Ривенхольд #1. Лавка с дурной репутацией

— Господин Смотритель, — Фоглер заговорил негромко, но в зале все замолчали. — Приятно видеть, что объект спасён. Однако присутствие посторонних лиц в секретном секторе всё ещё требует документального обоснования.

Илар выпрямился, заслоняя меня собой.

— Обоснование у вас перед глазами, Фоглер. Сфера работает. Город не взорвался. Если вам нужны бумаги, заходите завтра в полдень.

— Обязательно зайду. — Фоглер кивнул. — Баронесса, ваша работа впечатляет. Офелия была бы… довольна.

Он развернулся и ушёл, стуча каблуками по мрамору.

Я стояла, вцепившись в ручку кофра.

Он назвал её по имени. Офелия. Так её звали те, кто садился с ней за один стол.

— Нам пора. — Илар взял меня за локоть. — Пока он не передумал насчёт «гостеприимства».

На улице лило. Карета стояла, Брукс даже не слез с козел.

На балконе наверху блеснуло. Мышь. Та самая. Сидит, не двигается, хвостом стучит.

Тук-тук. Тук. Тук-тук.

Ещё два круга. Ритм не менялся, и он совпадал с тем, что я четверть часа назад вырезала из сферы.

Я запрыгнула в салон, и Брукс рванул с места.

В кармане сюртука кольнуло бедро. Я сунула руку внутрь и нащупала жёсткую пластину.

Медная пластинка, маленькая, с ноготь. Я узнала её: от Бернарда, от плеча.

Я повернула её к окну. На обратной стороне были нацарапаны цифры, и царапали их иглой, изнутри наружу, по неснятой пластине. Метят изнутри то, что не собираются показывать.

Масло размазалось, но видно было: 42108.

Тряхнуло. Пластинка выскользнула и звякнула об пол. Прямо у его ноги.

Илар посмотрел вниз.

Глава 8. Кровь и медь

Чешуйка лежала у меня на сапоге. Я подобрал её.

Маленькая, острая по краям. 42108.

Я повернул её к окну. Цифры были набиты мелко, в одну строку, без разделителей и без клейма мастера.

Инвентарный номер ставят с клеймом. Этот набивали для себя.

Аделин смотрела на мою руку и молчала.

Она потянулась забрать. Я не отдал. Наши пальцы столкнулись, у неё ледяные, в мазуте, у меня горячие. Между ними щёлкнуло. Она дёрнулась, но руку не убрала.

— Отдайте, — она не просила, она требовала, сжимая пальцы на моей ладони крепче, чем нужно.

— Ты даже не знаешь, что это, — я разжал пальцы. — Номер? Шифр? Офелия любила прятать важное в мусоре.

— Брукс! — я постучал костяшками в переднюю стенку. — В объезд через Третью Магистральную. Нам нужно в Управление.

— Сэр, там же патрули Счётной, — отозвался сержант. — Фоглер перекрыл узлы. Говорят, на перекрёстках уже выставили блокираторы.

— Езжай, куда сказано. Если остановят — скажешь, что везёшь государственного преступника под мою ответственность. Лично коменданту в лапы.

— Преступника? — она подскочила на сиденье, кофр загремел. — Час назад я вам сферу чинила. Теперь что, в кандалы?

— В Ривенхольде это идёт комплектом, — я откинулся назад. — Фоглер теперь не слезет. Ты залезла в механизм, который по его плану должен был взлететь на воздух. Ему не нужны спасители, ему нужны виноватые.

Хотя в одном он прав: сфера давно должна была пройти ревизию. Последнюю по ней отмечали четыре года назад. Регламент — раз в два.

На повороте карету кинуло, и Аделин влетела мне в плечо. Я поймал её за локоть. Руку трясло, и трясло мелко, с частотой, которая не унимается сама.

— Почему вы помогаете? — она не отстранилась. — Это не входит в обязанности Смотрителя. В регламенте написано: изъять, опечатать, передать. Вы же сами говорили — Фоглер сожрёт вас за это.

— Лавка держит давление на пять кварталов вокруг. Вырежут её из сети — мой сектор ляжет. Мне это не нужно.

— Лжёте, — она криво улыбнулась. На губе у неё выступила капля крови: прикусила при тряске. — Вам нужны чертежи Офелии. Вы боитесь, что я найду их все раньше вас.

