Пена на стекле

Нина подняла первую каплю к стеклу. Та задержалась на краю, дрогнула и упала в чашу, не задев ни земли, ни корней.

За стеклом море продолжало отступать и возвращаться. Теплица больше не пропускала его дыхание куда придётся. Теперь его встречали отдельные чаши, приготовленные руки и растения, которым оставили возможность выбирать.

Глава 3. Сваи уходят глубже

Ночью прилив пришёл раньше, чем его ждали.

Вода поднялась по канавам, перелилась через моховые кочки и подступила к теплицам с северной стороны. Доски настила застонали под её тяжестью. Где-то внизу хрустнула старая опора, и стеклянные стены дрогнули так, что капли тумана посыпались с перекладин.

Нина проснулась от этого звука и сразу поняла: вода добралась до нижних свай.

Она накинула шерстяную куртку, сунула ноги в высокие сапоги и выбежала из дома. На дворе было серо, море не отделялось от неба, а между теплицами уже текла узкая полоса солёной воды. У крайнего настила стоял дядя Матвей. Он держал багор и смотрел под ноги.

— Не подходи к западной стене, — сказал он. — Там доска держится на честном слове.

— А ты почему стоишь на ней?

— У меня слово крепче.

Он сказал это без улыбки. Нина увидела, как вода обтекает его сапоги и уходит под настил. Под теплицей что-то глухо ударило в сваи. Матвей поднял голову к стеклянной крыше.

— Надо разгрузить нижние полки. Если вода войдёт, всё, что стоит на полу, поплывёт.

— Цветок?

— Цветок выше воды.

— Пока.

Матвей посмотрел на неё внимательно. За последние дни он перестал называть растение диковиной и больше не спрашивал, кому его можно показать. Но соглашаться с Ниной во всём ещё не научился.

Они вошли в оранжерею через боковую дверь. Внутри пахло мокрой корой, солью и разогретой землёй. На полках теснились горшки с молодыми побегами. Нина переносила их выше, на деревянные решётки, а Матвей подхватывал тяжёлые кадки и ставил под стены, где настил оставался сухим.

Под стеклянным куполом цветок стоял неподвижно. Его лепестки, вчера ещё белёсые, стали прозрачными по краям. На каждом дрожала тонкая плёнка влаги. Она не стекала вниз, как обычная роса, а медленно втягивалась в поверхность лепестка.

Нина остановилась.

— Не смотри на него, — сказал Матвей. — Смотри, что под ногами.

Пол под ними качнулся.

Снаружи раздался треск. Матвей бросил кадку и выскочил на настил. Нина последовала за ним. Западная дорожка просела на ширину ладони. Один из крайних брусьев разошёлся, и в щель хлынула чёрная вода.

— Держи верёвку, — крикнул Матвей.

У стены лежали берёзовые жерди, отрезки досок и связки коротких свай. Они приготовили их ещё осенью, когда вода впервые стала подходить к теплицам ближе прежнего. Теперь запас казался смешным. Прилив поднимался, и под ним всё вокруг становилось подвижным: земля, мох, глина, даже тяжёлые камни.

Матвей спустился на узкий помост, закреплённый между двумя рядами свай. Нина легла на живот и подала ему жердь.

— Левее! Там пустота!

Он нащупал дно багром. Багор ушёл глубже, чем ожидалось.

— Сваи вымыло, — сказал Матвей. — Снизу уже нечему держать.

— Надо поставить новые.

— Новые тоже уйдут.

— Тогда длиннее.

Матвей посмотрел на неё снизу вверх.

— Вот теперь говоришь как человек, который понял море.

Он вбил первую сваю с трёх ударов. Дерево вошло в воду, потом в вязкую землю, но остановилось слишком рано. Матвей навалился плечом, прижал жердь всем телом. Свая дрогнула и провалилась ещё на ладонь.

Нина держала верёвку, пока он закреплял её вокруг бруса. Вода поднималась. В ней плавали обломки коры, щепки, прошлогодние стебли. Между сваями мелькали серебристые рыбки. Они появлялись здесь каждую весну, но теперь их стало больше, и вода под теплицей казалась не канавой, а частью моря.

Когда первая опора встала, настил перестал качаться. Матвей вытер ладонь о куртку и кивнул на вторую.

— Ещё одну. Потом третью.

— Я спущусь.

— Ты нужна наверху.

