Эмиссары. Прекрасная эпоха

Романов с удовольствием слушал перепалки Стравинского, Бакста и Дягилева, анекдотические истории Шаляпина, провокационные и наивные вопросы Марии, заставлявшие самого «шармера» хохотать на всю округу, следил с упоением за ее деликатной игривостью. Поймал себя на мысли, что запомнит навсегда атмосферу этого укромного и счастливого уголка и что для него теперешняя легкость общения происходила от того, что он будто бы принял Нижинского. Тот более не раздражал. Смирение оказывалось чудотворным для души.

Даже отстраненность Нижинского не портила общего фона застолья. Он отвечал на шутки и вопросы Марии и Шаляпина, пытавшихся, в отличие от Стравинского и Бакста, втянуть его в диалог, и даже зачастую небезуспешно. Романов отметил, что Нижинский не был лишен чувства юмора, тонко воспринимал мир и людей. Однако, видимо, самым ярким средством выражения этих переживаний Бог наделил его тело.

– Вацлав Фомич, будьте любезны попросить меню у гарсона, – обратилась к Нижинскому Мария.

– Я попрошу, – тут же вмешался Дягилев, по привычке подстилая соломку премьеру и опасаясь за какую-нибудь его оплошность.

На секунду воцарилась пауза. Это была единственная кочка на всем пути сегодняшней волнительной, дружелюбной вечери, не считая брюзжания Стравинского в начале.

Нижинский опустил глаза, но потом взглянул на Марию. Она стушевалась, хоть и улыбнулась и, ища поддержки, посмотрела на Романова. Тот, казалось, усмехнулся, подцепил со стола бокал и сосредоточенно пил шампанское.

Затем Дягилев поделился забавной историей про Феликса Юсупова, проводившего немало времени с 1909 года в Париже и Лондоне, делая вид, что учится в Оксфордском университете.

С детства эпатажный и отчаянный малый, Феликс на сей раз решил посетить «бал-маскарад в парижской Высшей художественной школе и одолжил у Дягилева костюм Нижинского из балета «Дафнис и Хлоя»: настоящую леопардовую шкуру и большую соломенную шляпу аркадского пастуха, завязанную тесьмой вкруг шеи и спадавшую на спину»[42].

– Молодой Юсупов стоит состояние не только своим родителям, но и «Русскому балету», – заливался Дягилев. – Бал обернулся сущей мерзостью и пошлостью. Полуголая толпа колыхалась в духоте и вони телесных испарений… ряженые были пьяны и безобразны, распущенны, иные даже, потеряв всякий стыд, совокуплялись на глазах у публики. Бежали они оттуда со всех ног. Шкуры с них сорвали, из всей одежды на них остались дешевый парик на Жаке Бастеги и аркадская шляпа на самом Фельке. Так что Дафнис теперь ободран, как и Юсупов[43].

– Какой необыкновенный этот Юсупов! – искренне восхитилась Мария безобразиями князя.

– Куда уж необыкновеннее! Несчастного метрдотеля «Карлтона» до сих пор при его виде трясет. В начале своих вылазок в Лондон Юсупов закупил для своего хозяйства в России кур, гусей, кроликов и прочую живность и выпустил их бегать по отелю![44] Представьте, каково было гостям и работникам наблюдать эту «куриную корриду»![45] Одно что не приволок туда быков и коров, которых тоже умудрился приобрести для Архангельского, – снова захохотал Дягилев.

– Если пожелаете, познакомлю вас с ним в Лондоне, – учтиво обратился к Марии Романов.

Опьяненная алкоголем, а больше красотою и нежностью атмосферы, компания вскоре смеялась надо всем, что теперь говорилось каждым, утопая в волнах внезапно открывшегося душевного единения между присутствующими.

Романов подумал, что эта доступность добра и радости, наверное, и была главной целью близости людей и что создать и поддерживать ее торжество может лишь совершенная искренность с самими собой. Как сохранить и потом носить ее постоянно в любом прочем моменте жизни? Тогда каждый отдельный человек и все люди вместе не пожелали бы совершать непростительные, жестокие глупости, увечащие и собственную судьбу, и жизни других. Почему же так трудно и даже будто и невозможно держать эту ноту хоть сколько-нибудь долго и чисто?

