Ривенхольд #1. Лавка с дурной репутацией

Экипаж стоял в тени доходного дома на соседней улице. Брукс топтался у дверцы, втянув голову в плечи.

— В Управление, господин Старший Смотритель? — он распахнул дверцу, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я сел. Внутри пахло старой кожей и угольной пылью.

— В Управление. И немедленно передай на коммутатор: по Тупику Медных Игл заблокировать передачу данных. Официальная причина — калибровка магистрали. Мне нужно, чтобы Счётная палата видела по этому адресу только нули.

Брукс замер с рукой на ручке дверцы.

— Калибровка? Сэр, Фоглер нас за такое с потрохами сожрёт. У него на эту лавку планы ещё с прошлого квартала. Увидит, что мы глушим телеметрию по точке с таким долгом — решит, что вы покрываете контрабанду. Ну или что там под полом запрещённый эфирный движок.

— Фоглер решит то, что я позволю ему решить. Выполняй.

Брукс захлопнул дверцу. Экипаж дёрнулся с места, и меня качнуло назад.

Дорога шла через Нижние кварталы. Я смотрел сквозь залитое дождём стекло.

Двенадцатый год я езжу по этой дороге. Первые года два ещё считал месяцы до перевода, потом бросил: в приказе, которым меня сюда определили, дата окончания не стояла, а подпись под ним разобрать было нельзя. Бумага без срока сама не кончается.

Фонари здесь работали через один. От Кожевенной до поворота горело девять из двадцати трёх. В прошлом месяце горело двенадцать.

У обогревательной станции стояла глухая толпа. Люди жались друг к другу, а кто-то тянул голые руки прямо к решётке теплотрассы, ловя стравливаемый конденсат.

Конденсат стравливают, когда в магистрали избыток. Избыток в квартале, где не хватает на фонари, означает, что забирает его кто-то другой и забирает мимо счётчика.

Они не знали, что в миле от них узел в Тупике Медных Игл берёт вчетверо против нормы. Восемьсот единиц по четвёртому контуру — я снял их час назад со своего регулятора, на подходе к тупику, и никуда не переслал.

Сводку с квартальных регуляторов Счётная палата собирает раз в сутки. Значит, к завтрашнему вечеру эта цифра ляжет на пульт сама.

Дай Фоглеру её увидеть, и он даже вникать не станет. Через полчаса в тупик войдут ликвидаторы в свинцовой защите и зальют здание технической пеной под самый потолок. Эта дрянь выжжет всё оборудование Офелии, проест перекрытия и переварит любого, кто не успеет выйти.

Я ещё при Офелии проверял эту точку. Цифры в отчётах были ровные, ровно такие, какие полагаются старой мастерской на консервации.

Я ходил туда сам, три раза за один месяц, и каждый раз клал ладонь на фасад с северной стороны. Кирпич был тёплый. Весь квартал тогда сидел на урезанном лимите, и у соседей с той же стороны кирпич был ледяной.

Манометр на боковой ветке я снимал дважды в сутки. Он давал скачок с задержкой в четверть часа после каждого пикового часа по городу. Так ведёт себя ветка, с которой давление уходит мимо счётчика.

Я поднял в архиве старые схемы и не нашёл ничего, что объясняло бы утечку. Офелия Вандерхольт либо обошла магистраль, либо спрятала внизу ещё один узел, которого не знали ни геодезисты, ни Счётная палата. Доказать я тогда не смог. Забыть тоже.

А узел был мне нужен целым. Лавка простояла запертой три года, и всё это время её система тянула эфир из городской сети. Ровно, без провалов и без скачков. Брошенное оборудование так себя не ведёт: оно проседает первым же холодом.

Офелия собрала внизу не алхимическую мастерскую. И теперь на этом сидела столичная девчонка с гаечным ключом и ледяной водой в правом сапоге.

Я дал ей три дня не из жалости. Просто посчитал, что так выгоднее. Либо столичного диплома хватит, чтобы сбросить давление и открыть мне доступ к тёткиной схеме, либо контур не выдержит, здание взлетит на воздух и проблема исчезнет сама. В обоих случаях мои люди остаются в стороне, а разнос списывается на старые трубы.

В Управлении стоял привычный сквозняк и гвалт. Надрывались телеграфные аппараты. Дежурный у входа подорвался с места так, что снёс лоток с бланками, но я не замедлил шаг. С пальто на доски капала вода.