— Я ботаник, а не сторож стекла.

— Сегодня разницы нет.

Нина уже собиралась ответить, но из-под оранжереи донёсся тихий влажный звук, похожий на вздох. Она посмотрела вниз, в щель между досками. Там, под корнями теплицы, двигалось что-то белое.

— Матвей, не бей следующую сваю.

— Почему?

— Подожди.

Он остановился. Нина легла на настил и прижалась щекой к холодной доске. Между брусьями виднелась тёмная вода, а ниже, в мутном свете утра, проступали тонкие нити.

Корни цветка.

Они уходили из поднятой кадки через дренажное отверстие, пробивались сквозь щели и тянулись вниз, не к земле, а к местам, где из-под воды поднимались пузырьки. Каждый пузырёк лопался у корня, оставляя на нём блестящую солёную плёнку. Белые нити вздрагивали и медленно поворачивались, будто чувствовали движение воздуха.

Нина задержала дыхание.

— Он вышел из горшка, — сказала она.

Матвей опустился рядом.

— Корень?

— Все корни. Посмотри.

Они тянулись к каждой щели между сваями. Там, где дерево было старым и рассохшимся, корни становились гуще. Там, где вода стояла неподвижно, они не появлялись вовсе.

Нина вспомнила чаши с собранными каплями, серебряную кайму на лепестках, ночной туман, который всегда задерживался у нижних рам. Растение не пило воду из почвы. Оно искало выход морского воздуха.

— Его нельзя пересадить, — сказала она.

Матвей нахмурился.

— Пересадить можно всё, если не жалеть рук.

— Нет. Мы вырвем корни, и оно погибнет.

— Значит, укрепим вокруг.

— Сваями?

— Чем ещё?

Нина посмотрела на западную стену. Вода уже добралась до третьего ряда опор. Если они пробьют дно рядом с корнями, влажный воздух исчезнет или изменит путь. Цветок останется без того, что поддерживало его сто лет.

— Нельзя ставить опоры вслепую, — сказала она. — Надо оставить щели.

Матвей поднялся.

— Теплица не умеет стоять на щелях.

— Тогда придётся научить.

Он посмотрел на неё долго, словно впервые видел не племянницу, которая спорит из-за редких побегов, а человека, от которого теперь зависел весь настил. Потом взял другую жердь и воткнул её не в воду, а в доску, отмечая место.

— Показывай, где корни.

Нина достала нож, соскребла с края бруса мокрую соль и провела ею линию. Они начали размечать опоры вокруг невидимой сети, оставляя узкие проходы для воздуха. Работа стала медленнее и труднее. Каждая новая свая требовала измерения, каждое движение — осторожности.

К полудню вода поднялась ещё на ладонь. Западный ряд удалось удержать, но настил просел у входа. Матвей связал две балки, Нина закрепила между ними поперечины. Теперь они не могли просто уйти из теплицы и закрыть дверь. Дом, грядки и цветок оказались соединены одной хрупкой конструкцией.

Матвей выпрямился, тяжело дыша.

— Придётся сказать Савелию, — произнёс он.

— О цветке?

— О сваях. О том, что теперь нельзя расширять нижние грядки. И о том, что часть урожая придётся убрать.

Нина провела пальцами по мокрой доске.

— Он не согласится.

— Тогда впервые придётся ему не соглашаться.

Под настилом снова прошёл влажный вздох. Корни дрогнули, нашли новую щель и потянулись к ней.

Нина посмотрела на белые нити и поняла: с этого утра цветок больше не был тайной оранжереи. Он стал причиной, по которой им придётся менять саму теплицу. А вместе с ней — порядок работы, распределение воды и право решать, какие растения имеют место под стеклом.

За стенами прилив не отступал. Сваи уходили глубже, и Нина впервые ясно почувствовала: теперь удерживать нужно было не только теплицу.

К вечеру прилив всё-таки отступил, но вода не ушла. Она осталась в чёрных углублениях между кочками, в ямах под настилами, в узких проходах, где раньше росла осока. Теплица теперь стояла не над землёй, а над медленно движущейся водой. Доски высохнуть не успели и блестели, словно их покрыли лаком.

Матвей ушёл к западной стене проверить связанные балки. Нина осталась у раскрытого настила. Она не могла отвести глаз от корней.

