Ривенхольд #1. Лавка с дурной репутацией

Алиса Морина

Ривенхольд #1. Лавка с дурной репутацией

Глава 1. Наследство с осадком

Ривенхольд встретил меня дождём в лицо, едва я сошла с поезда. Вода пошла за шиворот, а застегнуть пальто было нечем: обе руки держали чемодан.

Сапоги я угробила ещё на третьем квартале. В правом хлюпало при каждом шаге. Столичный диплом с отличием стоил в этом городе примерно столько же, сколько эта подошва.

На Стим-авеню дорогу перегородил бронеход. «Мамонт» стоял поперёк перекрёстка и стравливал пар через боковой клапан.

Я отошла на три шага в сторону, чтобы не стоять в выхлопе, и всё равно заслезились глаза. На мокрой брусчатке под машиной набралась плёнка, и она была чёрной, не радужной. Такую даёт несгоревший брикет.

Потом из люка выбрался человек в медном респираторе, долго разглядывал меня через окуляры и смерил взглядом чемодан.

— Гражданка, документы на багаж. Четвёртый сектор на карантине, стоки на профилактике. Посторонним здесь делать нечего.

Чемодан тянул руку вниз, пальцы уже немели. Я переставила его на решётку водостока, и он не качнулся: решётка стояла ровно, потому что под ней ничего не текло. Вдоль бордюра при этом набралась вода и не уходила.

Профилактика стоков здесь означала, что сливы закрыли и открывать не собираются.

— У меня предписание от Магистрата. Вступление в права, — я вытащила из кармана помятый лист, прикрывая печать ладонью от капель. — Лавка Офелии Вандер. Тупик Медных Игл.

Офицер подцепил лист стальным захватом. Манипулятор втянулся в борт, внутри машины отработал сканер. Сканер шёл рывками, и лампа в окуляре дважды садилась почти в ноль. Столичную печать эта железка читала по слогам.

Патрульный посмотрел на меня второй раз, и во второй раз ему было интереснее.

— Вандер? — он хохотнул. — Барышня, за этой точкой сорок тысяч эфирного долга. Не считая штрафов за контур. Вы хоть понимаете, что вписались в яму, которую и за два поколения не закопать? Зачем вам этот мусор?

Он сказал «эфирного» так, как в столице говорят «рублёвого».

Свет, тепло, горячая вода, тяга в вытяжке — всё на одном счётчике, и счётчик мотает, даже когда в доме никого. Тётка умерла три года назад. Три года пустой лавки при здешнем тарифе примерно столько и дают.

— Я торчу под дождём уже двадцать минут, офицер, — огрызнулась я, перехватывая ручку чемодана. — Это входит в программу гостеприимства Магистрата или вы так сильно любите поговорить?

Вместо ответа бронеход сбросил под ноги струю отработанного пара. Я отскочила и вытерла лицо рукавом. Рукав остался в жёлтом.

Серу из выхлопа снимает фильтр. Фильтр тут был снят.

— Вали давай. Час. Если через час у тебя счётчик в подвале не дышит, я приду, и мне будет без разницы, что ты там наследница. Запечатаю вместе с тобой, потом разберёмся.

Люк за ним захлопнулся. Гусеницы тронулись, «Мамонт» ушёл с перекрёстка.

Я пошла, потом побежала. В голове застряло одно число. Сорок тысяч единиц, и это ещё без штрафов, а пеню они насчитают наверняка. В столице за такие деньги ставят лабораторию под ключ. Здесь на эти деньги приходился переулок с полуживыми фонарями и бодяжный эфир в колбах.

До четвёртого дома я дошла на злости. Он стоял в самом конце, куда свет уже не добивал. Встречный мужик с тачкой увидел номер и развернулся. Колесо он придержал рукой, чтобы не стучало.

Дом был тёмный и весь в меди. Я провела ладонью по стене и насчитала три слоя навески. Верхние два шли как положено, а нижний уходил в землю мимо счётного узла.

Внешний отвод. Такие ставят на мастерскую, которая боится, что её отрежут.

Вывеска висела на одном гвозде. Патина съела половину букв, и надпись я разобрала с третьей попытки: «Лавка Офелии Вандер. Эфирные редкости и немного надежды». Тётка на вывесках всегда резала фамилию пополам и объясняла это тем, что длинные имена плохо смотрятся на меди.

«И немного надежды». Тётя, ты даже на вывеске умудрялась шутить.