За дверью кабинета шум отрезало. Гудели только часы на стене.

На столе, точно по центру, лежала папка из плотной бумаги со свежей сургучной бляхой Счётной палаты. Я тронул сургуч пальцем. Он ещё продавливался.

Фоглер не стал тянуть даже до утра. Папку принесли, пока я стоял в лавке.

Я раскрыл картон. Предписание на отчуждение имущества. Аукционист назначен на первую смену.

Я проверил номер входящего. Он шёл следом за моим рапортом о выезде, с разницей в одну позицию. Значит, бумагу Фоглер начал готовить до моего доклада.

Сорок тысяч долга собирались закрыть железками, пока девчонка не успела собрать бумаги на наследство.

— Сэр? — Брукс сунулся в кабинет, даже не постучав. — Там курьер из Счётной сидит. Требует подпись на акте опечатывания. Заявил, что никуда не пойдёт без вашей резолюции. Аукционист уже котлы греет.

Я закрыл папку и надавил большим пальцем на центр печати, пока она не хрустнула и не рассыпалась по столешнице бордовыми осколками. Какой-то счетовод из соседнего ведомства всерьёз решил, что может распоряжаться на моей земле.

— Передай курьеру, что на объекте зафиксирована эфирная нестабильность критического уровня, — ровно произнёс я. — Вход на территорию лавки запрещён под угрозой мгновенного распада. Если Фоглер хочет прислать утром аукциониста — пусть присылает. Но я не гарантирую, что тот вернётся из тупика с кожей на костях.

Брукс сглотнул.

— Сэр, они потребуют письменного подтверждения. Фоглер поднимет комиссию.

— Я выставлю вокруг лавки кордон из своих людей. Приказ по сектору: стрелять поверх голов любого, кто попытается сорвать карантинные ленты. Никто из Магистрата не сунется к зданию. А теперь иди и заблокируй эту чёртову телеметрию.

Брукс вымелся за дверь.

Я подошёл к окну. За мутным стеклом лежал Ривенхольд, мокрый и весь в трубах.

В нижнем ящике стола лежала старая карта сектора, моя, переправленная вручную. Я сам наносил на неё мёртвые ветки, аварийные клапаны, дома, которые тянут больше положенного, и участки, где сеть ведёт себя как живая.

Я развернул её лицом к тупику. Лавка Вандерхольт была обведена трижды: синим мелом, чернилами и карандашом поверх.

Карандаш я положил в прошлом году, когда свёл вместе четыре своих замера фона, по одному на сезон. Разброс вышел в полделения. У любой другой точки сектора он был втрое больше — фон гуляет с погодой, это норма.

Ровный круглый год фон держит только то, что питается изнутри.

Пять лет назад Офелия увидела эту карту у меня на столе, ткнула ногтем в свой дом и сказала: «Если однажды эта точка заговорит — лучше слушайте внимательно». Тогда я решил, что она издевается.

Отрезав лавку от телеметрии, я нарушил три должностные инструкции: рапорт о калибровке без заявки, кордон без санкции Магистрата и блокировка передачи данных по объекту с открытым взысканием. За каждую по отдельности снимают с должности.

Фоглер теперь вылезет из кожи, выясняя, зачем мне сдался этот кусок кирпича. Но это будет завтра. Этой ночью всё упиралось в одно: успеет ли девчонка найти спуск раньше, чем котёл сорвётся.

Я вытащил из кармана мятую сигарету и похлопал по пальто. И замер.

Серебряного корпуса с ястребом в кармане не было.

Я оставил её там. На прилавке. Бросил, чтобы освободить руку, когда дом попытался заблокировать мне выход.

Я проверил остальные карманы по порядку, все шесть, хотя уже знал ответ. Такие вещи я не терял двенадцать лет.

Сигарету я смял в пальцах, бросил крошево на пол и растёр сапогом.

Глава 4. Осадное положение

В порту стоял синий кисель. Эфирный выброс, густой и едкий. В секторе «С» разнесло центральный распределитель, и грохнуло так, что я оглох секунд на десять.

— Сэр! — Брукс орал мне прямо в ухо, перекрикивая аварийные сирены. — Насосы заклинило! Шпиндели перекосило от температуры! Если не стравим давление в главном контуре, через пять минут всю набережную разнесёт к чертям собачьим!

