Ривенхольд #1. Лавка с дурной репутацией

— Я и так заперта здесь, — я кивнула на заколоченные окна. — И если вы сейчас же не уберётесь, я спущусь в подвал и открою главный вентиль. Давление в контуре — пятьсот единиц. Вчера было восемьсот. Знаете, что бывает при таком резонансе? Нас обоих распылит раньше, чем вы откроете портфель.

Он посмотрел на манометр на стене. Тот мелко дрожал.

Дураком клерк не был: эфирный перегруз четвёртого класса он представлял отлично. И на манометр он посмотрел раньше, чем я договорила, — значит, знал, где тот висит, и бывал здесь до меня.

— У вас есть время до полудня. — Он пятился к выходу, не поворачиваясь спиной. Достал из портфеля тяжёлый сургучный диск на цепочке и прижал его к косяку. Метка вспыхнула багровым и вгрызлась в дерево. — Ровно до полудня. Дальше решать буду не я.

Ушёл. Туман проглотил его за три шага.

Я сползла по стене, ноги опять не держали. Блеф прокатил.

Я тронула метку пальцем. Дерево вокруг неё было холодным, а сама она грелась. Питалась она от городской сети, и снять её можно было только оттуда же.

За окном посерело. Часы на стене стояли после вчерашней тряски. Трубы гудели уже не на пике, но до дневного сброса ещё не дошли. Середина утра.

У меня часа четыре, может пять. Смотритель дал три дня, вторые ещё не кончились. Клерк об этом знать не хочет. Вопрос, чей срок в этом городе весит больше.

— Ну что, медяшка, будем пробовать? — я повернулась к роботу.

Я достала из ящика ключи. Офелия учила так: «Металл чувствует страх, Аделин. Не бойся его». Мне нужно было, чтобы Бернард стал щитом.

Шестерёнки с пола я собрала в карман: три целых, одна расколота. Придётся обходиться.

Я вскрыла панель на его плече. Внутри всё было в копоти, удар резаком оплавил медные жилы.

Я развела их пальцем. Из девяти жил целых осталось четыре, и все четыре шли на нижний контур. Верхний, который держит шею, был перебит начисто.

Значит, встанет он с повёрнутой головой и повернуть её обратно не сможет.

Отвёртка сорвалась и разодрала мне ладонь. Я вытерла кровь о штанину и снова полезла внутрь. Каждая вспышка статики отдавалась в пальцах.

Руки тряслись, отвёртка соскальзывала. Илар придёт в полдень. Увидит Метку, увидит разгром. Что он сделает, я понятия не имела. Может, скажет «я же говорил». Может, молча полезет в Бернарда — он не дурак, догадается.

Зажигалка упиралась в бедро и мешала наклоняться. Я билась об неё каждый раз и каждый раз вспоминала его руки на моём подбородке.

Я соединила последние контакты. Ударило озоном, кончики волос зашевелились.

— Давай же, Берни… живи.

Я ударила ладонью по пусковому клапану на затылке. Внутри щёлкнуло раз, другой. Потом пошёл воздух, и манометр на груди дёрнулся.

Он содрогнулся. Медные веки со скрежетом открылись, в линзах вспыхнул оранжевый свет.

— Статус… — прохрипел он. — Защита… периметра… повреждена.

— Вставай. — Я вытерла лоб и оставила на нём полосу масла. — У нас скоро будут гости.

Бернард встал. Тяжело, с таким скрежетом, что у меня заныли зубы. Но встал.

Покачнулся. Одна нога вышла короче: я забыла подтянуть колено. Голова осталась повёрнутой вправо, как я и считала.

Ну и ладно, зато грозный.

Часы на стене дёрнулись и пошли. Без пяти двенадцать. Бернард при запуске тряхнул контур, и они ожили от этого толчка.

Где-то в городе Илар уже ехал сюда. Зачем — я не знала. Может, закрывать дело, а может, забирать то, что Офелия спрятала. Мышь-то он мне подсунул с умыслом: она прямиком к сейфу привела.

Я достала зажигалку. Серебряный ястреб на крышке блеснул.

— Бернард, — сказала я, глядя в туман за дверью. Метка на косяке пульсировала алым. — Если в дверях появится человек в сером пальто — ломай ему руки. Сразу. Если человек в мундире Смотрителя… жди. Стой и жди, пока я не дам знак. Понял?