Я ничего не ответил, потому что отвечать было нечем: чертежи мне действительно были нужны, и нужны были раньше, чем ей, а объяснять, зачем они человеку, который двенадцать лет подписывает чужие бумаги и ни разу не попросил перевода, я не собирался ни ей, ни себе.

Карету снова подбросило. Копыта големов зацокали по камню гулче, чем минуту назад. Гулко они бьют по пустому, а под Третьей Магистральной коллектор.

Потом Брукс резко затормозил, и нас швырнуло вперёд.

— Сэр! — крикнул сержант. — Затор. Дорогу перерезали.

Я выглянул и сразу убрался назад.

Чёрная карета поперёк дороги. Двое с деструкторами. Длинные стволы, раструб на конце — ликвидаторская модель, такими режут перекрытия.

Стояли они с интервалом в четыре шага и в мёртвых зонах друг друга. Уличная банда так не встаёт.

Счётная палата. Додумать я не успел, они выстрелили.

— Ложись! — я рванул Аделин на пол, вжимая её в сиденье и накрывая собой.

Разряд прошёл над головой. Я кинул руку вверх, кольцо щёлкнуло, и ладонь обожгло холодом: щит работает так, выворачивает наизнанку.

— Дверь! Правую!

Аделин не спорила. Вывалилась наружу, задев меня кофром по ноге, я за ней.

Развернулся и дал в ответ. Камни из мостовой брызнули, эти двое отпрыгнули за свою карету. Кольцо после этого тянуло ещё на два срабатывания, не больше.

Бежим.

Брукс рванул с козел в сторону. Надеюсь, хватило ума не геройствовать.

Между складами было тесно, под ногами скользко. Аделин бежала рядом, прижимая кофр к себе, и хрипела. У меня тоже сводило горло.

— Сюда, — я нащупал кольцо на чугунной крышке технического люка.

Металл присох. Я упёрся сапогами в кирпичную кладку и рванул.

Крышка пошла с одного раза. Петли у неё были смазаны, а по ободу шёл свежий след от рычага.

Этим люком пользовались, и пользовались недавно.

Снизу потянуло тёплым и кислым.

Внизу было тихо. Решётка под ногами, внизу журчало. Фонари горели через один.

Аделин привалилась к стене и вытерла щёку рукавом, только размазала. Руки у неё ходили ходуном.

— Илар, — она коснулась моей руки. Пальцы были как лёд. — Та чешуйка… цифры 42108. Я видела их в схеме сферы. Это частота настройки всего узла. Офелия оставила её прямо на виду, на центральном валу.

— Сорок две тысячи сто восемь, — я повторил вслух.

Это же сумма долга лавки. Та же самая цифра, до единицы.

Офелия вписала частоту в городской реестр как сумму задолженности — и никто не заметил, потому что кто будет проверять, настоящий ли долг.

— Фоглер перекрыл шлюзы, — я посмотрел на манометр на стене тоннеля.

Стрелка дрожала у красной зоны и шла вверх ровно, без рывков. При аварии скачет. Это давление поднимали задвижками, вручную.

— Он хочет выдавить нас отсюда паром.

Сверху по люку ударили. Посыпались синие искры: режут крышку.

Тоннель заволокло гарью, горячей и кислой, и от неё сразу запершило в горле.

Аделин рванулась к пульту. Искры сыпались ей на спину, на сукно, и сукно занималось точками, а ей было плевать.

Она вытащила из кармана какую-то пластину и всадила в щель между шестернями. Металл вошёл со скрипом.

— Что ты делаешь?! — я рванул к ней.

— Перемыкаю контур! — крикнула она, налегая на рычаг. Сапоги скользили по решётке. — Если Офелия не врала в чертежах, сейчас давление уйдёт обратно в магистраль Счётной палаты! Пусть подавятся!

Она навалилась всем весом. Я встал рядом и обхватил её руки на рычаге. Мы надавили вместе.

Пульт заскрежетал. Манометры лопнули, я прикрылся рукой, и по тыльной стороне ладони резануло стеклом.

Трубы завыли, но пар не пошёл. Свистнуло из клапанов, где-то в глубине хлопнуло, и свет погас.

Стало тихо. Капало откуда-то, пахло горелой изоляцией и мокрым камнем, и мы оба дышали.

Я послушал, как капает. Капли шли редко и в одно место, значит, течь была старая.