Ручка была липкая, и я вытерла пальцы о юбку. Ключ вошёл в замок со второй попытки, а по пальцам мазнуло короткой щекоткой.

Я отпустила ключ и тронула язычок ногтем. Щёлкнуло второй раз, слабее. Замок стоял под током, и ток на него кто-то подавал все эти три года.

Дверь я толкнула и толкнула ещё раз, уже нарочно, медленно. Петли прошли весь ход молча. Я потёрла палец о нижнюю петлю и растёрла: масло свежее, не загустевшее.

В доме, который стоит запертым, петли так не смазывают.

Внутри держалась пыль и что-то приторно-сладкое. Имбирь? Откуда здесь имбирь? Я сняла с полки ближайшую колбу и вынула пробку. Под пробкой лежала жёлтая крошка, а сам состав был чистый.

Имбирём пересыпают то, что везут мимо описи. Он забивает гарь.

Я щёлкнула фонарём. Луч прошёл по рядам бутылей на полках, и пустот на них не было ни одной.

И я была здесь не одна.

В глубоком кресле у камина сидел мужчина. Тёмное пальто, белая рубашка с расстёгнутым воротником, серые глаза. От его взгляда мне сразу захотелось проверить, заперла ли я дверь.

Он держал маленькую механическую мышь и разглядывал её внимательно, почти бережно. Стоило мне шагнуть, и мышь ушла к нему в карман.

— Баронесса Вандерхольт? Поздно. Я ждал вас к шести. В нашем секторе ценят пунктуальность.

— А я не знала, что за вход в этот склеп полагается аудиенция. Вы грабитель с хорошими манерами или решили, что моё кресло удобнее вашего?

Мужчина поднялся. Высокий и нескладный, он нависал надо мной так, что у меня затекла шея. В руке у него была фуражка с серебряным шевроном Смотрителя, а в Ривенхольде эта жестянка весила больше любого титула.

— Илар. Смотритель четвёртого сектора. Аделин Вандерхольт, если верить предписанию. Твоя лавка из сети столько энергии выкачала — замок осветить можно. На счету сейчас сорок две тысячи сто восемь единиц. Это я ещё пеню за три года простоя не накидывал.

Между «ждал вас» и «твоя лавка» прошло полминуты и одно слово: Смотритель. Меня понизили в звании, не повышая голоса.

Я с размаху поставила чемодан на пол и стукнула костяшкой по трубе, что шла вдоль плинтуса. Труба ответила низко и долго.

Пустая отзывается коротко. Эта была полная, под давлением, в доме, за который три года никто не платил.

— Офелия Вандер была мастером высшей категории. У таких объектов есть льготный период на консервацию оборудования.

Он посмотрел на меня иначе, внимательнее, чем секунду назад. Проверял, то ли я сказала, что должна была сказать.

— Льготы сгорели вместе с хозяйкой. — Илар подошёл ближе. — Дом тянул эфир из сетей, чтобы просто не рассыпаться в труху. Грелся за счёт города. Теперь Магистрат хочет свои деньги назад. Или само здание. Сейчас.

Он потянулся ко мне, и пальцы в чёрной коже тронули мокрый воротник. Между его рукой и тканью щёлкнуло, и ярко-синяя искра на секунду выбила из головы все мысли.

Синяя, с треском. На сухом воздухе разряд идёт белым и беззвучным. Я отступила на шаг, и на втором шаге щёлкнуло снова, слабее, уже без него. Фон стоял по всей комнате.

Он мерил дом, а мой воротник просто оказался ближе.

— Мокрый воротник. И слишком упрямый взгляд, — он чуть прищурился. — По регламенту я должен опечатать лавку немедленно. Есть чем платить? Хотя бы для первого взноса.

В кошельке у меня лежали три золотые монеты. Положение было дрянное.

Три монеты против сорока двух тысяч. Примерно как затыкать пробоину носовым платком.

— У меня есть патент алхимика и это здание. Дайте мне три дня. Я разберусь с оборудованием, запущу систему и начну гасить долг. Вы ведь не вышвырнете на улицу девицу с хлюпающим сапогом? Это испортит вашу ведомость.

Илар усмехнулся. Служебного в этой усмешке было мало, а лицо от неё стало жёстче и опаснее.