Я присел у края платформы и осмотрелся.

Ударили в пересменку, когда дежурные ещё допивают чай. Давление в этот час на суточном пике. Распределитель стоит в секторе «С», и это единственный узел порта, от которого нельзя отсечь ветку с берега.

Я нагнулся к разрыву. Кожух вскрыли изнутри, кромка вывернута наружу ровным кольцом. Усталый металл рвёт по шву и в одну сторону.

Это Фоглер. Или те, кто за ним стоит. Других вариантов у меня не было.

— Брукс, хватай людей и отсекай восточную ветку вручную! — я сорвал перчатку, потому что в ней пальцы не чувствовали металл. — Живо! Я сам закрою центральный.

Маховик раскалился. Я обмотал руку рукавом, упёрся ногами, и сапоги поехали по мазуту. Крутанул — не пошёл. Ещё раз.

Спину свело, в глазах потемнело. Потом хрустнуло, и маховик пошёл, сантиметр за сантиметром. Синева в трубах стала гаснуть.

Я сел прямо в лужу и стал дышать ртом. Щёку рассекло: трубка манометра лопнула и хлестнула по лицу, кровь натекла за воротник.

Я сидел и считал, сколько у них ушло на подготовку. Заряд в кожух закладывают снаружи за час, если знать, когда меняется караул. Знать это можно только из ведомости Управления.

Меня сюда выдернули. Тупик сейчас голый.

Кольцо на запястье дёрнулось короткими сериями. Мышь подала сигнал с лавки. Взлом.

Серии шли без пауз. Сработал внутренний периметр. Кто-то уже был внутри.

— Брукс! В машину! — я вскочил.

— Сэр, контур ещё не стабилизирован, автоматика может сбросить…

— В машину, я сказал!

Я запрыгнул в «Мамонт», не дожидаясь, пока сержант закроет бронированную дверцу. Брукс газанул, я ухватился за скобу.

Если лавку сейчас возьмут, сектор остаётся без якоря. Фоглер это знает. А если Аделин там одна, я теряю единственного человека, который способен разобраться, как эта система запускается.

Брукс не вписался, и «Мамонт» скрежетнул бортом по стене тупика. Я открывал дверцу на ходу и ударился коленом о край люка.

Четвёртый дом. Верхняя петля вырвана с мясом, дверь висит косо.

Я посмотрел на косяк. Петлю вырывали рычагом от себя, снаружи внутрь, и упор оставили на нижней доске. Так вскрывают двое: один держит, второй работает.

— Аделин! — рявкнул я, вскидывая излучатель.

Она стояла у прилавка, белая, в саже, волосы во все стороны. Мою зажигалку сжимала двумя руками. Жива.

Она медленно подняла на меня глаза. Облегчения в них не было. Был лёд и такое подозрение, что мне захотелось выругаться.

Дальше она говорила с полминуты, и я слушал не слова. Слова были про порт и про то, что я приехал слишком вовремя. Я слушал темп: он не сбивался ни разу, хотя руки у неё ходили ходуном.

Я огляделся. Стеллажи на полу, стекло под ногами, на прилавке чёрные полосы от резаков.

Полосы шли поперёк столешницы, короткими проходами, не по кругу. Когда вскрывают ящик, режут иначе. Так режут, когда ищут пустоту под доской.

«Крысы».

Она протянула зажигалку. Ладонь была серая от штукатурки, но смотрела она мне в глаза и не мигала.

Про аварию в доках ей сказали те, кто пришёл с горелками, и сказали так, чтобы запомнилось. Фоглер работает по классике: вброс лжи, чтобы рассорить девчонку со мной. Дешёвый приём, и он подействовал.

— Если бы я хотел обыскать твою лавку, я пришёл бы с ордером, — я поставил излучатель на предохранитель и вытер кровь со щеки рукавом. — Грабители мне для этого не нужны.

Она не шелохнулась. Раствор у неё был не только на ладонях, но и под ногтями, и на правом рукаве до локтя.

Штукатурку так набирают не когда прячутся за стеллажом. Так набирают, когда вынимают кирпич и ставят его обратно.

Она нашла заначку Офелии. Прямо под носом у всех.

Дверь в подвал была приоткрыта. Значит, баронесса не стала ждать и полезла в пекло сама.

— Ты спускалась вниз, — я подошёл ближе.

