
Полная версия:
Род Верицких #3. Долг крови

Алиса Морина
Род Верицких #3. Долг крови
Глава 1. Предъявление
Матвея я услышал раньше, чем увидел.
Внизу спросили, к кому. Ответили с задержкой, какая бывает у ехавших долго и добиравших последние вёрсты, считая по столбам. Потом на лестнице пошли два шага: один тяжёлый, второй короче. Правую ногу он бережёт с зимы. В доме об этом знают все, кроме него.
Я успел сдвинуть чернильницу. Убрать список не успел.
Список лежал у меня сорок с лишним дней. Начал я его на другое утро после приезда в Корпус, когда стало ясно, что спросить некого. Дописывал по строке, по две. Иногда вычёркивал написанное накануне. К последней неделе в нём стояло двадцать восемь вопросов. Первые четыре я знал наизусть, порядок остальных помнил приблизительно.
Он вошёл, не постучав, и остановился в дверях.
Дорожное на нём стояло колом от подола до пояса. Он не обил грязи с сапог ни во дворе, ни на лестнице. Грязь на нём лежала тремя слоями с трёх разных дорог: рыжая, серая и почти чёрная. Ехал без остановок, и дольше, чем следует в его годы.
— Проверяющий съехал двадцатого. Я выехал в тот же день, к полудню.
— Трое суток.
— Трое.
Час приезда я записал. Завёл эту привычку в хранилище и не бросил. Запись обходится дешевле памяти. Памяти к вечеру верить нельзя. Он подождал, пока я допишу, и не спросил, что я пишу.
— Дом цел. Варвара Тихоновна держит короба под замком, я велел не трогать до меня.
— Долго вам обратно?
— Трое суток. Выеду вечером.
Он посмотрел на список. Я видел, как он смерил его глазами по длине. В лице у него ничего не переменилось.
Я думал об этом разговоре с середины прошлого месяца. Думал столько, что к концу уже только повторял. Начать надо было с четвёртого вопроса: первых трёх он мог не знать. Без них остальные пошли бы мимо. Потом я решил начать с первого, иначе выйдет, что я его проверяю. Потом решил, что порядок не важен.
Я убрал список в ящик и достал выписку.
— Сядьте.
— Постою.
Выписку я разложил длинной стороной к нему и придавил верхний край чернильницей. Правая держит лист минуты две, дальше начинает ползти. Я придержал угол правой. Вести стал левой.
Столбцов в выписке четыре: кто, кому, за что, чем обеспечено. Я прошёл по первому пальцем до половины и остановился.
Он читал сверху, через стол, вверх ногами. Так читают писаря и приказчики при чужом плече.
— Дальше, — сказал он.
Я довёл палец до четвёртого столбца. В строке против нашего дома стояло одно слово. Слово было не про деньги.
Кровью.
Он не переспросил. Он смотрел туда, куда я показывал, и губы у него шли беззвучно.
Я перевёл палец выше, на родословную. Между вторым и третьим коленом шёл прочерк.
Прочерк ставит писец, когда сведений нет и он об этом сообщает. Пропуск выглядит иначе, оборванная строка тоже. В хранилище я видел такие у трёх домов. У всех трёх рядом стояла пометка: откуда брали сведения и почему не взяли.
Тут пометки не было.
— Вы писали, что за годы до деда описи у дома нет вовсе.
— Нет её. Короба идут с того года, как принял дела Степан Ильич.
— А такое вы где-нибудь видели?
Он молчал дольше, чем молчат перед «нет».
Я ждал. Сорок с лишним дней я ждал этого человека. Теперь ждал ещё полминуты, и полминуты шли тяжелее всех сорока.
— Читайте до конца, — выговорил он наконец. — Там ещё оборот.
Он перевернул лист сам, левой, придержав его на весу. Читал долго. За окном прошли на смену, и я слышал, как считают на плацу. Сбились на четвёртом десятке и начали заново.
Стул стоял у него за спиной. Я придвинул его ещё в начале, носком сапога, чтобы не вставать.
Он дочитал и не сел.
Постучали, когда он ещё стоял с листом.
Стучат в Корпусе по-разному, и разницу выучиваешь к третьей неделе. Служитель бьёт костяшкой раз и входит. Наставник не стучит вовсе. Этот стук был в три удара, с промежутком, и после третьего за дверью подождали.
— Открыто.
Вошли четверо.