— Три дня. — Он натянул перчатку. — Патрульный обещал вернуться через час и опечатать лавку вместе с тобой. Он не вернётся: в четвёртом секторе сроки назначаю я. Три дня. Мне любопытно, чего стоит столичный патент в Тупике Медных Игл. Посмотрим, как ты будешь выкручиваться. Это тебе не по чистым мостовым гулять.

Он надел фуражку и пошёл к выходу. Дверь открылась перед ним сама.

На прилавке осталась серебряная зажигалка с ястребом. Что-то ещё упало на доски у верстака, но я тогда не обернулась: решила, что это очередная железка из его карманов.

— Оставил повод вернуться, — пробормотала я, накрывая металл ладонью. Он ещё хранил тепло. — Самоуверенный гад.

Медная вешалка у двери шевельнулась и пододвинулась на пару дюймов. Подставила плечо.

Вешалкой она не была.

Пыльный чехол съехал, и под ним оказалось плечо в клёпаных пластинах, а то, что я приняла за крючки, — сложенные манипуляторы, по три латунных пальца, прижатых к предплечью. Ростом он доставал мне до груди и стоял на низком гусеничном ходу. Сверху, за мутным стеклом, тускло тлели два окуляра.

Я толкнула его обратно. Он вернулся на место сам, ровно, без рывка, и остановился там, где стоял. Ход был на подшипнике.

На кожухе стояло клеймо мастерской, а поверх клейма кто-то вывел белой краской от руки: БРНД-4. Почерк был тёткин, я его знала по подписи на патенте.

— Спасибо… Бернард? — я неуверенно повесила мокрый плащ ему на манипулятор.

Тянуть было нельзя. Я нацепила окуляр и щёлкнула тумблером. Линзы настроились, и вместо полок я увидела паутину силовых линий, прошивающих воздух.

Линии шли не от ввода. Они сходились вниз, под пол, в одну точку в дальнем углу, и оттуда расходились обратно по всему дому.

На прилавке стрелка манометра согнулась дугой и упиралась в стекло.

Я открыла тяжёлую дверь в подвал, и оттуда дохнуло горячим. Внизу было теплее, чем в лавке, градусов на десять.

Фонарь выхватил медное брюхо котла. От меди шёл жар, как от печи, к которой подошли слишком близко, и пахло разогретым металлом и сладким.

Эфир гнали через перегретый контур, и не первую неделю. Ещё немного, и медь потечёт.

Манометр на боку дрожал в красной зоне. Восемьсот единиц при норме в двести.

Я обошла котёл кругом, проверяя стыки тыльной стороной пальцев. На третьем муфта была тёплой, на остальных холодная. Оттуда и тянуло.

Отопление превратилось в бомбу, и бомба эта копилась не первый день.

Я стащила с верстака тяжёлый ключ, нашла вентиль и навалилась всем весом. Металл не сдвинулся.

Рукоять поехала в мокрой ладони. Я перехватила, вытерла руку о бедро и повисла на ключе всем телом, и он всё равно не пошёл.

— Давай же, проклятая железка! — я рванула ключ вверх, упираясь сапогом в основание бака.

Резьба пошла с рывком, насухо, с визгом, от которого свело челюсть. Вентиль поддался.

Из-под фланца ударила струя синего пара и заволокла подвал до колена. На языке стало солоно раньше, чем я успела отвернуться.

Я подставила ладонь и тут же отдёрнула: на коже осталась солёная плёнка.

Чистый эфир идёт бесцветным и не оставляет следа. Тётка сидела на разбавленном, и не первый год.

Стрелка поползла вниз. Семьсот девяносто, семьсот восемьдесят. Вибрация под ногами улеглась.

Я села на холодный пол у стены. Камень тянул холодом через юбку, сверху ещё держалось тепло от котла, и между этим я и сидела.

Руки мелко тряслись, под ногтями чернела техническая смазка.

В углу подвала что-то упало, металл о камень. Из-под старого верстака выкатилась та самая механическая мышь Илара и замерла у моих ног.

Я подняла её и поднесла к уху. Ход был ровный и не замедлялся. Завода такого хватает на сутки, не больше. Значит, завели её сегодня, и сегодня же она оказалась в этом подвале.

Диагностический прибор. Хвостик мелко вибрировал и указывал прямо на глухую кирпичную кладку в дальнем конце подвала — туда же, куда сходились линии в окуляре.

— Три дня. Кажется, долги — это вообще не проблема по сравнению с тем, что ты тут прячешь, тётя.