— Принято… хозяйка.

Я дёрнула последнюю доску, гвоздь выскочил, медяшка зазвенела по полу. Нечего мне баррикады в своём доме.

Бернард встал в проёме. Клешня сжалась, медленно, со скрежетом. На пол капнуло тёмное масло. Я подставила ладонь и растёрла каплю пальцами: масло было густое, с крошкой. Гидравлику ему тоже задело, и надолго его не хватит.

В тумане, у самого края Тупика, скрипнули тормоза кареты. Потом пошли каблуки по мостовой, один, второй. Кто-то шёл к лавке, не скрываясь.

Глава 6. Прямое подчинение

В кабинете я сидел с восьми и допивал третью кружку кофе. Вчера лёг рано, впервые за неделю, и выспался.

Я вытащил часы. Двадцать минут до полудня. До Тупика от Управления при пустой Стим-авеню восемь минут, при загруженной — пятнадцать. Запас был, но тонкий.

Через двадцать минут к четвёртому дому подъедут из Счётной.

На столе лежал обрывок телеграммы, ещё влажный от масла пневмопочты. Из Верхнего города прислали короткое: «Сфера сбоит. Узел нестабилен. Температура зашкаливает. Срочно нужен специалист старой школы».

Штамп приёма стоял в углу бланка. Телеграмму приняли в шесть сорок, а на мой стол она легла в восемь пятнадцать.

Полтора часа она где-то лежала. По регламенту с пометкой «срочно» её обязаны поднять наверх за четверть часа.

Офелия мертва, а подвал её до сих пор гудит. Вот и вся история.

Я скомкал бланк и бросил его в пепельницу. Поднялся. Спина отозвалась болью после вчерашнего прорыва магистрали.

Схватил с вешалки пальто. Сукно не просохло и легло на плечи тяжёлым.

Коридоры Управления гудели. Трещали телеграфные аппараты, кто-то ругался у распределительного щитка. Я прошёл мимо дежурного, не кивнув.

— Брукс! — крикнул я, сбегая по ступеням на улицу. — Карету. Живо.

Брукс ждал снаружи. Пролётка сипела, из-под днища шёл пар.

— В Тупик, сэр? — Брукс запрыгнул на козлы, натягивая перчатки.

— Гони, сержант. Выжми из этого котла всё.

Брукс выжал. На первом повороте нас подбросило так, что я чуть не вынес головой стекло.

На Стим-авеню стояла пробка из углевозов. Пока стояли, я подсоединил кольцо к сети экипажа и поставил на зарядку. Медь на запястье загудела и через минуту стала тёплой на ощупь.

Дошло до половины за минуту. Раньше на это уходило три. Фон в городе поднялся втрое с прошлой недели.

Потом Брукс куда-то вывернул, нас тряхнуло, и мы вылетели в Тупик без пяти двенадцать.

Брукс тормознул впритирку к грузовику, и меня бросило вперёд, локтем в переборку.

Они уже были здесь.

Грузовик Счётной, свинцовая обшивка на кузове. Трое в фартуках вытаскивали баллоны, а клерк в котелке стоял у двери, и метку свою багровую уже налепил.

Я посмотрел на баллоны. Все четыре полные, с целыми пломбами, и рабочие ставили их в ряд у крыльца. Под опечатывание хватает одного.

Они приехали не опечатывать. Они приехали резать.

У цоколя, там, где нижняя навеска уходила в землю мимо счётного узла, на брусчатке лежал обрезок кабеля в два фута.

Срез был свежий, медь по кромке ещё блестела. Успели до меня.

Один уже поджигал горелку.

— Отставить, — мой голос прозвучал негромко, но рабочий дёрнулся и опустил горелку.

Я подошёл к крыльцу.

Клерк обернулся, глазки за толстыми линзами сузились.

— Господин Смотритель? Вы не имеете права вмешиваться. У меня на руках ордер на ликвидацию. Задолженность Вандерхольт не погашена. Мы приступаем к изъятию.

— Ваша операция отменяется, — я поднялся на первую ступеньку. — Объект переходит под прямую юрисдикцию Казначейства.

Клерк издал короткий лающий смешок.

— Казначейства? Это шутка? У меня приказ Фоглера. Лавка пуста, владелица неплатежеспособна. Никаких резолюций сверху не поступало. Опечатывайте, парни!

Рабочий снова поднял горелку.