Его размышления прервал тост Шаляпина. Мэтр вскоре отбывал в Монте-Карло и уверял всех, что будет теперь ждать такого же прекрасного вечера в том же уютном составе.

– Вы ведь приедете, любезный Александр Александрович? – спросил радушно он.

– Не планировал, – скромно ответил Романов.

– А кто вообще тут что планировал? – засмеялся Шаляпин. – У нас только Серж Палыч всегда что-то планирует. Когда я приехал в Париж и остановился в отеле, где жил Дягилев, я сразу понял, что затеяно серьезное дело и что его делают с восторгом. Вокруг Дягилева движения и жизни было больше, чем на всех улицах Парижа[46].

– Что прежде всего меня в нем поразило, так это выдержка и упорство, с какими он преследовал свою цель[47], – поднял бокал Стравинский, едва не пропустивший однажды эту важнейшую встречу[48].

– Упорство стоило м-мне дружбы со старым-добрым Б-бенуа, – подхватил изрядно разморенный Бакст, и все загалдели и выпили за Дягилева, а следом – и за Бенуа.

Мария почему-то вздрогнула, когда Романов, продолжая что-то обсуждать с мужчинами, положил руку на спинку ее стула. Вроде обычный жест – ничего особенного. Он даже не касался ее. И, скорее всего, не заметил, как сделал это, увлеченный разговором и немного охмелевший. Но она внезапно ощутила его физическую близость, гораздо большую, чем когда они, обнаженные, встретились в будуаре Le Chabanais[49]. По телу пролетел электрический разряд, заставивший каждую клетку трепетать в необъяснимом предвестии чего-то, чего быть не могло.

Она непроизвольно распрямилась и немного беспомощно взглянула на Романова.

– Подлить вам лимонаду? – непринужденно, хоть и несколько вкрадчиво спросил он, почувствовав на себе ее взгляд. И убрал руку со спинки стула. – Может, заказать parfait или blanc-manger?[50][51]

Мария замотала головой. Устав от долгого ужина, притихла и рассматривала людей за столом, удивленная ответным импульсом своего тела на обычный жест. Уверенным и вальяжным движением руки Романов, казалось, заявил больше на нее притязаний, чем Шаляпин всеми поцелуями. Но ведь эти грезы отражали всего-навсего ее восприятие, а вовсе не являлись тем, что Романов вкладывал в свой жест. Он не имел в виду, вероятнее всего, ничего. А она наделила действие придуманным ею намерением. Значит что, она этого ожидала? Но раз она ожидала, то предполагала, что он сделает. То есть, угадала его желание. Выходит, Романов хотел?.. Но как же такое возможно?!.

Мария с удивлением наблюдала течение своих абсурдных, отчасти пьяных размышлений на фоне продолжающихся спазмов в ее будто пробудившемся от удара блиставицы теле.[52]

Она поймала пристальный взгляд на нее Нижинского. Он тотчас сместил фокус на Стравинского, сохраняя непроницаемость, близкую к кататонии.

А вокруг все галдели люди, ничего не замечая. Или, как и она, делали вид, что не замечали.

К концу ужина условились, что Романов приедет к открытию сезона в Лондон. Дягилев обещал представить его леди Рипон, своему «доброму ангелу-хранителю» в Англии.

Закончили поздно.

Шаляпин покидал ресторан со Стравинским и Бакстом, и Дягилев шутил, что не желает прочитать в «Матэн» утром, что этих троих заметили в районе Пигаль в компании юных барышень полусвета. Романов смутился, ибо плас Пигаль отныне напоминала ему только о ночи с «Синим божеством».

Долго и горячо прощались. Наконец расстались.

Стравинский шел по дорожке, нахохлившись и поджав плечи; Бакст – забавно подпрыгивая и активно жестикулируя, а Шаляпин – вразвалку походкой Сусанина, пропевая на весь парк фразы из партии, чем вызывал дружные возгласы и аплодисменты спутников. Нижинский покорно брел хрупкой тенью рядом с Дягилевым. Тот, напротив, вышагивал чинно, как крот из «Дюймовочки», величаво размахивая тростью, выдвинув вперед животик и забавно покачивая головою.

Мария покусывала губы, провожая взглядом предмет своей страсти. От Романова не ускользнуло ее разочарование. Оно и ясно: «Видит око, да зуб неймет». Кому такое будет по душе? Премьер будто не замечал направленной на него симфонии чар умелой Сирены.