За кирпичами ударило, и через равный промежуток ударило снова. Четыре удара, и ни один не лёг на мой пульс. Ритм был не мой и не сбивался.

Я прижала ладонь к стене, и кирпич потеплел под пальцами. Труба тут не проходила, я помнила схему.

Там, в темноте, ворочалось ещё одно сердце. И этому сердцу я, кажется, была нужна больше, чем думала.

Глава 2. Резонанс

Я заснула прямо на полу у прилавка и не помню, когда поднялась из подвала. Проснулась от того, что Бернард шевельнулся. Шея затекла, окуляр впечатался в лоб.

Я села и прислушалась. Дождь снаружи кончился, и без него стало слышно всё остальное: газ в старых трубках шёл с присвистом, а под половицами держался ровный низкий тон.

Я присела и прижалась к доскам ухом, считая до двадцати. Тон не сбился ни разу. Внизу работало то, что никто не выключал, и останавливаться оно не собиралось.

Мышь я всё это время держала в кулаке и разжала пальцы с трудом. Рядом на прилавке лежала зажигалка Илара, массивный кусок серебра.

Я взяла зажигалку и взвесила на ладони. Тяжёлая, грамм двести. Столько серебра в Тупике Медных Игл не носят.

Илар. Смотритель. Ему-то что — закроет лавку, вычеркнет долг и пойдёт пить свой дорогой кофе. Ему нужно, чтобы колонки в его ведомостях сошлись.

Я щёлкнула крышкой. Кремень дал искру с первого раза, фитиль был сухой. Зажигалкой пользовались вчера или позавчера, а бросили её так, чтобы я нашла.

Пять лет зубрила теорию, чертила графики, а теперь стою в мазуте и считаю, сколько весит чужое серебро. Если до завтра ничего не исправлю, Бернарда пустят на лом, а меня выкинут на улицу.

Я положила мышь на прилавок, рядом с зажигалкой. Две его вещи. Как маяки.

На кухне было тесно и всё заставлено медью. Плитка вся в паутине трещин. Конфорка заурчала сразу, стоило к ней прикоснуться, и я убрала руку, чтобы проверить. Она держала пламя без подачи.

Газ тут ни при чём. Конфорку кормил контур, и контур этот был под нагрузкой.

Пока чайник грелся, я взяла зажигалку и повернула к свету. Ястреб на гравировке был выбит глубоко, в три захода, а не проштампован. Такие делают под заказ и не забывают на чужих прилавках.

Шея под воротником всё ещё горела. Статика или он просто… такой. Бесит. Сама хороша: развесила уши, пока он тут хозяином расхаживал.

Чай вышел дрянной, ржавчина и ржавчина. Зато горячий, за это прощаю.

Я отставила кружку и снова взяла мышь. Она вибрировала мелко и часто, и от этого ломило зубы. Я положила её на стол и отошла на шаг. Вибрация ослабла. Вернула на ладонь — усилилась.

Такое я видела в университете: артефакт рядом с запертой энергией начинает колотить, и чем ближе, тем сильнее. Я прошла с ней вдоль стены до лестницы в подвал, и на верхней ступеньке она забилась так, что я едва удержала.

Внизу было что-то серьёзное. И кто-то это серьёзное очень аккуратно прятал, пока лавка стояла заколоченной.

Я полезла вниз. Ступеньки под ногами прогибались, железо старое, всё в ржавчине.

Манометр показывал пятьсот. Вчера было восемьсот, значит, сброс держится и контур добирает медленно. Я постучала ногтем по стеклу, и стрелка не дрогнула: прикипела, показывает с запаздыванием. Настоящее давление было выше.

Мышь тянула в угол, к той самой кладке. Я пошла за ней.

Нацепила окуляр и крутанула настройку. За кирпичами лежала сеть из трубок и кабелей, и она качала силу от котла прямо в камни фундамента.

Я провела рукой по стене от кладки до котла и обратно, глядя в линзу. Линии шли в обе стороны. Дом не потреблял, дом работал накопителем. Офелия превратила всё здание в батарею.

Первый кирпич не поддался. Раствор въелся намертво, я сорвала ноготь и выругалась вслух, всё равно тут кроме котла никто не слушает.

Когда кирпич вылетел, я посветила в проём. Внутри всё было зашито матовым серым железом. Я поднесла окуляр вплотную: фон за железом не читался вовсе, линза показывала пустоту.