— Кажется… сработало. — Аделин сползла по стене. — Но Бернард меня убьёт за эту деталь. Она из его локтевого шарнира.

Она полезла обратно к пульту, на ощупь. Я слышал, как она дёргает рычаг. Скрежет, ругань, потом щелчок.

— Вытащила, — сказала она снизу. — Без неё Берни не согнёт руку.

— Ты украла деталь из государственного оборудования Казначейства.

— Я её одолжила. У собственного робота.

Было темно. Я слышал, как она дышит в метре от меня, и чувствовал, как от мокрой решётки тянет холодом снизу, через подошвы.

Кольцо на руке остывало. Я подержал большой палец на блокираторе и досчитал до десяти: тепло уходило быстрее обычного. Одно срабатывание, и то не наверняка.

— Уходим туннелем. До Тупика два квартала. Надо успеть, пока они не подтянули людей.

Вылезли через подвал. Под ногами хрустела штукатурка и стекло.

— Романтично, — выдохнула Аделин.

— Помолчи.

— Нет, правда. Свидание в коллекторе. Тётя бы оценила.

На улице никого. Трубы под ногами гудели неровно, с провалами.

Дверь лавки опять лежала на тротуаре, козырьком вверх. Я посмотрел на гвоздь, на котором она держалась утром. Гвоздь был на месте и не погнут.

Её не выбили. Её сняли и положили.

Аделин бросила кофр на прилавок.

Манометр на стене показывал ноль. Я постучал по стеклу: стрелка не дрогнула.

Давление не упало, пока нас не было. Его стравили.

Глава 9. Тариф «Вечность»

К утру Тупик затих. Илар ушёл ночью, сказал «в Управление, до утра» и исчез в тумане.

Трубы гудели ровнее, чем вчера. Я обхватила стояк у прилавка пальцами и просчитала: провал шёл каждый девятый такт вместо каждого четвёртого.

Перемычка в коллекторе держала. Пока.

Дверь так и лежала на мостовой. В проём несло мазутом и холодом, и Тупик заглядывал ко мне в лавку, как к себе домой.

Я долго сидела на полу возле прилавка. Мне было страшно обычным дурацким страхом, как бывает, когда ложишься одна в пустом доме и понимаешь, что дверь не закрыта.

Я сидела и слушала. Ветер. Скрип. Что-то на улице — шаги? Нет, показалось.

Достала из кармана его зажигалку и сжала. Серебро холодное, ястреб на гравировке вписался в ладонь. Зачем взяла — сама не понимаю. Не отдала, и всё.

Разглядывала сапоги. У правого отошла подошва. Я подцепила её ногтем и оттянула: гвозди вышли вместе с куском кожи, дратва внутри перетёрлась начисто.

Их не чинить надо, их выбрасывать.

Пять лет столичного университета. Диплом. Чертежи в тубусе, прижатом к рёбрам. Чертежи, за которые здесь убивают, а я с ними сижу на полу, одна, без двери.

Не заметила, как уснула.

Проснулась от того, что на косяке забился вестник. Латунный молоточек лупил по медному диску, часто и зло.

В Ривенхольде такое значит одно из двух. Либо сектор идёт под снос. Либо тебе доставили что-то, за что отправитель заплатил головой.

Я встала и одёрнула сюртук. На пороге стоял почтальон: прорезиненный плащ, респиратор, за спиной тубусы.

— Вандерхольт?

— Да.

Он протянул коробку. Обмотана вощёной бечёвкой, сургуч чёрный. На сургуче шестерня с пятью лучами. Тёткина печать.

— Оплачено по тарифу «Вечность», — хрипнул почтальон.

«Вечность» оплачивают те, кто не собирается дожить до доставки. Такая страховка.

Почтальон шагнул назад, и туман его проглотил. Остались мокрые следы на камне.

Я отнесла коробку к прилавку. Бечёвку пилила гаечным ключом, руки тряслись, ключ два раза выскальзывал.

Внутри была промасленная стружка, а в ней латунный ключ с хитрой бородкой, тяжёлый. И записка. Тёткин почерк, кривой, крупный, торопливый:

«Аделин, если ты это читаешь, значит, за лавкой уже пришли, а ты ещё на свободе. Ключ подходит к нише за третьим стеллажом. Дому нужно сердце, иначе он задохнётся. С любовью, Офелия».