Уловив исчезновение магии вечера, Романов предложил пройтись пешком по парку, дабы вытравить напрасные сожаления и вернуть торжество радости, возникшее за ужином ранее – ходьба останавливала тревожные мысли. И они пошли через Булонский лес.

Совсем уже в ночи взяли фиакр: Мария пожелала прокатиться «с ветерком», и Романов доставил ее на авеню Рапп. Проводил до двери. И сонная Аля впустила их в дом.

На удивление она без передышки не трещала. И, вопреки плану Романова откланяться, все вместе провели за приятным чаепитием под теплой настольной лампой еще целый час.

Остывший ветерок изредка врывался через открытую мансардную дверь. Неспешный тихий разговор за столом окончательно сделал Романова счастливым на всю ночь.

Вернулся домой к трем утра. Буйные друзья-квартиранты – улан Бухаров и казак Варнава, вероятно, спали, что Романова весьма порадовало. Он долго лежал в постели без сна. Душа трепетала. В конце концов, что бы ни случилось впереди, ему ведь повезло.

Соприкосновение с этими необычными людьми с каждым днем приносило все больше вдохновения, даже не от сопричастности чему-то прекрасному, а от созерцания человеческой красоты и созидательной энергии, производимой с самозабвением и видимой легкостью. Словно они «пили из Кастальского ключа»[53], а ему посчастливилось любоваться чудом и благодарить за возможность изредка ловить его свежие капли.

Глава 2

Рыба для таланта

Первое выступление «Русских сезонов» в Лондоне состоялось 21 июня 1911 года в театре Covent Garden, членом попечительского совета которого был супруг маркизы Рипон, «началось с участия в коронационных торжествах и прошло блестяще»[54]. Газета The Daily Mail по этому случаю опубликовала лестную заметку[55].

«В тот же год леди Рипон переделала свой бальный зал в Кумбе в прекрасный маленький театр. Бакст оформил его в своих излюбленных тонах – синих[56] и зеленых, он был первым, кто осмелился соединить их на сцене. С тех пор «синий Бакст» вошел в моду и пользовался невероятной популярностью ‹…› Маленький театр использовали и для другой цели – леди Рипон устроила там костюмированный бал ‹…› Небольшая группа с Дягилевым во главе пришла рано, хозяйка еще не спустилась. Сквозь открытую дверь проглядывал мягкий, чуть затуманенный росистый вечер великолепного июля. Белая балюстрада веранды, французские партеры внизу, склоненные ивы в конце аллеи и кусочек неба, потемневший от наступающих сумерек ‹…›

Sur le monde assoupi les heures taciturnesTordent leurs cheveux noirs, pleurant des larmes nocturnes.[57]

Несколько кратких мгновений тишины и покоя в бурном водовороте дней и месяцев; все разрозненные дары рога изобилия жизни собрались в одно несметное богатство»[58].

Несмотря на условную родственность культур, было мало надежды, что чужеземца примут «всерьез до тех пор, пока какой-нибудь заслуживающий доверия поручитель не представит его тебе. Если же представление сделано должным образом, вы не найдете более верной в своих привязанностях страны, чем Англия ‹…› Возможно, у «Русского балета» были шансы добиться успеха только благодаря собственным заслугам. Тысячи людей посмотрели бы его спектакли в варьете, сидя в удобных креслах и наслаждаясь ароматом дорогих сигар. Они донесли бы приятные ощущения до дверей театра и в ожидании собственных автомобилей стали бы делиться своими впечатлениями от Русского балета: «А этот парень со смешной фамилией здорово прыгает, не правда ли? Довольно забавно!..» – и это был бы совершенный предел, потолок, о который бы многие годы, старея и слабея от тщетности, бился бы талант Русского балета».

Поэтому «леди Рипон понимала, что первое выступление должно непременно состояться в «Ковент-Гарден», и ей удалось это организовать».

На самом же деле Рипон видела ситуацию «Русского балета» гораздо шире: талант не может состояться без самоотверженной поддержки ценителей. Далеко не всегда таланту следует всучить удочку и научить ловить рыбу. Зачастую надо рыбу просто дать. Греховно тратить бесценное время избранного на бесплодное сидение с палкой у водоема в тот момент, когда тот обязан творить. Смысл всей его жизни – в рождении шедевра, а не в унылом созерцании дохлого поплавка.