Первым — человек в тёмном, лет сорока, без герба на вороте. За ним двое, у которых на воротах гербы были, и оба чужие. Последним — писарь с доской и с прижатым к доске листом. Он занял подоконник, не спросив, и начал писать раньше, чем кто-нибудь заговорил.
В комнате моей помещаются двое. Стоя — четверо, и то не разводя локтей. Нас стало шестеро, и Матвей сделал от стола полшага в сторону, чтобы не мешать.
— Родион Андреевич Верицкий?
— Он самый.
— Поверенный по делу. Предъявляю дому Верицких обязательство сорок первого года, с обеспечением. Прошу принять.
Он подал лист двумя руками. Я принял так же. На этом вежливость кончилась, дальше пошла форма.
Форму я выучил в Палате, а потом ещё раз в Корпусе, и оба раза не даром. Форма — единственное, что работает одинаково для сильного и слабого. Ей всё равно, кто ты. Она спрашивает, всё ли на месте.
Я развернул лист на столе.
Правая ползёт через минуту, и я подложил под неё выписку, чтобы не дрожало на весу. Читать я начал не с текста. Сначала печати.
— Печать приказная, оттиск полный, — называл я вслух. — Печать домовая, край смазан. Смазан при наложении.
Писарь поспевал. Перо у него шло мелко и без остановок.
— Подписи. Поверенный. Свидетель. Второй свидетель.
Я называл и считал другое. Сколько у меня минут, пока они стоят и ждут. Пока называешь печати, ты не молчишь и не отвечаешь. Молчание в такой комнате заносится наравне с ответом, и заносится хуже.
Печати были в порядке. Все.
Я поднял глаза на поверенного. Он не торопил и не смотрел в сторону. Такая выдержка приходит от расписанного дня, где на это дело отведён свой час.
— Обеспечение. Прочтите вслух, как оно записано.
— Кровью.
Слово прошло по комнате и осело. Один из свидетелей переступил. Второй не двинулся.
Я посмотрел на Матвея. Матвей смотрел на стол.
— Число предъявления, — повернулся я к писарю. — Двадцать третье. Занесите.
— Занесено, — ответил писарь, не поднимая головы.
— Со дня предъявления включительно, — добавил поверенный. — Две недели. Пятое число третьего месяца.
Он назвал срок и не прибавил ни слова о том, что будет после. Грозят с объяснениями. Этот считал, что я умею считать сам.
Я и умел.
Четырнадцать дней. Письмо домой идёт трое суток. Ответ — ещё трое. Если завтра спросить Варвару о чём-нибудь, ответ придёт к восьмому дню, и это в лучшем случае, и только если она ответит сразу.
— Принято.
Больше я не сказал ничего. За ту минуту правильно можно было сделать одно: принять предъявленное и расписаться в том, что принял. Ни признания, ни отрицания.
Я расписался левой.
Поверенный посмотрел на руку. Потом снова на лицо. За те полсекунды он успел решить обо мне что-то и решённого не показал.
— Перечень требований, — сказал он. — Читать?
Бумага лежала у меня под ладонью, развёрнутая, с полным оттиском и смазанным краем домовой печати. Матвей второй час не садился.
— Читайте.
Читал он в один тон, не понижая голоса к концу строки.
Такой голос слышишь у тех, кто читает чужое каждый день. В нём нет ни угрозы, ни сочувствия. По нему не понять, длинный впереди перечень или нет.
Перечень был недлинный.
Сначала пошло имущество. Земли за рекой, две мельницы, доля в перевозе. Названо с обмером и с годом описи. Обмер сходился с тем, что я знал. Кто-то поднял наши росписи, и поднял недавно.
Матвей чуть двинул плечом. Мельницы он ставил сам, при Степане Ильиче.
Потом пошли вассальные права. Три двора, из которых два уже перестали быть нашими к моему приезду, и один остался. Про этот один поверенный прочёл отдельной строкой.
Я слушал и ждал третьего.
Ждал я его потому, что порядок в таких перечнях не случаен. Кто составляет требование, тот кладёт лёгкое вперёд. Читающий решает, что вес уже понял, и к тяжёлому подходит с готовым лицом.
Третьим он прочёл будущий голос дома.
Прочёл теми же словами и тем же голосом. Паузы не сделал ни перед, ни после.
— Стойте.
Он остановился. Писарь поднял перо.