— Там мой котёл, Смотритель, — она и бровью не повела. — Я спасала вашу статистику. Давление было восемьсот. Если бы я его не сбросила, сейчас бы мы с вами на облаке обсуждали регламенты. Ваш сектор превратился бы в воронку.

Я подошёл вплотную.

— Я нашла пыль и плесень, — сказала она прежде, чем я успел спросить. — А ваши «гости» искали мифические чертежи.

Лгала она ровно, не отводя глаз и не меняя темпа. Локоть при этом держала прижатым к боку и за всё время не отвела его ни разу.

Расспрашивать буду потом, когда за дверью не будет топать Брукс.

— Брукс! — он подскочил. — Два квартала оцепить. Никого. Ни прессу, ни курьеров от Фоглера — никого, ясно? Дверь заколотить, найди кого-нибудь. И оформи как нападение на государственный объект. Пусть Счётная это переварит.

— Государственный, сэр? — Брукс округлил глаза.

— Лавка Вандерхольт — стратегический узел безопасности. Любой, кто сунет сюда нос без моей санкции, пойдёт по статье о терроризме. Выполнять!

Когда сержант исчез, я прошёл к двери в подвал и тронул ручку тыльной стороной ладони. Металл был тёплый. За те полчаса, что она провела наверху, ручка остыть не могла только в одном случае: снизу шло тепло, и шло оно постоянно.

Я закрыл дверь и развернулся к ней.

— Теперь слушай сюда. Если ты реально что-то нашла — зарой это так глубоко, чтобы сама не вспомнила. «Крысы» второй раз просить не будут. Если они пронюхали про вещь, они вернутся и сожгут тут всё вместе с тобой.

— Зачем вы это делаете? — в её голосе впервые прорезалось что-то кроме злости. — Вы же должны всё изъять. По инструкции.

Я усмехнулся. Усталость после порта наконец догнала, плечи налились тяжестью.

— Потому что инструкции пишут такие, как Фоглер. А мне не нравится, когда бандиты лезут в мои дела. И ещё… смени выражение лица, Аделин. Тебе не идёт подозрительность. Мешает соображать.

Зажигалку я оставил на прилавке. Пусть лежит.

— Мышь верни.

Она полезла в карман и вытащила артефакт. Кончики пальцев коснулись моей ладони, и опять этот разряд, сухой и короткий. Я дёрнул рукой.

Мышь легла в карман тёплой. Я повернул её корпусом к ладони и проверил боковину. Пломба была цела: вскрывать она не пробовала.

— Она показала мне стену, — Аделин сказала это почти шёпотом. — Зачем вы её оставили?

— Чтобы ты не подорвалась в первую ночь. Завтра в полдень приду. Приведи себя в порядок. И сделай что-нибудь с Бернардом, ему руку покорёжило.

Я пошёл к выходу и на пороге обернулся. Она стояла посреди погрома, вздёрнув подбородок. На шее у неё была тонкая полоска сажи.

— И вот ещё. Аварию в порту я не делал. Но тот, кто её устроил, очень хотел, чтобы меня здесь не было. А значит, ты стоишь гораздо больше сорока тысяч единиц долга. И поверь мне, это — твоя самая большая проблема на сегодня.

Я вышел под дождь.

— Брукс, — я залез в салон. — Узнай, кто нанял этих троих. Мне нужна фамилия к утру. И пост у тупика оставить. Не хватало ещё, чтобы наследница пропала до того, как мы бумаги оформим.

Я откинулся на сиденье.

Тубус она не отдала, и я знал, что не отдаст. Вопрос был в том, что внутри и кто ещё об этом знает.

Если завтра она сделает глупость, я закрою лавку. Пока не закрыл.

Я достал мышь и повернул донцем к свету, к счётчику срабатываний. Три за ночь: взлом, извлечение, и третье — за сорок минут до первых двух.

Третье шло, когда в лавке была только она.

В Управлении было как обычно: табак, чернила, гул пневмопочты. Я прошёл к себе. На мне мазут, на лице кровь. Клерки пялились, я не смотрел.

У поворота к моему кабинету на полу лежала полоса мокрого следа, подсохшая по краю. След шёл от лестницы и не выходил обратно.

Фоглер сидел в моём кресле. Я увидел его ещё из коридора: силуэт, очки и эта привычка класть руки на стол, как будто всё вокруг уже его.