Я перечитала первую строку. Она не знала ни кто придёт, ни когда.

Она знала только, что придут и что я к этому времени буду здесь. И знала это за три года до того, как я сюда приехала.

Я разгребла стружку. На самом дне под ключом лежала медная пластинка. 42108.

Куда ни сунься — оно тут. В векселях было, в чертежах было, теперь из тёткиной могилы прилетело.

Я потёрла выбитые цифры, и палец обожгло. Я положила пластинку на прилавок и подождала минуту, потом тронула снова. Она была тёплой, теплее доски под ней.

Металл грел сам по себе.

Шаги на крыльце. Тяжёлые, неровные, и правая нога ставилась позже левой.

В проёме стоял Илар.

Он вошёл медленно, ноги ставил осторожно, и сразу привалился к косяку. Пальто нараспашку, по правому рукаву ползло тёмное и капало на пол.

Я нагнулась к полу. Капли ложились через шаг и были крупные, круглые, без хвоста. Так капает с руки, которую держат опущенной и неподвижной.

Он дошёл до кресла и упал в него. Кресло хрустнуло.

— Илар? — я сделала шаг к нему. — Что случилось?

Он поднял на меня глаза. Пустые.

— Ликвидаторы, — бросил он сухо. — У одного был деструктор старого образца. Рикошет.

Он попытался стянуть пальто, но рука подломилась, и он зашипел сквозь зубы.

Я подошла ближе.

— Баронесса, — произнёс он после паузы. Голос стал казённый. — Прошу прощения за беспокойство. Мне нужно было место, где нет лишних ушей.

— Сядьте ровно и замолчите, — оборвала я. — В моём доме командует хозяйка. А вы, кажется, пришли за бинтами, а не за допросом.

Я помогла ему стянуть пальто. Под ним была рубашка.

Я взяла ткань между пальцами и растёрла. Плетения не чувствовалось вовсе. Шёлк, и не тот, что продают на рынке в пятом секторе за три медяка ярд.

Такой я видела один раз, на витрине на Королевской, за стеклом в два пальца толщиной.

В таком по трущобам не ходят. А он ходил.

Илар заметил, что я щупаю рубашку, и сжал челюсть. Промолчал.

Я начала резать рукав. Рана была дрянь: деструктор не режет, он прожигает, и вокруг всё чёрное.

Я осмотрела края. Обугленный ободок шёл кольцом и с одной стороны был шире.

Ободок шире там, куда луч лёг вскользь. Пришёл он сверху и справа. Стрелок стоял выше него.

Притащила миску, воду и тёткину аптечку. Промывала аккуратно, но он всё равно дёргался.

Я не могла не смотреть на свои руки. Мазут, копоть, чёрные ногти — и всё это на его плече.

— Почему не в госпиталь? — спросила я, фиксируя повязку.

— В госпитале записывают имена, — прохрипел он. — А у Фоглера везде глаза. Раненый Смотритель — это повод для «реорганизации» сектора.

Я закончила повязку и не убрала руку. Ладонь лежала на его предплечье, и между кожей щёлкнуло.

Илар не отодвинулся.

Я считала его пульс, потому что держала пальцы там, где считают. Сто двенадцать. Через минуту девяносто четыре. Через две восемьдесят.

Он приходил в норму, пока я держала руку.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Я поднялась и взяла ключ.

— Тётя прислала подарок, — я показала латунную рукоять. — Говорит, дому нужно сердце. Посидите тихо, Илар.

Ниша была за третьим стеллажом, под слоем пыли. Медная пластина, а в ней паз.

Я примерила ключ. Бородка села с первого раза, без люфта. Ключ делали под этот замок и делали одновременно с ним.

Он вошёл тяжело, механизм сопротивлялся. Я навалилась двумя руками и провернула до упора. Ржавчина хрустнула, и где-то глубоко внутри стены щёлкнуло.

Секунду ничего не происходило. Потом дом вздохнул.

В подвале загудело, по трубам покатилась вибрация, из решёток пошёл тёплый сухой воздух.

Я посмотрела на манометр у прилавка. Стрелка снялась с нуля и пошла вверх, ровно, и встала на двухстах.

Ровно норма, с точностью до деления. Дом сам знал, сколько ему нужно.

Половицы под ногами стали тёплыми. Вибрация шла снизу, мягкая, и от неё перестали дрожать колени.

В стенах заворчало, на стеллажах звякнуло стекло.