— По форме. Прошу читать медленнее и заносить дословно. Каждое слово. Начиная с этого пункта.
— Имеете право.
Он вернулся на строку назад и начал заново, вдвое медленнее. Я повторял за ним вслух, для писаря, и на третьем слове писарь попросил остановиться.
— Повторите, — попросил он меня.
— «Право дома подавать голос по установлению».
— «По установлению»?
— По установлению. Два слова.
Он записал и кивнул. Я дождался, пока перо дойдёт до конца строки, и только тогда велел читать дальше.
Это заняло у нас четверть часа на шесть строк. Поверенный не выказал нетерпения ни разу: ни вздоха, ни взгляда в окно. Я просил повторить — он повторял.
Тут я и понял, что он не спешит нарочно.
Человек, которому нужно скорее, отдаёт перечень списком и уходит. Этот читал вслух при свидетелях и дал занести дословно. Мог не давать. Право у меня было, но настаивать пришлось бы до вечера.
Значит, запись нужна была и ему. Зачем — я не знал.
Я запомнил это и отложил. Таких отложенных мест у меня к весне набралось четыре, и три из них потом пригодились.
— Всё, — выговорил он, дочитав.
Четверть часа назад у дома было имущество, два двора и будущее. Теперь всё это стояло в одном требовании и стояло по возрастанию. Землю можно вернуть. Люди уходят и приходят. Голоса у дома ещё нет вовсе.
Отнимать собираются то, чего нет.
— Занесено? — спросил я.
— Занесено, — отозвался писарь.
— Дословно?
Писарь поднял на меня глаза. Ему было лет двадцать, и он ещё не привык, что его переспрашивают.
— Прочтите.
Он прочёл. Прочёл всё, с «по установлению» на нужном месте, и ни одной строки не сгладил.
Запись стала общей. Через месяц все в этой комнате будут помнить сегодняшнее по-своему, и спорить мы будем уже не с памятью. Это и есть вся выгода, какую я получил за четверть часа.
Матвей молчал.
За весь перечень он не переменился в лице. Я знаю за ним это с зимы: чем хуже новость, тем меньше в нём видно. У кого-то лицо работает наоборот, и с такими легче.
Плечом он двинул один раз. На мельницах.
— Копию перечня.
Поверенный посмотрел на писаря. Писарь посмотрел на свой лист и не поднял головы.
— Писарь мой, — ответил поверенный. — Он ведёт запись. Второй руки у нас нет.
Значит, копии не дадут. Дадут право снять её самому, при них и сейчас. Уйдут они со своим, и у дома не останется ничего. Кроме памяти, а память к вечеру врёт.
— Тогда сниму сам. Прошу подождать.
— Ждём.
Я сел. Перо лежало справа, где ему и место у всякого, кто десять лет писал правой.
В Палате я брал его правой не думая. Потом была сушильня, и с той ночи прошло двадцать семь дней. Пальцы слушаются так: держат без нажима, а с нажимом перестают. Перо без нажима не идёт.
Я взял перо левой.
Первую строку я вывел медленно. Буквы вышли крупные. Они у меня теперь крупнее прежних и, если не спешить, чище: левая не помнит старой скорости и оттого не срывается.
Перечень шёл шестью строками, и списывать его надо было всё.
— Год описи по мельницам, — попросил я, не поднимая головы. — Повторите.
— Сорок девятый.
— Двор в записи как назван?
Он назвал. Я переспросил написание, потому что в двух коленах это имя пишут по-разному, и не та буква в записи через месяц стоит дороже мельницы.
Он повторил по буквам. Не поторопил.
Матвей у меня за плечом переступил и набрал воздуху.
— Не надо, — обронил я, не оборачиваясь.
Он послушался.
Тут дело не в гордости. Копия, писанная чужой рукой, при споре весит меньше: чужая рука — ещё одно место, куда бьют. Я знал это с Палаты. Объяснять такое вслух при четверых значит показать, что объяснение мне нужно.
Строчка шла за строчкой.
Свидетель у двери переступал каждые полминуты, и я считал это, как считают капель. Второй не двигался вовсе. Писарь дописал своё и уставился в окно.
Один поверенный смотрел на меня.
Я поймал это на четвёртой строке. Он смотрел не в лицо. Он смотрел на руку — на левую, которая писала, и на правую, которая лежала на колене и в работе не участвовала.