«Мёртвый» сплав. Он гасит любой след, поэтому снаружи никто и не учуял, что Офелия тут наворотила.

Я выбила ещё пару кирпичей и засунула руку. Сейф. Гладкий, холодный.

Я обошла дверцу пальцами по всему периметру. Скважины не было. Ручки не было. Была одна змейка на дверце, литая, и под ней шов толщиной в волос.

Я постучала по дверце костяшкой в трёх местах. Везде отозвалось одинаково глухо. Полость за ней была маленькая, на один предмет.

— Резонансный замок, — я вытерла лоб рукавом и размазала сажу по щеке. — Ладно. Тебе не нужен ключ, Аделин. Тебе нужен ритм.

Мышь я сунула в карман, руки нужны были свободные.

Приложила ладонь к металлу. Сначала ничего. Я закрыла глаза и стала подбирать под ту ноту, на которой гудел котёл за спиной.

Пальцы уже сводило, когда вибрация в стене пошла в такт с моим пульсом. Я считала: раз, два. На третьем внутри щёлкнуло, и дверца отъехала в сторону. Из щели потянуло сухим и горьким, как из старого платяного шкафа.

Внутри лежал тубус, кожаный, запечатанный тёмным сургучом.

Я поднесла его к фонарю и повернула. Сургуч был цел, а оттиск на нём стоял не магистратский: змейка, та же, что на дверце.

Кожа пахла полынью, и пахла насквозь, будто тубус пролежал в ней не один год.

Стоило вытянуть тубус, как мышь в кармане завопила на одной ноте и раскалилась. Ткань сюртука задымилась, бедро обожгло, и я едва не выронила находку.

— Да чтоб тебя!

Окуляр всё ещё висел на лице, и в подвал ворвался поток серого шума.

— Берни! — заорала я в потолок. — Дверь!

Сверху не ответили.

Наверху кто-то грубо, по-живому взломал защиту. Сигнализацию выжгли.

Я запихнула тубус под одежду. Кожа была горячая от мыши и липла к рубашке.

Кирпичи я совала обратно как попало, лишь бы закрыть дыру. Раствор крошился и сыпался за воротник, пальцы были в нём по вторую фалангу, под ногтями набилась серая грязь.

Плевать.

Наверху грохнуло. Пол подпрыгнул, по трубам прошёл скрежет. Дверь вынесли.

Я рванула наверх. Молоток под прилавок, тубус глубже за пазуху. Не успела.

Дверь вынесло внутрь, Бернард завалился набок, из него посыпались шестерёнки и покатились по полу. Трое. Тряпки на мордах, воняет дёгтем, лиц не разобрать. У одного в руке резак. Пламя шло синим до самого кончика конуса. Таким режут медь, а не замки, и берут его те, кому надо жечь.

— Баронесса, — голос у лидера был сиплый, прокуренный. — Мы знаем, что старуха оставила чертежи. Отдавай по-хорошему. Нам плевать, что тут останется от твоей лавки, когда мы закончим.

«Медные крысы». Я про таких слышала ещё в университете. Они не грабят, они копируют: им нужны чертежи, коды и всё, что можно продать тем, кто вскрывает городскую сеть.

— В моём багаже кроме реактивов ничего нет, — я постаралась, чтобы голос не дрожал. — Патруль всё проверил. Уходите.

— Патруль ищет контрабанду, а мы ищем дело, — плечистый сделал шаг вперёд. Резак в его руке свистнул, и от прилавка полетели щепки. — Офелия Вандер умела обходить магистраль. Нам нужны её записи. Живо.

Бернард за моей спиной дёрнулся. Клешня прочертила борозду по полу: махина пыталась встать между мной и этим мужиком.

Тот вскинул резак и направил пламя на вешалку. Второй ткнул горелкой в плечо Бернарда, и с металла посыпались искры. Шерстяной плащ занялся сразу.

— Ещё раз эта железка шевельнётся — и я её в лужу бронзы превращу, — рявкнул он. — Бумаги где?

Я опустила руку на прилавок и нащупала серебро зажигалки. И тут в кармане коротнуло.

Мышь забилась и стала выстреливать резкими сухими импульсами. Это был аварийный вызов, вшитый прямо в железо, и мышь давала его на всю пружину.

Плечистый замер и повёл головой. Бутыли на полках задрожали, и я отступила за угол прилавка: на такой частоте стекло идёт первым.