Я обернулась на косяк. Багровая метка Счётной палаты бледнела на глазах и пропала.

Я тронула дерево там, где она была. Оно было холодным, как остальной косяк. Питание метка брала из городской сети, а лавка из этой сети только что вышла.

Обходной отвод мне срезали днём, я нашла обрубки, когда обходила фасад.

Запасного пути больше нет. Либо дом тянет сам, либо не тянет никто.

Третий день. Смотритель дал три дня на то, чтобы я начала гасить долг. Долг я не погасила. Я убрала причину.

Илар смотрел на меня из кресла. Просто сидел и смотрел устало.

— Ты это сделала, — сказал он удивлённо.

Я лишь кивнула, не в силах подобрать слова.

Я подошла к окну. Дождь и туман, Ривенхольд за стеклом расплылся.

На перекрёстке ещё горели фонари, но тускло. По стеклу ползла фиолетовая дрянь, та самая, от которой фонари гаснут, а люди кашляют. Местные называют её Скверной.

Я провела пальцем по стеклу изнутри. Дрянь была снаружи, а холод от неё шёл внутрь, и на пальце остался сухой налёт.

Она не оседала на стекло. Она его ела.

В конце тупика, под мёртвым газовым рожком, неподвижно стоял человек в высоком цилиндре.

В ладони у него что-то поблёскивало. Мелкое, с лапками, и эти лапки указывали на наши окна.

Похоже на мышь, но не Иларову. Та стальная, с рубиновыми глазками. Эта была золотая, и глаза у неё светились ровно, не мигая.

Иларова мигала в такт передаче. Эта не передавала. Эта писала.

Рука на плече. Я вздрогнула, потому что не слышала, как он подошёл.

— Они уже здесь, — прошептал он.

Человек тронул поля цилиндра и шагнул назад. Туман закрылся.

— Ищейки Гвардии. — Илар сжал моё плечо. — Нас начали выслеживать.

Глава 10. Магистратский покер

В Управление я попал только утром.

В вестибюле я по привычке достал свои часы. Настенные отставали на четыре минуты, как и вчера, и как в прошлом месяце. Их не подводили с зимы.

Тут вообще ничего не меняется годами: те же машинки, та же пневмопочта, те же подошвы шаркают по мрамору. В дежурке я повесил пальто на крюк и натянул китель, жёсткий, казённый.

На доске у входа висел суточный лист нарядов. Я прошёл его глазами сверху вниз. Четвёртый сектор стоял пустым: ни одного патруля за ночь.

Кордон, который я выставил вокруг лавки позавчера, в листе не значился. Его сняли, и сняли не моим приказом.

— Кто снимал наряд по четвёртому? — спросил я дежурного.

— Наряд не снимали, господин Смотритель. — В журнал он при этом не заглянул. — Его не ставили.

— Позавчера ставили. Я.

— В листе этого нет, — сказал он и стал смотреть мимо меня, в конец коридора.

Плечо ныло. Я оттянул воротник. Бинт потемнел от середины наружу, кольцом в два пальца. За ночь пропитало насквозь.

Шёлк лип к ране.

Я согнул руку до предела и разогнул. Локоть шёл, плечо не поднималось выше уровня груди.

Стрелять с правой я мог. Держать что-то тяжёлое над головой — нет.

А в голове была не рана. Её пальцы, холодные, чёрные от мазута. Когда она перевязывала, я об этом не думал.

В холле третьего этажа стоял Гилберт. Старик служил тут ещё при моём предшественнике и знал в этом здании каждую щель.

— Доброго утра, господин Смотритель. — Гилберт замер, прижимая к груди стопку папок.

Он скользнул взглядом по моему лицу, задержался на воротнике кителя, который я застегнул почти до удушья, и склонил голову ниже обычного. На пару дюймов.

В табели о рангах Ривенхольда эти два дюйма измеряются милями.

— Рад видеть вас в добром здравии. Мы… мы слышали о ночном происшествии в доках. Говорят, Скверна там совсем озверела. Ваше…

Он осёкся. Кадык у него дёрнулся.

— Моё что, Гилберт? — я остановился.

За спиной кто-то притормозил. За дверями кабинетов стало тихо.

— Ваше усердие, — быстро выдохнул старик, пятясь к стене. — Ваше легендарное усердие — пример для всех нас. Прошу прощения, Регистратор Фоглер просил доложить о вашем прибытии немедленно. Сразу же, как только ваши сапоги коснутся мрамора.