Смотрел он спокойно и без всякого удовольствия. Так смотрят, когда заносят в память.
И занесёт он туда не «увечен». Он занесёт, что дом Верицких пишет левой, потому что правая не служит; что писать некому, кроме наследника; что человека, которому можно доверить бумагу, в этой комнате нет.
Всё это верно.
Я дописал до конца, проверил числа, проверил имя двора и поставил снизу число двадцать третье.
— Готово.
— Сверим, — предложил поверенный.
Мы сверили. Он читал вслух по своему листу, я вёл пальцем по своему. Одно слово у меня выпало, и он назвал его первым, раньше, чем я успел заметить.
— «Установление» пропущено.
Я вписал. Ошибка вышла у меня, и поймал её он.
— Ещё раз.
Прошли ещё раз. Больше расхождений не нашлось.
Он подождал, пока чернила подсохнут, и только потом протянул руку за своим листом. Лист я отдал.
Свою копию я не стал складывать вчетверо. Сложил вдвое и убрал под выписку, чтобы не мялась на сгибе: бумагу, которую ещё год носить и разворачивать при чужих, ломать по одной складке нельзя.
Поверенный отвёл взгляд от моей руки и больше на неё не смотрел.
Писарь начал собирать доску.
У меня оставалось время, пока он собирает. Запись открыта, пока перо не убрано. Всё сказанное до этой минуты ложится в тот же лист, что и предъявление. Дальше пойдёт новый, а новый заводят не сегодня.
Я мог не спрашивать.
Мог довести их до двери, закрыть за ними и спросить Матвея наедине. Так было бы легче, и ответ я услышал бы тот же. Разница в одном. Сказанное без свидетеля я потом пересказываю сам. Пересказ стороны в Присутствии не весит ничего.
Ответ мне нужен был не для себя.
— Матвей Савельевич.
Он поднял голову.
— При свидетелях и под запись. Вы служите дому тридцать первый год. Принимал ли дом Верицких то обязательство?
В комнате стало тихо иначе, чем было тихо до того.
Писарь остановил руку над доской. Перо осталось у него в пальцах, а собирать он перестал. Свидетель у двери в первый раз за час замер. Поверенный держался, как с самого начала.
Я смотрел на Матвея и знал, что делаю.
Скажет «нет» — у меня будет своё слово против их требования, и слово это будет ложью, а ложь они разберут за три недели. Скажет «не помню» — запишут «не помнит», и прочтут это как «помнит и молчит».
Оставался третий ответ, и он был худший из всех.
Матвей молчал недолго. Столько, сколько нужно человеку, чтобы решить, как сказать.
— Принимал.
Перо писаря пошло.
— Поясните. Что именно вы помните.
— Я при том не был. Я в дом пришёл много позже. — Он говорил в стол, не мне. — Помню, что при Степане Ильиче про это поминали дважды. Один раз с деньгами, другой при разборе коробов. Обязательство было. Что в нём стояло, я не читал и сказать не могу.
— Вы не читали.
— Нет. Того, кто читал, в дому теперь нет.
Вот это была граница. Он подошёл к ней и остановился сам, не дожидаясь, пока я спрошу дальше, и я его дальше не повёл.
— Занесено? — спросил я.
— Занесено, — отозвался писарь.
— Прочтите.
Он прочёл. Прочёл всё, включая «я при том не был» и «сказать не могу». Слова эти в записи стояли рядом со словом «принимал», и рядом они значили меньше, чем поодиночке. Меньше — но довольно.
Поверенный свернул свой лист и убрал во внутренний карман. Он не сказал ни «благодарю», ни «до срока». Он поклонился так, как кланяются в Корпусе старшему по положению. Я поклонился в ответ. Не поклониться было бы мелко.
Они вышли. Последним ушёл писарь, и он всё-таки посмотрел на меня от двери.
Я остался с двумя листами.
Один — копия перечня, писанная левой, с вписанным «установлением». Другой — та самая выписка, с прочерком и со словом «кровью» в четвёртом столбце. Обе лежали на столе, и лежали они об одном.
Долг был.
Без «может быть» и без «говорят». Подтвердил его наш человек, при их писаре, под запись, которую теперь не отозвать.
С этого я и должен был начинать.
Всё, что я умею делать с бумагами, работает только тогда, когда я знаю, где стоять. Отрицание закрылось сегодня, в моей комнате и моим вопросом. Другого способа не было. Пока я не спросил, оно оставалось открытым, и я бы за него взялся. Всякий бы взялся.