«По доброте душевной она часто становилась слугой того человека, которому оказывала протекцию. Она не только способствовала успеху «Русского балета» в целом», но и находила силы заботиться о личных потребностях тех, кого она приняла всем сердцем.

А сердце маркизы в прямом смысле принадлежало русским. Посол России в Великобритании граф Семен Романович Воронцов, известный своей «англоманией» и покровительством масонам, приходился ей по женской линии прадедом. Эта кровная близость к русским отчасти скрепляла и дружбу Рипон с Юсуповым. К тому же маркиза любила эксцентрических людей, чем Юсупов, неоднократно компрометировавший и свою, и императорскую семью, мог похвастать с лихвою.

«Лондонское общество было в ту пору разделено на несколько кланов»[59]. Юсупов «посещал самый необывательский», где правила бал герцогиня Рэтлендская.

Второй царицей салонов считалась леди Рипон – «…знаменитая красотка времен царствования Эдуарда VII была, несмотря на бремя лет, хороша вне возраста, как настоящая англичанка. Умная и остроумная, она блестяще могла поддержать беседу, предмет которой не знала совершенно. Было в ней и лукавство, но его она скрывала, держась ангелом».

«В отношениях леди Рипон с теми, кого она называла друзьями, всегда присутствовал элемент неожиданности, словно добрая фея, она втайне готовила свои приятные сюрпризы ‹…› леди Рипон, активная и вдохновенная покровительница русского искусства в Лондоне, прекрасно понимала, что для завоевания успеха ‹…› сезонам необходим прочный фундамент, а его может создать только общественное мнение и любовь публики»[60].

Большинство оставалось равнодушным к поискам Дягилева средств на авансы для создания новых балетов, мотивируя отказ главенством собственных вожделений: больше заработать, вложившись в строительство конного завода, купить акции своих и зарубежных предприятий, делая выгодные инвестиции, приобрести автомобиль или перестроить дворец, закатить пышную свадьбу дочери.

И ни один из таковых не разумел, что никакое их дело никому не будет нужно – не будет нужно ни им, ни тем более их детям и внукам, – если помимо этих дел не будет развиваться культура, если продолжит исчезать ее наследие, созидаемое каждым поколением с огромным трудом, нередко ценою жизни.

Обыватели не осознавали непревзойденной важности искусства, потому как воображали, что жизнь заключается в их деятельности, а культура – нечто дополнительное, приятное, но добавочное к основному: хозяйству, заводам, предприятиям, свадьбам, домам и автомобилям. Дивный фон, создаваемый странными праздными людьми. Среди них – за редким исключением – безумные, инвалидные, алкоголики, блаженные, отверженные, нищие, гонимые и преследуемые законом, дуэлянты и самоубийцы…

Ведь если бы хоть на мгновение человек ясно представил всем существом, что, проснувшись завтра, более никогда не услышит потрясающей душу музыки, не увидит ни единой картины, танца, спектакля, не сможет прочесть ни строчки книги, сочиненной искусным сказителем, и что более никогда ничего этого не будет, он, с его умом и душевными потребностями, познал бы гибельность существования среди кучи вещей, не приносящих истинной наполненности, понял бы и убоялся грядущей пустоты, узрел бы золото, превращающееся в черепки.

Искусство, как единственная могущественная форма сублимации воображения, есть межклеточная жидкость, без коей физическая жизнь клетки, а значит, и всего тела, невозможна. Человек не только не сможет жить без плодов культуры, чем является искусство, да и не захочет.

Когда он окажется наедине со всеми своими вещами, его заест тоска, и он начнет создавать что-то сызнова. «А что же другие развлечения?» – скажет иной человек. Прочие занятия разве не могут заменить культуру? На это есть простой ответ. Может ли заменить рука, либо желудок, либо почка все целое тело?

Этот вопрос возникает от непонимания того, что культура не является развлечением, как и не является областью деятельности, дисциплиной, которой занят наряду с конюшней, домом, биржей и свадьбой дочери человек. Она – мицеллярная субстанция, контекст, составляющий все окружающее человека: и мода, и спорт, и образование, и конюшня, и биржа, и дочка с будущим мужем.

