на очевидное. Потом поднял голову, и я увидел, что он услышал собственные слова.
Мы оба их услышали.
Дом начал описывать своё через полтора года после того, как взял на себя обязательство. До того описывать было нечего.
Дальше следовало остановиться, и я остановился.
Из этого не следует, что нужды не было. Из этого следует, что нужду нечем подтвердить: бумаг тех лет нет ни у нас, ни, сколько я знаю, у них. Дом, которому нечего описывать, скорее беден, чем богат, и на суде я мог бы сказать и так.
Сказать смогу. Показать не смогу ничем.
И порядок событий — ещё не причина. Дом мог подняться от обязательства, а мог подняться при нём: урожай, наследство, удачная тяжба, чужая беда по соседству. Но в Присутствии эти две вещи не различают.
Я выпрямился и ещё раз прогнал по полоске палец от края до края.
Число описей растёт. Сорок второй, сорок четвёртый, сорок седьмой, сорок девятый. Дальше чаще. Опись заводят тогда, когда есть страх потерять, а страх этот приходит следом за имуществом, а не раньше него.
— Мельницы вы ставили, — вспомнил я. — В каком году?
— В шестьдесят третьем. Первую. Вторую через четыре.
— На чьи?
— На свои. — Он помолчал. — Дом к тому году уже стоял крепко.
Стоял крепко.
Вот это я и должен буду услышать в Присутствии от чужого человека. Услышу непременно, и скажут это так: дом взял кровное обеспечение и сразу после него разбогател. Ни одного слова в этой фразе я опровергнуть не смогу. Возразить можно только на то, чего в ней нет, — на слово «потому».
Я записал это без смягчений, в два приёма.
«До сорок второго дом не описывал ничего. Нужды не подтвердить: бумаг нет. Подъём после обязательства виден, причина его не доказана и доказана быть не может».
«Прочтут как выгоду. Возражать нечем».
И подчеркнул второе.
Подчеркнул потому, что к вечеру мне непременно захочется переписать это помягче. Тот, кому неприятно, обтачивает себе формулировки по три раза на дню. Через неделю он читает у себя уже собственное согласие вместо находки.
Матвей разглядывал полоску с годами.
— Плохо, — заметил он.
— Плохо. Но теперь мы это знаем раньше них.
Я соврал наполовину. Они это знали до нас: годы описи стоят в их же перечне, выписанные их рукой. Кто-то у них корпел над нашими росписями и высчитал то же, что сейчас высчитал я.
Считал задолго до того, как поверенный сел в возок.
Отрицание я написал набело.
Написал нарочно набело. Хорошая бумага, левая рука, ни одной помарки. Черновик врёт: его дописываешь в уме, и в уме он выходит лучше. Набело видно всё сразу — и сказанное, и то, чего не хватает.
Вышло девять пунктов: четыре отрицания, четыре о способах проверки и девятый — просьба о сроке.
Отрицания шли так. Дом Верицких того обязательства не принимал. Бумага, предъявленная двадцать третьего числа, дому неизвестна. Обеспечение, в ней указанное, домом не давалось. Требование считать безосновательным.
Девять пунктов, которые закрывают дело за неделю, если они правда.
— Слушайте, — предупредил я Матвея. — Читаю вслух. Вы не отвечайте, пока не дочитаю до конца.
Он кивнул.
Читать вслух я научился в Палате, и научился дорого. Глазами написанное проверяется плохо. Глаз бежит по строке и достраивает то, чего там нет. Голос не достраивает. Голос спотыкается там, где слабо.
На первом не споткнулось.
На второй тоже. Бумага и вправду дому неизвестна: её увидели тут впервые. Это чистая правда, и повторить её под запись я готов.
Споткнулось на третьем.
«Обеспечение, в ней указанное, домом не давалось». Я услышал, как это звучит в комнате, где сидит человек, вчера при писаре подтвердивший, что дом обязательство принимал. Услышал — и дочитал до конца, потому что обещал дочитать.
Дочитал. Положил лист.
— Ну? — спросил Матвей.
— Что вы скажете в Присутствии, если вас спросят под запись?
— То же, что вчера.
— Вот именно.
Он не понял сразу, и я не стал объяснять, пока не объяснил себе.
Устроено это просто. Я подаю эти девять пунктов. Присутствие спрашивает дом: кто у вас ведёт дела тридцать первый год? Вызывают Матвея. Матвей отвечает то же, что вчера: он честен, и вчерашние его слова уже занесены при свидетелях. Дальше моя бумага лежит опровергнутая, и опровергает её собственный наш управляющий.