— Мне бы выехать засветло, — сказал Матвей.
За окном был ещё день, и день этот шёл первым из четырнадцати.
Дорога по распутице в его годы обходится тяжелее, чем он скажет. Весь разговор он перекладывал вес с ноги на ногу и ни разу не сел, хотя стул стоял придвинутый с первой минуты.
— Выедете утром. По темноте там не проехать: размыло сейчас везде.
Он не спорил. Это сказало мне о дороге больше, чем сказал бы он сам.
— Короба поднимайте по годам. Начните с сорок первого и ведите к нам, а не от нас.
— От сорок первого к нам, — повторил он.
— И ещё. Всё, что найдёте с прочерками, переписывайте целиком. Даже если строка пустая.
Он кивнул и пошёл к двери. В дверях остановился и взялся за косяк, поворачиваясь.
— Родион Андреевич. Я тридцать первый год хожу мимо тех коробов.
— Знаю.
— Я их не открывал.
— Теперь откроете.
Он вышел. На лестнице пошли два шага — один тяжёлый, второй короче, — и потом внизу спросили, кому подавать.
Дом стоял без управляющего четвёртые сутки и простоит ещё четверо: ночь до выезда и трое суток дороги, если тракт не станет хуже.
Я сел и придвинул чистый лист. Четырнадцать дней шли уже второй час, и первое, что в них надо было сделать, — разобрать перечень по частям.
Писать я стал левой.
Глава 2. Не вся грязь чужая
Спал я часа три. Разбудило меня то, что в коридоре загремели вёдрами.
Матвей ночевал за перегородкой, у старшего служителя. Сквозь перегородку слыхать было, как он поднялся раньше меня. Кому к полудню в дорогу, тот спит тем хуже, чем нужнее выспаться.
Лист я выбрал большой, обёрточный. Другого такой ширины в Корпусе не купишь.
Расчертить его надо было на пять граф. Линейку я приладил левой. Лист придавил чернильницей с одного края и локтем с другого. Первая линия всё равно поехала вниз на палец. Вторую я вёл медленнее.
Графы надписал сверху: кто, кому, за что, чем обеспечено, кто наследует.
Этим порядком разбирают всякую запись. Им же я разбирал её в хранилище, пока хранилище не закрыли до осени. Запись, которую не разложили на части, читается целиком и убеждает целиком. Разложенная перестаёт убеждать. Она начинает отвечать.
Копию перечня я положил слева.
Первая запись пошла в «кто»: дом Верицких, по обязательству сорок первого года. Я переписал её и отметил, откуда взял.
Дальше пошло само.
Кому — получатель назван лицом, не домом. То же имя стоит первым коленом в выписке сорок первого года, и оба написания совпадают до буквы.
Кто наследует — тут расписано на восемь переходов. Идут они подряд, годы проставлены, каждый следующий держатель назван полностью.
В нашей выписке на этом месте прочерк.
Четыре колена, каждое под предыдущим, и между вторым и третьим пусто. Я списал в графу и то и другое — их восемь переходов и наш прочерк, — а между ними оставил просвет в палец.
Четыре графы заполнились до половины листа.
Матвей вошёл, когда я дописывал последнюю. Стукнул костяшкой, хотя дверь стояла приотворённая, и остался у притолоки, пока я не показал на стол.
— Пишете.
— Раскладываю. Садитесь.
Он присел и навис над листом, упершись ладонями в край. Читал сверху вниз, по графам, и на просвете между их переходами и нашим прочерком запнулся.
— Это у них, — пояснил я. — А это у нас. Одно и то же место.
— Вижу.
Больше он не сказал ничего, и я не стал спрашивать. Вчера он читал выписку целиком, вместе с оборотом, и прочерк этот видел своими глазами. Спрашивать человека о том, что он вчера прочёл, — значит получить обратно прочитанное.
— Четвёртая графа, — продолжил я. — Чем обеспечено.
В неё шло одно слово. Я переписал его вчера в перечень, а сегодня переписал второй раз. Кровью.
Одно слово в верхней строке, и под ним место на четыре разбора: кто даёт, что даёт, когда наступает, чем меряется.
Больше в перечне об этом не было ничего. Обычное обеспечение расписывают пунктов на пять, потому что спорить потом будут именно по ним. Тут спорить было не по чему.