— Я беру объект под временную реквизицию.

Дискуссию я тратить не стал. Шаг вперёд, правая рука вверх, большой палец сдвинул блокиратор на кольце.

Импульс сорвался с металла беззвучно и ударил по дуге. Баллон за спиной рабочего звякнул, синее пламя втянулось внутрь сопла, и белый иней за секунду покрыл металл от шланга до вентиля.

Рабочий вскрикнул и выронил обледеневший резак на ступени.

Клерк попятился, прижимая портфель к груди. Лицо у него стало цвета сырой штукатурки.

— Вы применяете силу против служащих Магистрата! Это трибунал, Илар!

Я подошёл к нему близко, так что он отшатнулся.

— В Верхнем городе заклинило резонансную сферу. Температура критическая. Казначей требует специалиста по старым узлам. Вандерхольт — единственная с нужным патентом.

Я сделал паузу, глядя, как у клерка ходит кадык.

— Заберёте её в долговую тюрьму — чинить сферу будет некому.

Я кивнул на обрезок кабеля у цоколя.

— А ещё у вас на брусчатке лежит кусок городской навески, срезанный до того, как вы предъявили ордер. Это не взыскание. Это порча узла, и наряд на неё подписан. Фамилию напомните?

Клерк замолчал. Костяшки на портфеле у него побелели.

Порча городского узла — это не долги выбивать. Это комиссия, а комиссия спрашивает с того, кто подписал.

— Это… временная отсрочка, Смотритель, — пробормотал он, поправляя очки. — Счётная палата потребует официальный акт реквизиции специалиста.

— Пусть Фоглер пришлёт запрос. На гербовой бумаге. И передайте ему: срок здесь назначил я. Три дня, третий идёт. Ваш полдень в четвёртом секторе не считается. Свободны.

Я отвернулся. Рабочие молча подобрали инструменты.

Обледеневший резак один из них поднял голыми руками и тут же перехватил тряпкой. Иней с металла сходил медленно, дольше минуты.

При такой отдаче кольцо садится наполовину. Я проверил медь на запястье тыльной стороной пальца: тёплая, значит, заряд ещё был.

Грузовик сдал назад и покатил прочь.

Я прижал кольцо к метке на косяке. Сургуч был ещё тёплый.

Щёлкнуло, печать зашипела и осыпалась бурой трухой на порог. Я растёр труху носком сапога: под ней осталось чистое дерево без выжженного следа.

Метку ставили на час, не больше.

Я обошёл дом по фасаду и нашёл, где резали. Обходной отвод сняли начисто, концы подняли из земли и загнули, чтобы не срастили обратно.

Теперь лавка либо тянет из собственного контура, либо не тянет вовсе. Счётчик у неё с этого часа честный, и долг перестанет расти.

Я посчитал заходы. Крысы в ночь на вторник, клерк с меткой на рассвете, грузовик с баллонами в полдень. Три захода за полтора суток, и каждый раз другими руками.

Фоглер не выселяет. Он щупает, чем её взять, и смотрит, кто приезжает её прикрывать.

В третий раз приехал я.

Покорёженная дверь висела на одном гвозде. Я толкнул, и она подалась внутрь.

Шаг через порог.

Пахло свежей смазкой, жжёной канифолью и нагретой медью.

— Стоять, — проскрежетало из полумрака.

Воздух распорола массивная конструкция и остановилась в дюйме от моего лица. Медная клешня. С суставов на воротник моего пальто капнуло чёрное масло.

Я не дрогнул, только перевёл взгляд выше. За клешнёй стоял Бернард.

Огромный, тёмная бронза и чугун. В груди за решёткой дёргался манометр, из клапанов на затылке сифонил пар, глаза горели оранжевым.

Голова у него стояла криво, повёрнутая вправо, и не двигалась вслед за клешнёй. Верхний контур она восстановить не смогла, а нижний подняла за ночь.

Из-за спины голема вышла Аделин.

Сажа на скуле, волосы чёрт знает как, рубашка вылезла из-под сюртука, рукава закатаны. В одной руке гаечный ключ, в другой моя зажигалка. Пальцы сбитые, в царапинах.

— Отбой, Берни, — хрипло, но твёрдо.

Клешня опустилась. Бернард шагнул назад, и пол под ним хрустнул.