Три недели на всё про всё. Может, меньше.
А после этого мы уже не дом, который спорит о праве. Мы дом, который соврал в первом же ответе.
Я поднял лист и перечеркнул его крест-накрест.
Перо шло с нажимом, и на пересечении бумага поддалась. Порвалась она чисто, без бахромы, как рвётся хорошая бумага, на которой пишут набело.
Матвей сидел не шевелясь.
— Не жалко? — спросил он потом.
— Жалко. Тем и хороша.
На обороте я выписал, чем плох каждый пункт, и вышло короче самого отрицания. Всё сводилось к одному. Отрицание требует, чтобы дом молчал о себе всю дорогу. А дом — это Матвей, Варвара, два двора и писарь со вчерашней записью. И ещё десяток людей, которых спросят прежде меня.
Ниже я написал развилку.
Признать долг — значит стать должником и торговаться уже внутри признанного. Отрицать — значит быть уличённым во лжи и потерять вместе с делом имя.
Третьего выхода под этими двумя не нашлось.
Я посидел над листом, сколько мог себе позволить, и третья не появилась. Появится она через девять дней, и придёт не оттуда, где я её искал, но этого я в тот полдень ещё не знал.
Знал я другое.
Пока третьего нет, подавать нельзя ничего. Молчание тоже ответ, но оно обратимо. Поданная бумага работает против тебя с той минуты, как её приняли. Этому меня научил вчерашний перечень, и учить второй раз не пришлось.
Лошадь подали во двор к полудню, и подали с трудом.
От ворот до крыльца шагов сорок, и все сорок раскисли. Служитель вёл её под уздцы по краю, где твёрже. Она дважды садилась задом, разъезжаясь копытами в жиже. Просёлок до тракта был такой же, а тракт по нынешней весне не обещал лучшего.
Список я писал начисто, пока Матвей увязывался.
Восемь пунктов. Что поднять в доме, в каком порядке, с какого года и чего не делать. Последнее я расписал подробнее прочего, потому что запрет исполняют хуже поручения.
— Короба по годам, — прочёл я вслух. — От сорок первого к нам. Не от нас к сорок первому.
— Разница-то?
— От нас назад вы будете искать то, что уже знаете. От сорок первого вперёд — то, чего никто не искал.
Он твердил про себя, шевеля губами.
Копии у меня была одна, вчерашняя, и отдавать её я не собирался.
Я уселся и переписал перечень второй раз.
Левой, начисто, без пропусков — те же шесть пунктов и то же «установление» на нужном месте. Ушло на это полчаса, и к концу левая держала перо так же, как правая держит лист: минуты две, потом начинает ползти. Матвей выжидал и не торопил.
Вчерашнюю копию я оставил у себя. Новую сложил вдвое для него. Пропадёт одна — останется другая, а в дороге пропадает чаще, чем думают те, кто по ней не ездит.
Увязал я это в клеёнку, промаслённую по краю, и проверил узел.
Левой проверять узлы неудобно, потому что тянешь на себя одной стороной. Я проверил дважды и на второй раз перетянул заново, придавив свободный конец локтем. Матвей наблюдал и не предлагал помочь.
— Через трое суток будете дома. Если тракт не станет хуже.
— Станет.
— Тогда четверо, и я перепишу себе счёт.
Я и переписал, при нём: вчера у меня стояло ночь да трое суток, теперь стало ночь да четверо. Всякий срок в этом деле я держу по худшему, и первый раз это пригодилось на своём же управляющем.
— Пишите сразу, как поднимете первый короб. Не ждите, пока разберёте всё.
— Напишу.
— И Варваре Тихоновне передайте на словах. Пусть посчитает, чего дом лишится, если признаем в части. По годам, как она умеет. Требуемое с нас я посчитаю сам.
— В части, — повторил он. — Она спросит, не признали ли уже.
— Скажите, что не признали и не признаем без счёта.
Он повторил и это. Память у него на поручения крепкая: сказанное в дорогу он привозит слово в слово и ни разу не переврал.
Говорить было не о чем.
Я знал, что нечего, и всё равно подыскивал, чего бы прибавить. Следующие четверо суток он будет в дороге. Потом трое суток в дороге будет его письмо. Всё это время дом и я живём врозь и решаем каждый за себя.
Так живут дома, у которых один человек на два конца. У Ланских на одном нашем деле сидит не один и не двое.
Он подхватил узел под мышку. У двери остановился.