Он головой водил, а не глазами. Вибрацию он ловил через пол: под тряпкой у него был костяной резонатор. Такие носят те, кто работает в коллекторах.

— Слышите? Что это за хрень?

Я не моргала. Руки перестали трястись, и считать я тоже перестала. Так, наверное, тонут, когда перестают бояться воды.

— Это звук вашего времени. Оно вышло. Вы же знаете, как быстро Смотритель реагирует, когда трогают его личные вещи? Вы сейчас стоите прямо на его метке.

Где-то в конце Тупика завыла сирена «Мамонта». Крыс как током ударило: Илар не станет разбираться, кто прав, он зачистит сектор под ноль вместе с ними.

— Уходим! — рявкнул лидер, пятясь к выходу. — Она нас подставила! Сирена Илара!

Они исчезли в тумане за секунды. Осталась гарь от резаков и дверь, торчащая набок с вырванной петлёй.

Я стояла, вцепившись в прилавок. Попробовала шагнуть — колени не держали. Села на пол и запихнула тубус под сюртук поглубже.

Сирена шла уже совсем рядом.

Снаружи ударило в остатки двери, и я дёрнулась. В проёме стоял Илар. Весь мокрый, пальто нараспашку, на щеке тёмное пятно. Кровь или грязь, я не разобрала. Излучатель в руке.

— Аделин? — голос прозвучал тише обычного, и я невольно выпрямилась.

Я встала и спрятала руки за спину, чтобы он не видел, как они трясутся.

— Быстро вы, — голос сел, но я постаралась выплюнуть это пободрее. — В порту всех разогнали? Или просто за зажигалкой заскочили?

Илар заиграл желваками. Посмотрел на мои руки, на рукава в кирпичной крошке и на грязные ногти. Прошёл в центр зала, ствол опускать и не думает.

— Откуда ты знаешь про порт? — спросил он, и сочувствия в голосе не было.

Я кивнула на разгром, на сломанного Бернарда и на копоть.

— Ваши гости рассказали. Сказали, вы сами там аварию устроили, чтобы патрули отсюда увести. Если это правда, то вы, Илар, не бумажки в Магистрате перекладываете. Вы вляпались в какую-то дрянную историю.

Он молчал. Мышь в кармане долбила сухо и мерно, и он на неё не смотрел. Значит, знал, что она там, и знал, что она делает.

Илар шагнул ближе, почти вплотную.

— Ты нашла тубус, — это не был вопрос.

— Отдай, Аделин. Завтра сюда придут люди, которым проще тебя сжечь, чем разговаривать.

— Нет, — я прижала локоть к боку, чувствуя твёрдую кожу тубуса под рёбрами. — Это моё. И, кажется, это единственный шанс не сдохнуть с голоду в вашем прекрасном городе.

Он усмехнулся, криво и зло.

— Думаешь, разберёшься в этом? Офелия была гением, а ты… Ты для этого дома пока помеха.

Он протянул руку. Я замерла, думала, заберёт силой. Но он взял тубус двумя пальцами за торец и качнул, будто прикидывая вес. Потом отпустил. Глаза у него в полумраке были совсем светлые.

— У тебя есть время до утра. Спрячь это подальше. И руки отмой, баронесса. Ты в этой дряни лазила голыми пальцами.

Он развернулся и ушёл, на обломки двери даже не глянул.

Я дошла до проёма и осмотрела петлю. Её вырвали с мясом, вместе с куском косяка. Такую дверь одна я не навешу.

Сирена оборвалась через минуту после того, как он вышел. До перекрёстка машина за минуту не доедет. Значит, её выключили по приказу, и приказ отдал он, ещё стоя в моём зале.

Я подошла к Бернарду и подобрала с пола шестерёнки. Восемь штук, все с одного узла. Одна была сточена с краю, и сточена давно, ещё до сегодняшнего.

Тубус под сюртуком давил так, будто был свинцовый. Весь мой багаж столько не весил.

Глава 3. Слепая зона

Дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым чугунным лязгом. Город сразу ударил в лицо ледяным дождём.

Я стянул перчатку и размял кисть. Кончики пальцев покалывало до сих пор.

Разряд, который я снял с мокрого воротника Вандерхольт, был густой. Городская статика бьёт коротко и один раз; этот держался, пока я не убрал руку. Девчонка пробыла за порогом минут десять, а система Офелии отозвалась на неё сразу.

Для мёртвого контура — слишком сразу.