— Ты нарушаешь закон о модификации городской инфраструктуры, наследница, — я прошёл внутрь, оглядывая разгром. — Боевые автоматоны в частном секторе запрещены.

— Это вешалка для пальто, Илар, — она бросила ключ на прилавок. — Просто очень массивная. У нас тут, знаешь ли, не самый спокойный район. Оставлять верхнюю одежду будете?

Манометр на стене показывал двести. Норма. Позавчера было восемьсот.

Сбоку через стекло было видно: конденсат внутри осел ровным кольцом, без разводов. Так он оседает, когда давление держали ровно не меньше половины суток.

Она вела его вниз всю ночь, без рывка.

— Казначейство? — она положила зажигалку рядом с ключом и скрестила руки. — Я слышала ваш разговор через стекло. Красиво врёте, господин Смотритель. У вас все отговорки такие масштабные, или только для избранных должников?

Я стянул перчатки и бросил их рядом с её инструментом.

— Я не вру, Аделин.

Я вытащил из кармана сложенный бланк и развернул перед ней.

— У Казначея час назад встала сфера. Высшая категория. Мои техники сунулись — статика убивает на десяти ярдах, к постаменту не подойти. Эту штуку Офелия собирала. Двадцать лет назад. И как она устроена — не знает никто.

Аделин взяла бланк и читала быстро. На бумаге остались масляные отпечатки от её пальцев.

— Они требуют моего присутствия? — она подняла голову. — А если я откажусь?

— Откажешься — через час тут жандармы. Лавку на замок, тебя на улицу. А Бернарда твоего — в арсенал, на лом. Вот и весь расклад.

Я опёрся руками о край прилавка.

— Если согласишься и запустишь их игрушку — получишь контракт. Контракт отменит долг. И даст тебе иммунитет от таких, как Фоглер.

Она молчала. На шее билась жилка.

— Мне нужен походный набор, — наконец произнесла она. — Серебряные щупы, горелка, амальгама. И мой окуляр.

— Собирай. У тебя пять минут.

Она метнулась к двери в подвал, и ступени заскрипели под её ботинками.

Мышь в кармане возилась. Пусть сидит, в Казначействе пригодится.

Стало тихо. Бернард стоял, не шевелясь, только внутри булькала охлаждающая жидкость.

У люка остались её инструменты, разложенные по порядку и не убранные. Так бросают на середине, когда кончаются силы.

Она всё запустила. За одну ночь, одна, с разбитыми пальцами. Я стиснул челюсти так, что заныли виски.

На прилавке рядом с зажигалкой лежала маленькая шестерёнка из плеча голема. Я взял её и повернул к свету. Металл был сточен почти до основания, и сточен с одной стороны.

Снизу доносился грохот ящиков и звон стекла.

Вернулась она быстро. Кофр на плече, сюртук застёгнут, окуляр на лбу.

— Я готова. Берни, ждущий режим. Периметр на замок.

Бернард опустил голову, глаза закрылись со щелчком.

Я открыл входную дверь. На улице шёл дождь, карета ждала, лошади фыркали паром.

Аделин вышла на крыльцо и посмотрела на лужу расплавленного сургуча у своих ног.

— Если я не справлюсь, вы отвезёте меня в тюрьму сами? — она подняла на меня взгляд.

— Если не справишься, нас обоих разнесёт вместе с половиной Верхнего города.

Я открыл дверцу. Она села внутрь, кофр бухнул о пол. Брукс тронул.

Глава 7. Белая кость

В карете пахло деньгами. Кожа мягкая, светлая, я такую только в каталогах видела.

Села в угол, кофр на колени, и тут же наследила: с сапога натекло прямо на ковёр. Правый хлюпал всю дорогу.

Илар сидел напротив, разглядывал улицу за окном и барабанил пальцами по колену.

На его обшлаге было пятно мазута. Я тронула его большим пальцем: сухой, не смазывается, и лёг он поперёк рукава широкой полосой. Такую полосу оставляет горячий маховик, если обхватить его руками.

Про аварию в порту он не соврал.

— Перестань сверлить во мне дыру, — бросил он, не оборачиваясь. — Я чувствую твой взгляд даже затылком.

— Это не взгляд, это статика, — я поправила окуляр на лбу. — У вас в карете контур искрит. Того и гляди, обивка вспыхнет.

— Контур в порядке. Это ты фонишь так, что у Брукса на козлах волосы дыбом встали.