Я проводил его взглядом.

О доках он знал к девяти утра. Рапорт я не подавал, Брукс ушёл дворами, а свидетелей мы оставили на мостовой.

Значит, доложил кто-то из тех, кто в меня стрелял.

У Фоглера в кабинете можно с пола есть. Схемы магистралей на стенах, портреты основателей, всё ровно.

Он сидел за столом и постукивал пальцами. Стучал ровно, не сбиваясь и не останавливаясь.

— Илар, — он даже головы не поднял. — Вы живы. Какая досада. Или радость — зависит от точки зрения. В порту два трупа. Лиц нет — эфирный ожог постарался. Только лоскуты от мундиров «Медных крыс». Объясните мне, каким образом Смотритель четвёртого сектора оказался в центре несанкционированной перестрелки в три часа ночи?

Я сел напротив, не спрашивая. Бинт под кителем набухал.

На краю его стола лежала папка с описью изъятого по порту. Я прочитал корешок вверх ногами: дата составления — вчерашняя, время — двадцать три сорок.

Перестрелка была в три ночи. Опись завели за три часа до неё.

Про «Медных крыс» он сказал сам, до меня. Я в рапорте их не называл, потому что рапорта не было.

— Профилактический рейд, Регистратор. Мои осведомители сообщили о готовящемся саботаже на основной магистрали. Я решил проверить информацию лично, чтобы не поднимать шум раньше времени. Как видите, информация подтвердилась. Саботажники ликвидированы. Город спит спокойно.

— И при этом вы не подали рапорт о выезде. Не взяли сопровождение. Не известили Канцелярию.

— В этом секторе сопровождение — это лишние свидетели, которых потом приходится покупать или убирать, — я выдержал его взгляд. — Вы же сами учили меня, Фоглер: тишина — залог стабильности. Чем меньше людей знает, насколько близок был сбой системы, тем крепче спит Казначейство.

Фоглер встал, подошёл к стенду и сдёрнул штору.

Карта Ривенхольда, только такой карты я раньше не видел. На той, что висит в общем зале, Скверна — аккуратные голубые пятна на окраинах.

Здесь весь город был залит фиолетовым. Секторы, центральные кварталы, набережная. Скверна дошла до Магистрата. До этого здания.

Я проверил дату в углу. Карту чертили позавчера. А в отчётах мы пишем пять процентов.

— Сезонное, говорим мы. — Фоглер ткнул стеком в карту. — Лёгкое недомогание. А Скверна тем временем жрёт город изнутри. Узлы сети забиты осадком, растворители бессильны. Лавка в вашем тупике — одна из последних точек, где можно стравить давление руками, не разнеся при этом квартал.

У меня свело челюсть.

— Сорок процентов. — Фоглер опустил стек. — Считайте со мной, Илар. Полная очистка сектора растворителями — четыре месяца и восемь тысяч единиц в сутки. Их нет. Выжиг — одна ночь и полтора десятка стариков, которые не успели заклеить окна. Я подписываю выжиг и сплю.

Он снял очки и протёр их платком. Без очков лицо у него стало старым.

— Вы в моём возрасте будете считать то же самое. Разница между нами только в том, что вы пока считаете вслух и с отвращением.

Ответить мне было нечем. Я перебрал в голове варианты и не нашёл ни одного, где число выходит меньше.

Никаких долгов. Наследство, векселя, судебные приставы — шелуха. Офелия строила сеть, сеть держала город, сеть накрылась.

— Лавка теперь в безопасности, — сказал я как можно официальнее. — Наследница оказалась… технически подкованной.

— Наследница — девчонка, у которой амбиций больше, чем мозгов. — Фоглер повернулся ко мне. Очки бликнули. — Почему она не в камере? Почему вы прикрываете эту дыру, а не конфискуете чертежи?

— Лавка — не склад, Регистратор. Это узел сети. Вы вчера попробовали её снести — и получили резонансный провал по всему четвёртому сектору. Вандерхольт не просто заперлась внутри. Она запустила автономный контур. Ключ активации сработал. Тронете её сейчас — Скверна хлынет в пятый сектор за час. Вы лично пойдёте объяснять Совету, почему у вельмож на Верхней набережной из стен полезла фиолетовая гниль?