Белые нити уже не тянулись прежней сетью. Там, где они встретили свежую щель, корешки развернулись и опустились в неё тонкими усиками. На глубине, куда проникал серый свет, корни шевелились сами по себе. Они не искали опоры. Они ловили движение воздуха.

Нина легла на живот и приложила ладонь к доске. Под ней проходила слабая дрожь.

— Ты там? — спросил Матвей.

— Здесь.

— Тогда не лежи близко к краю.

— Край уже везде.

Он подошёл и поставил рядом с ней деревянный клин.

— Надо закрыть настил до темноты.

— Если закроем, воздух перестанет подниматься.

— А если оставим, провалится пол.

Нина поднялась. На её ладони осталась соль.

— Снять нужно не весь настил, а отдельные доски. Сделать дыхательные окна.

Матвей усмехнулся без веселья.

— У теплицы были окна в стенах. Теперь ты хочешь устроить окна в полу.

— Растение само показало, где они должны быть.

— Растение не знает, что зимой вода замерзает.

— Зато оно знает, без чего не проживёт.

Матвей посмотрел вниз, на белые корни, и долго молчал. Потом взял топор, но не поднял его.

— Позовём Савелия.

Савелий пришёл с северной грядки, где вместе с работниками перебирал ящики. На сапогах у него висели комья тёмного мха. Он остановился у пролома и сначала взглянул на воду, потом на Матвея.

— Сколько потеряли?

— Пока ничего, — ответил Матвей.

— Пока ничего — это не ответ.

Нина встала между ними.

— Нижний ряд придётся разобрать. Не на день. Насовсем.

— Нижний ряд кормит теплицу, — сказал Савелий.

— И губит цветок.

— Один цветок не прокормит семью.

— А если он показывает, почему погибают остальные?

Савелий нахмурился. За стеклом серый туман сгущался над канавами. Он протекал под теплицу, касался свай и медленно поднимался сквозь щели. На каждую доску оседали мелкие капли.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Убрать три грядки у западной стены. Оставить под ними открытое пространство. Снять часть земли до песка и закрепить края, чтобы вода не размывала опоры. Тогда влажный воздух будет проходить вверх, а корни не придётся трогать.

— Три грядки — это половина ранней зелени.

— Да.

— И кто будет объяснять покупателям, почему мы отдаём место пустоте?

Нина посмотрела на него.

— Никто. Мы объясним, почему наши растения ещё живы.

Савелий резко повернулся к стеклу. Снаружи показался широкий силуэт баржи, медленно двигавшейся за полосой камыша. От её тяжёлого хода вода в канаве вздрогнула и пошла обратной волной. Под теплицей застонали балки.

Одна из западных свай качнулась.

Матвей бросился к подпорке, но доска ушла вниз. Он успел схватиться за поперечину. Савелий рванул его за плечо. Вместе они вытащили Матвея на настил, а под ногами раскрылась длинная чёрная щель.

Из неё поднялся туман.

Он не растекался по полу, как прежде. Струя шла прямо к цветку, обвивала его стебель, и бледный венчик медленно раскрылся. На лепестках вспыхнули соляные точки. Цветок впервые показал сердцевину: там, где Нина ждала пыльцу, лежала прозрачная влага, собранная из морского воздуха.

Савелий замер.

— Он цветёт оттуда, — сказал Матвей.

Нина кивнула.

— Под землёй есть старый ход воды. Теплица стоит над ним.

— А порт? — спросил Савелий.

Нина посмотрела на баржу. Её движение взбаламутило канаву, но вместе с мутью в щель поднялся свежий влажный воздух.

— Порт меняет прилив. Он не забрал туман целиком. Он прижал его к земле.

Савелий опустился на корточки и коснулся доски. Вода выступила между пальцами.

— Значит, если мы закроем всё плотнее, растения будут исчезать быстрее.

— Да.

Он долго смотрел на три грядки, где уже наливались стебли раннего щавеля и солёной капусты. Потом встал.

— Убираем западный ряд.

Матвей повернулся к нему.

— Сразу?

— Пока вода не решила за нас.

— Заказ уйдёт.

— Пусть уйдёт.

Это было сказано тихо, но в теплице стало непривычно пусто, словно вместе с решением освободилось место для нового воздуха. Савелий позвал работников. Они начали переносить ящики, осторожно вынимая растения с комьями земли. Нина заметила, что некоторые корни уже потемнели. У них не было времени ждать.