Он наконец повернулся. В свете газового фонаря глаза у него казались совсем прозрачными.

— Почему именно я? — я прижала кофр к коленям. — В Ривенхольде полно техников. У Магистрата есть целые отделы в синих мундирах, которые получают жалованье за то, что полируют эти сферы.

— Потому что твои «синие мундиры» умеют работать исключительно по инструкции. — Илар криво усмехнулся. — А когда сфера начинает выдавать резонанс на частотах, которых нет в учебниках, они стоят рядом и ждут, пока здание сложится внутрь себя. Офелия была… внесистемной. Она строила узлы так, будто писала стихи. С лишними запятыми и скрытым смыслом. Никто, кроме её крови, в этом не разберётся.

— Так это не про кровь, Смотритель. Это про руки. Тётя меня учила, а ваших техников — нет. Разница. А если я испорчу оборудование?

— Тогда у меня станет одной проблемой меньше. А у города — одним сектором больше.

Я открыла кофр. Четыре серебряных щупа, один погнут у основания. Погнутым в горячем узле не работают: он сядет в гнездо криво и уведёт показания.

Рабочих у меня три.

На мосту тряхнуло. Я ухватилась за скобу, кофр съехал с колен.

А потом — воздух. Другой. Я даже не сразу поняла, что изменилось. Воздух был чистый. Просто чистый. Ни серы, ни масла, ни той кислятины, к которой я за два дня уже привыкла.

Я опустила стекло на палец и вдохнула носом. Из окна тянуло кофе, настоящим, свежим. У меня заурчало в животе, громко.

Илар дёрнул ухом, но промолчал. Хоть что-то хорошее в этом человеке.

Фонари белые, ровные. Я проехала мимо десятка и ни один не мигнул.

У нас в Тупике фонарь моргает раз в пятнадцать секунд, потому что сеть просаживается под чужой нагрузкой. Здесь никто ничего не отбирал.

Витрины блестят, люди в мехах. У женщины на углу шляпка стоила, наверное, больше, чем весь мой багаж. Она посмотрела на меня и отвернулась. Быстро так.

И правильно сделала. Даже через стекло я, наверное, выглядела как то, что счищают с подошвы.

Остановились. Белый камень, колонны, у входа двое с ружьями. Казначейство.

Я присела и прошлась ладонью по кладке у самой мостовой. Швы были чистые, без наростов. У нас такие швы за год зарастают зелёным.

Здесь фильтры стояли не только на трубах.

— Выходим. — Илар выпрыгнул на мостовую и подал мне руку.

Я проигнорировала ладонь и спрыгнула сама. Кофр ударил по бедру.

Мы прошли мимо гвардейцев. Те не шелохнулись, только глаза за прорезями шлемов проводили мою грязную фигуру.

Внутри было холодно. Мрамор, высокие потолки, и тихо так, что я услышала собственный желудок.

Навстречу бежал мужик в жилете, мокрый от пота, платок мнёт в кулаке.

— Смотритель! Наконец-то! Сфера… она поёт. Понимаете? Она поёт на ультразвуке! Лаборанты отказываются заходить в зал.

— Где она? — коротко спросил Илар.

— В четвёртом секторе стабилизации. Пойдёмте, скорее!

Илар отстал на секунду. Я обернулась: он стоял у окна, мышь выскользнула из его ладони на подоконник и юркнула за карниз. Я промолчала.

Шли долго. Залы, стеллажи, папки до потолка. Потом свинцовая дверь.

За ней звенело. Тонко, на одной ноте. Я прижала к свинцу запястье и подержала: свинец передавал вибрацию наружу. Через такую дверь её быть не должно.

Я слышала это на третьем курсе, когда у нас пошёл вразнос подшипник. Разница была в том, что подшипник весил полкило.

Илар толкнул дверь.

Меня обдало жаром. Ещё до того, как я увидела сферу, я поняла, что она работает неправильно: вибрация шла слишком высокая, как у двигателя перед тем, как застучит.

— Отойдите, — я сдвинула окуляр на глаза и щёлкнула тумблером.

Через окуляр картинка была другая. Всё жёлто-бурое, а поверх красные линии, силовые, и они пульсировали.

Пульсации шли двумя частотами, наложенными друг на друга, и вторая — с небольшим смещением.