Папка по лавке лежала перед ним раскрытая. Открыта она была на третьем листе, на описи оборудования. До описи в этой папке двенадцать страниц, и он дошёл до неё быстрее, чем я поднялся по лестнице.

Значит, он её уже читал. И не сегодня.

— Вы заставили меня ждать, Илар. — Фоглер скрипнул голосом, как пером по дешёвой бумаге. — Мне донесли, что в порту возникли… сложности. И что вы бросили пост ради какой-то развалюхи в Тупике Медных Игл.

Я положил излучатель на стол.

— В порту диверсия. Пока я там затыкал дыры, в мой сектор влезли с резаками. Три человека. Лавка Вандерхольт.

Фоглер перевернул страницу и даже не поднял глаз.

— Ограбление в заброшенной лавке? Там нечего красть, кроме ржавых труб. Не драматизируйте.

— Там стратегический узел, — я наклонился вперёд, опираясь руками на стол. — И если кто-то ещё раз попытается вломиться туда без моего ведома, я буду расценивать это как государственную измену. Вы меня услышали?

— Вы слишком привязались к этой баронессе. — Фоглер поднялся, поправляя манжеты. — Это делает вас уязвимым. Ваш отец тоже привязывался не к тем людям. Впрочем, ему это стоило больше, чем должности. — Он одёрнул пальто. — У вас есть срок до завтрашнего полудня. Если объект не будет опечатан и передан под управление Счётной палаты — я подниму вопрос о вашем служебном соответствии.

Он прошёл к двери и на пороге остановился.

— Кстати, Илар. Трое нападавших, о которых вы говорили… Мои люди нашли их в коллекторах. К сожалению, они не смогли дать показаний. Произошёл несчастный случай. Утечка газа.

Фоглер ушёл, и после него в кабинете ещё полчаса держался запах фиалковой воды.

Я сел в кресло и потрогал щёку. Дёргало.

Глиф под рубашкой ныл. Он всегда ноет рядом с Фоглером, и я так и не понял, на что: на его артефакты или на него самого.

Я вернулся к его словам про отца и разложил их по порядку. Про отца в моём деле нет ни строки: дело закрыто грифом Канцелярии, и открыть его может ровно один человек в Ривенхольде — я сам.

Фоглер знает это не из бумаг.

Утечку газа в коллекторах оформляют актом за подписью городского инженера. Троих нашли ночью, акт он уже имел на руках к утру. Такой акт не пишут за четыре часа. Его пишут заранее.

Он убил свидетелей и пришёл сказать мне об этом в лицо.

В нижнем ящике лежала карта, старая, на тканевой основе. Офелия отдала мне её пять лет назад, когда я только принял сектор. Синими чернилами в углу стояла пометка: резонансный узел 4-А. Лавка.

— Ну давай, Аделин, — сказал я в пустой кабинет. — Покажи мне, что ты там нашла.

Я сидел до рассвета. Карту разложил, рядом положил отчёты по давлению за двенадцать лет и свёл их по месяцам.

Кривая квартала шла зубьями: провал в холода, подъём весной. Кривая лавки шла прямой. За двенадцать лет она не отклонилась ни разу, включая ту зиму, когда Ривенхольд трое суток сидел на четверти лимита.

Офелия держала стабильный фон, когда весь квартал вокруг задыхался. Как — я до сих пор не понял. Но Аделин сейчас сидит в середине этой системы и не знает, на чём она сидит.

Утром я сменил мундир, заклеил щёку и вышел.

— Брукс! — крикнул я в коридор. — Машину к подъезду. К полудню будь в Тупике. Я задержусь.

Глава 5. Механическая память

К утру ветер сорвал верхнюю доску, и она валялась на крыльце. Проём теперь закрывала только покорёженная дверь, державшаяся на одном гвозде.

Я сидела на полу у прилавка. Доски холодили сквозь юбку, а тубус под сюртуком давил в рёбра и от живота уже нагрелся.

В лавке пахло разбитым стеклом и сквозняком: так пахнет дом, у которого вынесли дверь.

Рядом лежал Бернард, на боку, клешня торчала вверх. Из плеча высыпались шестерёнки.

Я собрала их и разложила на ладони. Восемь штук, и у семи зуб сточен с одной стороны. Так изнашивается передача, которая годами ходила в одну сторону и которую никто не переставлял.

Бернарда не чинили с тех пор, как умерла тётка.