Матвей снял первую доску. Под ней открылась влажная глубина. Вторая доска поддалась тяжелее, третья была приросшей к старой балке. Он работал медленно, проверяя каждое крепление. Нина направляла его, отмечая места, где корни подходили ближе всего.

К полуночи западный ряд исчез. Вместо него осталась деревянная решётка, под которой двигалась вода. От неё поднимался холод, но воздух в теплице стал легче. Туман больше не задерживался у стен. Он входил снизу, проходил между корнями и уходил к стеклу.

Цветок стоял неподвижно. Его стебель был тонким, почти хрупким, но корни под решёткой расправлялись, как пальцы человека, проснувшегося после долгой боли.

Савелий принёс Нине пустой ящик.

— Для чего он?

— Для чего-нибудь, что можно сохранить.

— Тогда положи туда семена из нижнего ряда. Все, какие найдёшь.

Она посмотрела на него.

— Даже те, что раньше не брали в работу?

— Особенно их.

Матвей, сидевший у новой опоры, поднял голову.

— А если не взойдут?

Савелий провёл рукой по мокрому брусу.

— Значит, будем ждать дольше.

Нина собрала семена, смешанные с песком и солью. Руки у неё дрожали от усталости, но внутри впервые за весь день стало спокойно. Теплица больше не пыталась удержать прежнюю форму. Она уступила воде часть пола, оставив себе возможность стоять.

За стеклом баржа прошла дальше. Волна ударила в сваи, но они выдержали. Воздух поднялся из глубины и коснулся цветка.

Нина закрыла ящик и поняла: теперь они сохраняли растение не в прежнем месте. Они сохраняли путь, которым море входило к нему.

К полудню вода отступила, но настил не перестал покачиваться. Под ногами ходила глухая зыбь: то приподнимала доски, то отпускала их, и каждая щель отзывалась влажным щелчком.

Матвей уложил на плечо новый брус и двинулся вдоль теплицы. Нина шла следом, придерживая связку коротких клиньев. Они уже заменили две подпорки, укрепили северный край и теперь добрались до места, где старая опора просела особенно сильно.

— Не наступай на край, — сказал Матвей. — Там земля ушла.

Он протянул брус к балке. Нина поставила клин, но тот сразу выскользнул из мокрой щели и упал вниз. Удар о воду донёсся не сразу. Сначала они услышали, как дерево скользит вдоль чего-то твёрдого, потом раздался короткий глухой стук.

Матвей замер.

— Глубже, чем вчера.

— Или вода вымыла под ним карман.

— Карман не отзывается так.

Он снял с пояса верёвку, обвязал вокруг запястья и опустился на колено. Нина придержала его за ремень, пока он наклонялся к проёму между досками. Внизу вода была чёрной от торфа. Матвей нащупал брусом дно, но не достал.

— Там старая опора? — спросила Нина.

— Там ещё одна свая. Не наша. Сама не знаю, чья. Ушла под теплицу до меня.

Он провёл пальцами по мокрому краю доски, будто пытался вспомнить не словами, а на ощупь. Потом кивнул Нине:

— Сними две верхние. Только не тяни резко.

Доски поддались с хрустом. Между ними открылась узкая щель, из которой тянуло морем. Не холодом воды, а тёплым, сырым дыханием, пахнувшим солью, водорослями и чем-то горьким, как раздавленный стебель.

Нина посмотрела в глубину.

Белёсые нити обвивали нижнюю часть старой сваи. Они уходили от корневого кома цветка, проходили сквозь щели между камнями и терялись в темноте. На одной нити дрожала капля. Она не падала: держалась, будто корень удерживал её одним тонким волоском.

— Вот почему нельзя было пересадить, — прошептала Нина.

Матвей выпрямился не сразу. Его лицо стало неподвижным.

— Ты ведь пробовала?

— Когда цветок только появился. Корни были короткие. Я думала, они держатся за торф.

Она наклонилась ниже. Под настилом нити шевелились, хотя воды почти не было. От их движения туман собирался у самой щели и поднимался в теплицу тонкими струйками. Цветок наверху ответил едва заметным раскрытием лепестков.

Матвей положил ладонь на брус.

— Значит, укреплять нужно вокруг.

— Если забить сваю прямо здесь, мы перережем корни.

— А если не укрепить, вода унесёт весь край.