Вибрация была чужая. Контур идёт вразнос — стоячая волна, я такое на третьем курсе разбирала, но тут хуже. Кто-то влез в систему и добавил лишний поток. Вручную.

Ещё шаг. Жар был сухой, лицо горело, а спину холодило.

Искра прошла мимо уха, и меня дёрнуло. Я подняла руку и подержала ладонь на весу: волоски на предплечье встали и остались стоять.

Статическое поле держалось постоянным. До постамента оставалось шагов шесть, и последние два предстояло идти в нём.

— Кто последний проводил калибровку? — я не оборачивалась, глядя на манометры, стрелки которых бились в красной зоне.

— Старший техник… — начал человек в жилете.

— Гоните его в шею. Он перетянул возвратный клапан. Сфера пытается сбросить энергию, но ей некуда. Ещё десять минут, и она вывернет этот зал наизнанку.

Щуп из кофра. Серебряный, холодный. Руки тряслись, но когда я его взяла — перестали. Так всегда: пока не трогаешь инструмент, страшно, а тронула — и уже работаешь. Некогда.

Рычаг у подножия постамента я осмотрела первым. Ход у него был длинный, дюймов на восемь, и без фиксатора.

Одной рукой его не удержать, а обеими я не смогу работать щупом.

— Илар, мне нужно, чтобы кто-то придерживал распределитель. Его сейчас начнёт выбивать.

Смотритель шагнул в зону разряда без колебаний. Пальто у него затрещало от статики, на воротнике вспыхнули искры. Он обхватил рычаг обеими руками, упираясь сапогами в гранит.

— Давай, Аделин. Я держу.

Я полезла. Марево обожгло лицо, я зажмурилась, но руки сами нашли гнездо.

Гнёзд было три, по числу вводов. Я вела щуп по ободу, пока он не сел в среднее: у крайних кромка была заполирована чужими щупами, у среднего — нет.

Среднее не трогали с постройки. Значит, лезли в крайние, и лишний поток пустили оттуда.

Щуп вошёл, и сферу тряхнуло так гулко, что я отшатнулась. Устояла.

— Частоту сдвинули руками. Кто-то вкрутил в общую схему чужеродный ритм.

Внутри кожуха было горячо, и воздух там стоял неподвижный, масляный. Рука до локтя нагрелась за полминуты.

Глубже. Я нащупала стопорный болт и попробовала провернуть против часовой. Он не пошёл. Пошёл по часовой, и это было неправильно: стопор на таких узлах ставят левой резьбой.

Его переставляли. Кто-то разбирал этот узел и собрал обратно чужим болтом.

Я довела его до упора. Заскрежетало, потом щёлкнуло.

Синева погасла, пошло золотое. Гудение стихло, осталось тихое бормотание.

Я отстранилась и вытерла лоб рукавом.

Илар отпустил рычаг и разжал пальцы не сразу, а по одному. На перчатках было красное: рычаг прожёг ткань насквозь.

Я пригляделась к рычагу. Прогар на нём шёл двумя полосами, по ширине ладоней, и краска вокруг вздулась пузырями.

Он держал его те полторы минуты, что я работала, и не сказал ни слова.

— Стабильно, — выдохнула я, глядя, как стрелки ползут к зелёному. — Можете звать своих лаборантов. Пусть прочистят форсунки, иначе через неделю всё повторится.

Человек в жилете подбежал к сфере, бормоча показания. Я не слушала.

Я смотрела на кончик щупа. На серебре остался кусочек белого сургуча. Я поддела его ногтем и растёрла между пальцами. Он был мягкий и не крошился.

Свежий. Дня три, не больше.

Я растёрла его между пальцами ещё раз. Магистратский сургуч бурый и крошится, этот был белый и тянулся.

Такой я видела дважды: на пакете, которым в университете пришла столичная поверка, и на тёткиных письмах.

— Ты молодец. — Илар подошёл сзади. Он тяжело дышал, фуражка съехала набок. — Я не ошибся.

— Ошиблись, Смотритель, — я повернулась к нему, пряча щуп в кофр. — Эту сферу не время испортило. Её «подлечили» ваши коллеги из Казначейства.

В глубине зала шевельнулось. Я повернулась. У колонны стоял Фоглер.

Пол у его ног был сухой, а мы натоптали с улицы на весь зал. Он вошёл до нас и стоял здесь всё время, пока я работала.

Он смотрел на меня, как на вскрытый механизм.