— Родион Андреевич. Я вам вчера сказал, что не открывал те короба.
— Помню.
— Сказал я это в двух словах, и получилось, что руки не дошли. — Он смотрел на узел, не на меня. — Дело не в том. Степан Ильич мне велел однажды: туда не лазь, там пусто. Лет двадцать восемь назад это было, я тогда третий год служил.
Я не ответил.
— Я и не лазил, — договорил он. — Все эти годы не лазил. Верил на слово человеку, который меня в дом взял.
За окном служитель развернул кобылу мордой к воротам и обтёр ей бок пучком соломы.
— Он мог не знать, — заметил я.
— Мог. — Матвей взялся за косяк. — Только он не сказал «не знаю, что там». Он сказал «там пусто». Это два разных слова, Родион Андреевич. Я их тридцать один год не различал.
Он шагнул за порог.
На лестнице пошли два шага, один тяжелее другого. Потом внизу говорили про подпругу, потом скрипнули ворота, потом стало тихо.
Я воротился к столу.
На столе лежал лист в пять граф: две отметки, три незаполненных места. Рядом перечёркнутый набело ответ и узкая полоска с годами описи, обтрёпанная с угла. Всё это вместе стоило меньше, чем одна фраза, сказанная в дверях.
Человек не открывал коробов три десятка лет, потому что ему сказали, что там пусто. Проверять всё это время надо было того, кто сказал.
Я придвинул чистый лист и записал первое, чем займусь. Выяснить, кто ещё за последние сорок лет говорил, что у Верицких чего-то нет.
Потом подошёл к окну. Во дворе его уже не было, только колея тянулась к воротам и наполнялась мутью.
Глава 3. Цена имени
За общий стол я сел позже прочих.
Место оставалось одно, с краю, спиной к проходу. Хлеб я взял левой. Кружку подвинул ею же. Правая легла на колено и там осталась.
Говорили о деньгах.
Разговор шёл третий день подряд. Такие в закрытом доме живут сами: кто-то сказал, кто-то передал, к третьему рту прибавилась цифра, к пятому — вывод. Ни один из говорящих не видел ни бумаги, ни человека, который её принёс.
— Сорок первого года, — повторил рябой, из младших. — Сорок первого. Это сколько же выходит?
— Сорок один да наши. Много.
— А обеспечение?
— Родовое, — отозвались с дальнего края. — Родовым правом.
Я жевал хлеб и слушал.
Голос при мне не понизили. Меня заметили, поздоровались, подвинулись. Рассказ и я у них в одно пока не сошлись: человек, сидящий рядом с разговором, ещё не предмет разговора.
Продлится это до завтрашнего утра, самое большее.
К вечеру кто-нибудь назовёт дом. Тогда за этим столом со мной станут говорить иначе или не станут вовсе. При мне уже был такой слух — про приписанного, — и приписанный полторы недели ел один. Я тогда сел к нему на четвёртый день и до сих пор не знаю, помогло ли это ему хоть чем-нибудь.
Пока можно было слушать.
Слушать чужой пересказ своего дела — работа неприятная и полезная. Своё видишь изнутри и оттого считаешь сложным. Пересказ показывает, каким оно выйдет наружу. А наружу выходит то, что легло на язык.
Легло вот что.
Дом Верицких кому-то должен с давних лет. Сумма огромная. Срок короткий. Отвечать нечем, и потому у Верицких заберут всё.
Ни одного имени. Ни одной бумаги. Ни разу «предъявлено при свидетелях» — хотя предъявляли при свидетелях, и свидетелей было двое, и писарь вёл запись.
Форма из рассказа выпала первой.
Запомнил я это отдельно, потому что формой сейчас и держусь. В бумаге у меня чисто: срок не пропущен, ответ не дан, признания нет, отрицания нет. В пересказе этого нет вовсе. В пересказе я уже проиграл.
— Да сколько же там? — не отставал рябой.
Дальний край назвал сумму.
Я дожевал хлеб и стал считать.
Считал молча, глядя в стол. На четвёртом счёте стало видно, что цифра у них не просто велика. Она велика неправильно.
Цифры при пересказе растут круглыми: тысяча становится двумя, две — пятью. Эта круглой не стала. Эта выросла иначе. Кто-то взял настоящую и пересчитал её на что-то: на годы, на проценты, на доли.
Кому должны, за столом не сказали ни разу.
Я дождался прямого вопроса — его задал тот же рябой, — и ответа не было ни у кого. Кому-то. Одному дому. По старой бумаге. Дальний край сказал «казне», и его поправили, и на этом кончилось.