Нина взглянула на настил. Между балками уже виднелась слабая дуга. Следующий сильный прилив мог вывернуть её вместе с грядкой.

— Поставим опоры снаружи, — сказала она. — К самой теплице не прижмём. Оставим просвет для воздуха.

Матвей хмыкнул.

— Просвет для воздуха. Хорошо звучит. А как ты его удержишь?

— Не удержу. Только не загорожу.

Он посмотрел на неё, потом на чёрную воду.

— Это не одно и то же.

— Для корней — похоже.

Они принесли два бруса с дальнего края, где стояли пустые ящики. Матвей упёр их под углом в несущую балку, а Нина закрепила верхние концы железными скобами. Древесина скрипела, мокрые верёвки резали ладони. Когда первый брус встал, настил перестал ходить под ногами. Второй пришлось поставить дальше, за пределом видимых корней.

Нина следила за щелью. Воздух из неё стал подниматься ровнее. Белые нити чуть натянулись, но не оборвались.

Работа заняла весь день. К вечеру Матвей опустился на ступеньку, тяжело дыша. На его рукаве темнело пятно крови: железная скоба распорола кожу.

Нина принесла чистую тряпицу и обмотала ему руку.

— Дай мне завтра самой проверить дальнюю сторону.

— Завтра там будет вода.

— Тогда до прилива.

— Ты не спускалась под теплицу одна.

— Сегодня спустилась бы, если бы могла.

Матвей улыбнулся уголком рта, но тут же поморщился от боли.

— Плохо, когда человек становится смелым после того, как ему запретили.

— Я не стала смелой. Я просто поняла, что цветок не вынести, а дом без него не удержать.

Матвей посмотрел на грядки. Западный ряд пустовал; на его месте темнела решётка, под которой снова набиралась вода. Остальные растения стояли теснее, чем прежде. Одни уже потеряли листья, другие тянулись к открытым щелям у пола.

— Завтра снимем ещё одну секцию, — сказал он. — У северной стены. Там доски всё равно сгнили.

— Савелий согласится?

— Не знаю. Но теперь это не вопрос согласия. Если оставить как было, теплица решит за нас.

Они помолчали. Вдали гудел порт, и звук проходил над водой тяжёлой ровной полосой. Нина заметила, что туман не ушёл к нему, как прежде. Он задерживался между сваями, поднимался по новым просветам и оседал на стекле.

На цветке раскрылись два лепестка. Их края были прозрачными, словно морская вода истончила их до самой прожилки.

Нина не почувствовала торжества. Напротив, теперь стало яснее, сколько места занимала эта жизнь и как мало из него принадлежало людям. Чтобы цветок продолжал дышать, им придётся переделать теплицу, пожертвовать сухим настилом и отказаться от привычки закрывать каждую щель.

Матвей поднялся и проверил новую подпорку.

— Держится.

— Пока.

— Пока и строят.

Он сказал это без утешения, как говорят о доске, которая выдержит вес, если не потребовать от неё невозможного.

Нина коснулась ладонью стекла. Внутри теплицы пахло влажной солью. Под полом корни продолжали тянуться к морю, не выбирая земли, в которой их можно было бы оставить навсегда. А снаружи, под настилом, вода терпеливо искала следующую слабую опору.

К полудню вода отступила, но настил не высох. Между досками проступали тёмные полосы, и по ним можно было понять, где под теплицей ещё держится прилив. Матвей велел Нине не наступать на крайние секции. Сам он пошёл вдоль северной стены, проверяя подпорки коротким ломом.

— Здесь больше не укрепить, — сказал он, остановившись у пустого ряда. — Сваи сгнили до сердцевины.

Нина посмотрела вниз. Через щель между досками поднимался морской воздух. Он был тёплым и густым, словно туман задержался под теплицей на всю ночь. Белые корни цветка вытянулись к нему из раскрытого пола. Они обвивали старые гвозди, уходили в темноту, и ни один не касался земли.

— Если поставим новые сваи там же, прижмём корни, — сказала она.

Матвей опустил лом.

— А если не поставим, уйдёт весь северный угол.

Из дома донёсся голос Савелия. Он звал их к столу, но Нина не ответила. Она видела, как вода шевельнулась под настилом, и вместе с ней дрогнула одна из корневых нитей. Та тянулась вдоль балки к соседнему пролёту, где пол оставался целым.