В голове пульсировало: сорок две тысячи, восемьсот единиц, Илар.

Подбородок до сих пор горел там, где он тронул. В этом городе людей так не трогают, тут либо бьют, либо тащат за шкирку.

И зажигалку оставил, и мышь. Щедрый какой. Ему нужно, чтобы я сама нашла то, что он не может забрать по закону. Руки чистые, совесть чистая.

Я вытащила тубус. Сургуч на крышке размяк от тепла моего тела, и я поддела его ногтем.

Внутри лежала одна страница. Калька, тонкая, я сквозь неё пол видела. Пахло полынью, как у тётки в комнате, когда я маленькая приезжала в гости.

Я расстелила её на полу и прижала углы чем попалось.

Это был четвёртый сектор, снятый до требухи. Трубы, клапаны, узлы. Всё тянулось в одну точку, сюда, и чем ближе к Тупику, тем линии жирнее.

Я провела по одной из них пальцем от края до центра. Линия была обведена трижды, и каждый раз чуть иначе: карандаш, потом тушь, потом снова карандаш поверх.

Офелия возвращалась к этому листу годами и каждый раз убеждалась, что не ошиблась.

— Что ж ты тут наворотила, тётя?

По краю листа шла узкая строка. Офелия писала резко, без завитков: «Резонанс = 0 — остановка города. Более 800 — возгорание. Илар знает. Источник — под Магистратом».

Я перечитала дважды. «Илар знает» стояло в настоящем времени, а лист пролежал в сейфе три года.

Долг был ширмой. Ему нужен был рубильник в моём подвале, потому что этим рубильником держат за горло весь район.

За окном тяжело громыхнул паровой двигатель. Патруль.

Я скатала кальку. В сейф нельзя, найдут и кирпичи вывернут.

Я посмотрела на Бернарда и откинула панель у него на груди. Там, где у людей сердце, была пустая ниша. Когда-то стоял резонатор, теперь осталась промасленная тряпка.

Я вынула тряпку и примерила тубус. Он вошёл по посадочному месту, впритирку, будто нишу делали под него. Щёлкнуло.

— Посторожи, приятель. Надёжнее любого банка. У банков хотя бы двери есть.

Я умылась. Вода из крана шла ржавая и пахла хлоркой. В зеркале стояло чучело: глаза ввалились, на щеке кровь засохла, волосы в трухе.

«Руки отмой, баронесса». Да пошёл ты.

Зажигалка в кармане грела бедро. Единственная тёплая вещь на мне, и та его.

Я вытерла лицо обрывком полотенца и услышала шаги. Размеренные, сухие, с одинаковым интервалом. Так не ходят по чужому кварталу и не торопятся.

Я схватила с прилавка молоток. Если это опять грабители, впечатаю сталь в зубы без предупреждения.

В проёме стоял невысокий мужик в котелке. Пальто серое, застёгнуто доверху, в руках кожаный портфель с печатью.

Портфель он держал двумя руками перед собой, и углы у него были стёрты до светлой кожи. Такой носят каждый день и по одному и тому же маршруту.

— Госпожа Вандерхольт? — голос был бесцветным. — Господин Клерк. Представитель Счётной палаты. У нас предписание о немедленном отчуждении имущества.

Я перехватила молоток. Ладонь вспотела.

— Вы рано, господин Клерк. Солнце ещё не взошло.

— У долгов нет расписания. — Он обвёл взглядом руины. — Тут был погром. Какое прискорбное совпадение.

Он брезгливо коснулся пальцем треснувшей стойки.

— Порча залогового имущества увеличивает задолженность. Вы в курсе? — он обвёл глазами погром. — Впрочем, вам идёт. Грязь. Ривенхольд. Аутентично.

Говорил он еле шевеля губами. Ни голоса не повысил, ни руками не махал. «Крысы» хотя бы орали. Этот был страшнее: за ним стоял Магистрат, а Магистрат умеет перемалывать людей тихо.

— Имущество попортили ваши псы, — я не сдвинулась, закрывая собой Бернарда. — «Медные крысы». Передайте Фоглеру, что они слишком много болтали. О порте, о планах Магистрата… О том, зачем вам на самом деле этот дом.

Клерк замер. Глаза за стёклами очков стали двумя льдинками.

— Порочить имя главы Счётной палаты — прямой путь в долговую тюрьму. Там баронессы чистят коллекторы наравне с ворами.