Второй раз я слышу, как об этом долге говорят без имени. Матвей перед отъездом отвечал так же, а он тридцать первый год живёт в доме. Нынче так отвечают двенадцать человек, которые о доме моём знают только, что он есть.
Имя стоит в двух бумагах. В разговорах его нет нигде.
И срок.
Срок у них шёл недельный. У меня две недели, и две недели стоят в записи дословно, при писаре и при свидетелях. Неделя из воздуха не берётся: чтобы срок сократился вдвое, его должен был кто-то сократить.
Рябой засмеялся чему-то своему и потянулся за солью.
Пушкарёв остался на нижних работах, Сомов — за вторым столом, Величко — при учебном контуре. Звать их теперь — рассказывать о долге, которого я сам ещё не понимаю, а к этим двенадцати ответам они не прибавят ни бумаги, ни права вмешаться.
Я поставил кружку и стал слушать по-другому.
— Погодите, — попросил я. — Сколько, говорите?
Рябой обернулся охотно. Ему нравилось, что спрашивают.
Он назвал сумму второй раз, и второй раз она вышла та же. Это я и хотел проверить. Цифра, которую человек придумал сам, при повторе плывёт: он говорит «тысяч около» и поправляется вверх. Эта стояла.
— А срок?
— Неделя.
— С какого дня?
Он затруднился. Дальний край подсказал: с предъявления. Рябой повторил за ним и прибавил, что неделя-то уже идёт.
Под столом я считал.
Считать на пальцах у меня привычка с хранилища. Держится она потому, что рука занята и не лезет поправлять написанное. Левая на колене, большой палец к указательному — первое расхождение. Дальше по порядку.
Сумма. Срок. Обеспечение.
Три расхождения на один пересказ — это много, и в них есть разница, которую я увидел не сразу.
Сумма выросла. Так растёт всё страшное, когда его пересказывают: беда в чужом рту больше, чем в своём. Растёт она обыкновенно круглым числом, а эта вышла с копейками, и копейки эти рябой повторил дважды одинаково.
Откуда взялась цифра, я не знаю: в предъявленном перечне суммы нет вовсе, там имущество и права. Может, её сочинили. Может, взяли из бумаги, которой я не видел. Проверять нечем, и в ряд доводов я её не поставил.
Срок сжался. Тоже обычное дело: время в пересказе всегда короче, потому что «через две недели» звучит вяло, а «через неделю» — страшно.
С этими двумя я бы и оставил как есть.
Третье в этот ряд не становилось.
«Кровью» — слово, которое в застолье не заменяют. Оно само по себе страшнее всего, что можно придумать, и всякий пересказ такое слово бережёт: на нём держится рассказ. Его не меняют на другое. Его повторяют.
А тут поменяли. И поменяли не на страшнее.
«Родовое право» — оборот из Присутствия. В доме его не употребляют. За столом тем более. В Корпусе он живёт на втором ярусе, где сидят с делами, и дальше второго яруса не выходит. Я сам услышал его впервые в начале нынешнего срока и переспрашивал дважды, что оно значит.
Кто-то положил этот оборот в рассказ.
Положил рано — на другой день после предъявления, когда о деле знали двенадцать человек и ни один не видел бумаги. Положил с расчётом: «родовое право» ближе к перечню, чем «кровь». В перечне третьим пунктом идёт голос дома.
Значит, тот, кто это сказал, перечень читал.
Я пересчитал пальцы заново, от большого, и сошлось то же.
— Откуда знаете-то? — спросил я рябого. — Про родовое.
— Да все говорят.
— А первым кто?
Он подумал и пожал плечами. За дальним краем засмеялись: спрашивать, кто первый сказал, в Корпусе бесполезно, тут всякая новость рождается сразу общей.
Тут стоило бы спросить ещё раз, и я не спросил.
Двумя вопросами человек ничем себя не выдаёт: мало ли кому что любопытно. Третий вопрос об одном и том же деле запоминается, а к вечеру складывается с чужим рассказом. Верицкий спрашивал про долг Верицких — этого хватит, чтобы завтра меня за этим столом уже ждали.
Хлеб я доел. Кружку отнёс сам.
У двери оглянулся: за столом говорили про наряды, и рябой смеялся, и никто на меня не смотрел.
Я вышел с тремя расхождениями и одним выводом.
Вывод был такой: этот слух не сам пришёл. У него есть автор, и автор этот читал перечень — иначе «родовое право» ему взять неоткуда. От предъявления до застолья ему хватило суток.