— Мы всё время пытаемся удержать теплицу на старом месте, — сказала Нина. — А ей уже некуда держаться.

Матвей хмыкнул.

— Теплица не ходит.

— Зато вода ходит. И корни тоже.

Он посмотрел на цветок. На его стебле качнулся новый бутон, ещё тугой и зелёный. Нина поняла: если закрыть щель и поднять пол, растение лишится того воздуха, ради которого проросло. Если оставить всё как есть, вода заберёт грядку и потянет за собой стену.

За последние недели они привыкли считать пустую землю потерей. Теперь пустой ряд был единственным местом, которое можно было отдать морю, не отнимая у цветка его дыхание.

— Снимем северную секцию целиком, — сказала она. — Не укреплять. Убрать.

— Тогда прохода не будет.

— Сделаем другой с востока. По сухому пролёту.

— А ящики?

Нина посмотрела на тесные ряды. В них стояли солеустойчивые растения, которые семья выращивала на продажу. Некоторые уже ослабли от тесноты; другие переживали переезд хуже, чем холод. Они не могли сохранить всё, но впервые ей не хотелось делать вид, будто могли.

— Оставим только те, что выдержат перенос. Остальные раздадим соседям, пока они ещё живы.

Матвей молчал. Потом вытер ладонь о фартук и кивнул.

Савелий пришёл с верёвкой и увидел, что они уже отмерили границу будущего проёма.

— Вы собрались разобрать стену?

— Только нижнюю секцию, — ответила Нина.

— Там стоят две хорошие кадки.

— Их можно перенести.

— А если не примутся?

— Тогда мы не будем делать вид, что они примутся.

Савелий сжал верёвку. Он привык рассчитывать посадки по числу заказов и свободных ящиков. Уменьшить теплицу для него значило потерять работу, которую нельзя вернуть следующей весной. Но он перевёл взгляд на цветок и заметил корни под полом.

— Значит, новый ряд не сажаем, — сказал он. — И освободим западную сторону.

Это было не согласие на время. Он сам назвал то, что придётся оставить.

Работали до темноты. Они вынесли кадки, сняли нижние рамы, затем по одной подняли доски, стараясь не задеть белые нити. Матвей перерезал сгнившую подпорку и удержал край настила плечом, пока Нина освобождала последнюю скобу. Когда секция подалась, теплица вздохнула: воздух прошёл снизу вверх, прошуршал по листьям и запотел на стекле.

Цветок наклонился к открытому проёму.

Нина замерла. Ей показалось, что сейчас он вырвет из пола собственные корни. Но нити лишь расправились, одна за другой, и легли вдоль балки, будто нашли более широкий путь. Бутон раскрылся. В его чаше не было пыльцы: там собрались мелкие капли тумана, прозрачные и солёные.

Савелий поставил на край настила две широкие доски, оставив между ними промежуток.

— Проход будет здесь. Кадки перенесём к восточной стене. Только не все сразу.

Матвей посмотрел на него с удивлением.

— Сам решил?

— Сам. Заказы подождут. Если некому будет выращивать, заказывать станет нечего.

Нина хотела ответить, но слова застряли в горле. Она присела у открытого проёма и подставила под корни чистую чашу. Туда упала первая капля. За ней вторая. Не с крыши, а снизу, из поднявшегося воздуха.

— Значит, вода тоже войдёт в работу, — сказал Матвей.

— Не вода, — поправила Нина. — Её дыхание.

Он пожал плечами, принимая разницу как принимает мастерство, которое нельзя измерить линейкой, но можно проверить ладонью.

Наутро они не стали закрывать проём. Савелий перенёс первые кадки к восточной стене и оставил северный проход свободным. Матвей проверил оставшиеся сваи, заменил две и пометил третью, чтобы вернуться к ней перед следующим приливом. Нина записала, какие растения выдержали перемену, а какие нуждались в отдельном месте. Записи были короткими: влажность, соль, движение воздуха, срок цветения. Ни одного старого правила она не перенесла туда без проверки.

За неделю теплица изменилась сильнее, чем за все предыдущие годы. В ней стало меньше грядок и больше промежутков. Кадки не стояли ровными рядами; между ними оставили путь для тумана. Семена редких растений разложили по маленьким лоткам и передали тем, кто жил вдоль берега. Не для продажи — чтобы у каждого было несколько ростков и ни один дом не зависел от единственного цветка.