Культура – эволюционный костыль. Без него одноногий человек, опираясь на единственную конечность бренного материализма, будет бесконечно падать, покуда не доберется до палки и не соорудит себе новую опору.

Выбирая между бесприютным ребенком и алчущим художником, благотворитель готов выписывать чеки и отсыпать серебро на устройство сироты, руководствуясь естественной, инстинктивной и бессознательной гуманностью. И только единицы поймут, что без творения этого художника выросший в приюте ребенок рискует потерять ориентиры и ожесточиться, но, застыв однажды в темной, беспросветной тоске одиночества перед «Сотворением Адама», он, быть может, страстно заплачет, и прорвется нежданно к его груди свет Спасения, и дотянется перст человека до Создателя.[61]

И все же многие отказывали Дягилеву в поддержке, находясь в траншеях дремучего обывательского сознания. Через его розовый камуфляж кажется розовым черный убогий окоп с бездушными стенами и вечной мерзлотой.

А те, кто видел дальше огней рампы и понимал, что «Русский балет» является маленьким крестиком на канве, где вышивалась бесконечно подпорка стремящейся к удобствам цивилизации всеми теми, кто имел хоть крохотный кусочек мулине и готов был колоть пальцы, и все же вышивать, не испытывал сомнений.

И леди Рипон поняла свое предназначение хранителя. С искренней преданностью, с великой самоотдачей, со знанием каждого рычага влияния на общественное мнение она создавала реноме «Русского балета» в Лондоне.

«Мой дорогой маленький друг, – написала она Карсавиной в день именин своей королевы Александры, – может, вы приколете на плечо этот букетик роз, когда будете вечером танцевать в «Призраке розы», мне кажется, это понравится вашим зрителям…»

На торжественном ужине в честь королевы «леди Рипон, не задумываясь, посадила Нижинского по свою правую руку. Никто и глазом не моргнул, и пиршество развернулось, как настоящий балет»[62].

В течение лондонского сезона 1912 года планировалась интригующая программа, доставлявшая леди Рипон немало забот, да и удовольствий. Ей нравилось жить с наслаждением, которое она черпала в удивительных авантюрах, предложенных ей судьбою в лице Дягилева.

Глава 3

Свадебка

В ночь чаепития на авеню Рапп Мария попросила Романова оплатить поездку в Лондон не только ей, но и Але, объяснив это тем, что «Лондон – не Европа, а ехать на незнакомый остров, знаете ли, приличный человек в одиночестве не должен».

Романов добродушно посмеялся и согласился, и даже с радостью, подчеркнув, что острову в течение сезона так будет безопаснее и спокойнее. Мария бросила в него шаль, и он держал ее на коленях до окончания вечера. Аля, периодически поглядывая на шаль, невпопад гудела своим особенным смехом через нос, а Мария всего этого как бы и не замечала.

И вот настал день, когда счастливые и возбужденные, «дягилевцы» отправились в Лондон. Поездом добрались до северного побережья. Переправившись через Ла-Манш, нареченный британцами Английским каналом, труппа следовала до Лондона снова поездом.

И «по-настоящему английская культура начинала ощущаться при входе в пульмановский вагон, плавно и без остановки доставлявший пассажиров от морской пристани Фолкстон до центрального лондонского вокзала «Виктория».

Измученный морским переходом, а то и морской болезнью, пассажир усаживался не в купе, не на диванчик, а в комфортабельное кресло вагона. Перед каждым пассажиром был уже накрыт маленький столик, на котором дымилась чашка чаю, розовели горячие тосты из какого-то особенно белого и вкусного хлеба с маслом и ягодным джемом всех вкусов и цветов. Поезд не успевал тронуться, как пассажир был уже осведомлен о происходящем на всей земной планете: ему вручалась газета последнего дневного выпуска»[63].

С вокзала до своих отелей часть труппы взяла запряженные лошадьми кэбы, а часть отправилась на английских моторах с шоферами, державшимися одновременно приветливо и с величайшим достоинством.

«Перемена скоростей производилась без шума, не то что во Франции; тысячи машин двигались, держась не правой, а левой стороны, без гудков; толпы людей шли молча. Автобусы при остановках не скрипели тормозами на всю улицу, как на парижских бульварах, и, кажется, даже собаки не лаяли. И это отсутствие городского шума, это движение, регулируемое одними знаками великана-полисмена, производили величественное впечатление. Каменные громады домов тоже казались безмолвными, а люди – безразличными ко всему, что их лично не касалось. Французы из одной уже вежливости спросят вас при встрече о здоровье, а если хорошо с вами знакомы, поинтересуются, с кем вас вчера встретили; между тем как англичане вообще не имеют обыкновения задавать вопросы при встречах.