Сутки — это быстро. Письмо до нашего дома идёт трое.
И ещё одно, помельче. Кто бы ни пустил эту сумму, круглой он её не сделал, хотя круглая ложится на язык лучше. Круглому не верят. Цифру с копейками никто не проверяет, зато верят ей сразу.
Проход к переписной узкий.
Двоим разойтись можно, если один прижмётся к стене. Троим нельзя. В полдень тут идут в обе стороны разом. Переписная закрывается на час, и все стараются успеть.
Артемий стоял в этом проходе и никуда не шёл.
Увидел я его поздно, шагах в пяти. Поворачивать было нельзя: поворот в проходе видят все и объясняют одинаково.
— Верицкий.
— Ланской.
Он не поздоровался и не подал руки. Руки в проходе и не подают: не разойтись.
— Один вопрос, — сказал он. — При всех, чтобы после не пересказывали.
Позади меня встали. Не нарочно: просто шли в переписную и остановились, потому что впереди перестали двигаться. Десяток человек, может, двенадцать.
— Спрашивайте.
— Отвечает ли дом Верицких по предъявленному? И если отвечает, то чем?
Вопрос был верный.
Верный по существу, верный по форме и заданный так, как задают в Присутствии: два колена, второе уточняет первое. Ни насмешки, ни повышенного голоса. Он мог бы задать его писарю, и писарь занёс бы слово в слово.
Ответить на него нельзя никак.
Скажешь «отвечает» — признал долг при десятке свидетелей. Скажешь «нет» — объявил, что дом отрицает предъявленное, и завтра это ляжет в дело. Промолчишь — хуже обоих.
— Дом Верицких, — сказал я, — принял предъявление по форме и в срок. Срок ответа не истёк. До истечения дом отвечает тем, чем отвечает всякий должник по непрояснённому требованию: сроком и порядком.
Сзади придвинулись.
Кто-то шёл из переписной навстречу и упёрся в затор, и задние, не видя причины, надавили. Меня развернуло вполоборота и приложило плечом о косяк.
Правой.
Я знал, что будет, ещё до того, как стало: кисть у меня после сушильни не терпит удара вовсе. Бумаги, которые я нёс под мышкой, пошли веером. Копия перечня, список к письму, два чистых листа.
Я присел и стал их собирать левой.
Собирать бумаги с пола одной рукой в проходе, где стоят двенадцать человек, — дело долгое. Лист поддевается от края, прижимается большим пальцем, кладётся на стопку. Потом следующий. Правая висела и в этом не участвовала.
— Срок ответа истекает пятого числа, — договорил я снизу. — До того ни признания, ни отрицания дом не даёт. Это и есть ответ.
Никто не наклонился помочь.
Смеха тоже не было, и это я отметил особо. Смеются, когда человек упал смешно. Тут вышло иначе: двенадцать человек стояли и смотрели, как наследник дома Верицких подбирает своё с пола одной рукой.
Двое, я думаю, хотели наклониться. Один даже двинулся. Потом посмотрел вперёд, туда, где стоял Ланской, и остался стоять.
Это и есть та цена, о которой в Корпусе не говорят вслух. Помочь Верицкому нынче — значит завтра объясняться самому.
Артемий ушёл, не дослушав.
Он повернулся на первой же фразе моего ответа и пошёл к лестнице, и проход за ним раздался сам собой. Сказал он одну фразу за весь день и ушёл, пока я отвечал.
Бумаги я собрал все. Проверил по счёту: четыре.
Проверять счёт после такого надо обязательно, и лучше при тех же людях. Потерянный в проходе лист через неделюотыскивается в чужих руках, и объяснять после приходится уже находку.
Порядок у них сбился, и это оказалось единственным, что я в том проходе выиграл. Перекладывая листы, я поставил копию перечня наверх, а список к письму под низ, и дальше нёс их так до самой комнаты, прижимая к боку.
Плечо ныло. Кисть не гнулась.
За спиной пошли дальше — в переписную, мимо меня, обходя по одному.
Второй раз я услышал это слово через час.
Шёл я к себе вдоль стены, с бумагами под левым локтем. Впереди говорили двое. Один постарше, из служащих второго яруса; второй мне незнакомый.
— …с таким обременением к голосу не подпустят, — сказал старший. — Ни в этот набор, ни в следующий.
Он сказал это мимоходом.
Так говорят об известном. Не объясняя, не понижая голоса, на ходу. Второй кивнул, как кивают на напоминание о своём же.