Я попытался разнести его по тому же порядку, что и прочее. Кто даёт. Что даёт. Когда наступает. Чем измеряется.
Перо встало на первом же вопросе.
Дать кровь может дом, может лицо, может линия — в перечне не сказано. Про случай молчание. Про меру молчание тоже, и вот это было хуже всего. Всякое обеспечение на свете чем-нибудь меряется, иначе по нему не взыщешь.
— Мельницы мерили. В перечне у них обмер и год описи.
— Я их и мерил.
— А это чем?
Он глядел на белую прогалину. Смотрел дольше, чем требует короткое слово.
— Не скажу.
— Не знаете или не скажете?
— Не знаю. — Обиды в голосе не было. — Сказал бы, если б знал.
Я вывел на полях: мера не названа. Отметил для себя. Отметка держится дольше памяти и к вечеру не переменится.
Под верхней строкой в четвёртой графе так и осталось чисто.
Остальные стояли заполненные, с пометками об источниках, и выглядели работой. Эта — одно слово сверху и белое место до самого низа.
Я оставил её как есть.
Заполнять пустое место догадками — то самое, за что я ломал чужие бумаги в двух прежних делах. Со своей я этого делать не стану. Пустое место надо уметь оставить пустым и вернуться, когда будет чем заполнить.
До полудня оставалось два часа с небольшим.
Лист лежал между нами лицом кверху, и закрывать его было поздно.
Стул под Матвеем взвизгнул на две ноты. Прежде он простаивал весь разговор при том же придвинутом стуле. Сегодня сел с первого слова, и этого хватило, чтобы я понял про дорогу больше, чем узнал вчера.
— Пойдём по графам, — предупредил я. — На каждый спрошу по одному вопросу. Отвечайте, что помните. Чего не помните, говорите прямо.
— Спрашивайте.
Порядок у меня был готов с ночи.
Спрашивать следует так, чтобы вопрос не подсказывал ответа. Наука не хитрая. Ломает её всякий, кто торопится: подставил в вопрос половину ответа и получил обратно свою же половину с чужой подписью под ней. В хранилище я этим испортил два разбора по расходной книге. Впредь не порчу.
— Дом Верицких, — начал я. — То обязательство. Слышали о нём?
— Слышал.
— От кого?
— При Степане Ильиче говорили. Не мне, при мне.
— Сколько раз?
Он прикинул.
— Два.
— При каком случае?
— Первый раз при деньгах. Считали и упомянули. Второй — когда короба разбирали, годов двадцать назад.
Занёс я и это, хотя в столбец оно не шло. Случай, при котором о чём-то вспоминают, говорит иногда больше самого сказанного: о долге вспоминали, когда считали деньги и когда трогали короба.
Я поставил отметку на полях первой графы. Пометил и другое: говорили не ему. Он слышал, стоя рядом. Разница тут большая, и в Присутствии её разбирают прежде прочего.
— Вторая. Кому дано.
Тут я остановился сам.
Спрашивать его об имени было поздно. Вчера он читал выписку целиком, имя стоит в ней первым коленом, и всякий ответ теперь придёт оттуда, а не из памяти. Прочитавший имя на бумаге через день пересказывает его как своё воспоминание и не врёт при этом. Я видел это в Палате дважды, и оба раза на честных людях.
Значит, спрашивать надо не о бумаге.
— Имя вы вчера прочли, — сказал я. — Я не о нём. В доме его когда-нибудь произносили? При вас, при ком угодно, по какому угодно случаю?
Он раздумывал дольше, чем над прежними вопросами.
— Нет.
— Ни разу за все ваши годы в доме?
— Ни разу. Говорили «тому», «тому дому», «по той бумаге». Имени в доме не произносили.
Отметки не вышло, и это было лучше отметки.
Имя написано в двух бумагах разом — в нашей и в их, — и оба написания сходятся до буквы. А при человеке, который тридцать первый год ведёт этот дом, оно не прозвучало ни разу.
— Третья. За что дано.
— По данному и принятому, — повторил он с листа.
— Это я прочёл. Что говорили в доме?
Отозвался он не вдруг.
— Что взяли на дом, чтобы своих не разобрали.
Перо у меня дёрнулось, и на «своих» вышла клякса. Я промакнул её краем сукна и не стал переписывать: пусть стоит там, где стоит, и напоминает, где я сбился.