…В первоклассной гостинице без лишних слов вносится багаж, без скрипа открываются двери, плавно поднимается лифт, и даже ванна наполняется бесшумно…»[64].

Через несколько недель после начала сезона в Лондоне, 15[65] июля, Бронислава Нижинская выходила замуж за Александра Кочетовского – артиста Большого театра.

Броня производила впечатление сильной, цельной натуры, обладавшей ясным умом, при том оставаясь скромной и неискушенной девушкой. Красота в семье Нижинских досталась брату, и в Броне не угадывалось женской прелести. Скорее, чистота, привлекающая порою сильнее красоты. Да и на особом счету родственницы главной звезды «Русского балета» она не состояла – не жила в отелях, где останавливались Дягилев и Нижинский, в то время редко приобретала дорогую одежду. Хотя образ простушки был несколько обманчивым. Броня с пеленок осваивала актерское мастерство, умела быстро перевоплощаться из амбициозной восходящей звезды в «трепетную лань».

До свадьбы с Кочетовским, уже принимая его ухаживания, Броня неожиданно и некстати для себя самой влюбилась в Шаляпина, оказавшего ей знаки внимания, впрочем, платонические, не считая дежурных поцелуев в кулисах. Да и как было в Шаляпина не влюбиться? Возможно, Броня испытала больше, чем романтическую привязанность к красавцу с божественным голосом. Ее молодость и обстоятельства не позволили чувству развиться и остались в сердце не знавшей еще близости с мужчинами Брони яркой вспышкой неземной любви.

Нижинский запретил сестре встречаться с мэтром по той же причине, по какой Марию предостерегал Романов.

Во-первых, Шаляпин с 1898 года был женат на итальянской балерине Иоле Торнаги, подарившей ему шестерых детей. Во-вторых, имея официальный брак, несколько лет жил семьей с весьма колоритной детной вдовою Марией Петцольд. И к 1912 году обзавелся с нею еще двумя дочерями. Между семьями пролегало семьсот верст: Иола томилась в Москве, Мария купалась в любви в Петербурге. А в-третьих, гений нуждался в музах и не пренебрегал вдохновением, правда, обычно безобидным, легким и недолгим, как цветение восточного мака.[66]

И все же забыть Шаляпина Броня не смогла. Болезненно терзалась, прежде чем все же решилась на брак с Кочетовским, проявившим недюжинную настойчивость. Да и совесть мучила. По той же неопытности сочла нежность к Шаляпину изменой Кочетовскому.

Не обладая внешними достоинствами, делающими женщину «лакомой штучкой» для мужчин, после успеха в 1909 году Нижинского Броня обратила на себя их внимание. В первую голову – артистов балета. К 1912 году слава Нижинского и, следовательно, всего предприятия и его танцоров достигла апогея. Не таилось ли в притязаниях Кочетовского расчета? Как в свое время ловкая балерина Мария Горшкова[67] пленила юного Вацлава с прицелом на pas de deux. Однако свадьба Нижинской и Кочетовского была решена.[68]

Как раз за день до венчания Романов прибыл в Лондон. Дягилев пригласил его как личного гостя и в церковь, и далее – в посольство и на частный ужин.

Романов заселился в Savoy, где из компании «Русского балета» остановились только Дягилев, Нижинский и Мария с Алей. Артисты, само собой, решили, что, несмотря на отговорки, Мария была близка с Романовым, иначе как мог тот оплачивать неприличные счета за ее пребывание на гастролях и проживание в одном из самых дорогих отелей Лондона.

Пока Мария принимала ванну, Романов побеседовал с Алей и предупредил, что будет ждать Марию в вестибюле, чтобы ехать в церковь. «Мадам в добром духе», – шепнула Аля торопливо перед его уходом, и Романов заметил, как радостно сияют ее васильковые глаза.

Уже в дверях номера спохватился и извлек из кармана френча гостиничный конверт и протянул Але. Сильно потея, сказал, что вложил немного фунтов стерлингов на каждодневные расходы женщин.