Пена на стекле

Она поставила лотки на стол, достала тонкую стеклянную пипетку и принялась собирать туман. Капли набирались медленно. Нина дышала неглубоко, чтобы не смешать морскую влагу с тёплым воздухом оранжереи. Под пальцами стекло становилось скользким. В лотке уже собралась прозрачная полоска, пахнущая водорослями, мокрым камнем и далёким снегом.

Дверь за её спиной открылась.

— Ты опять пришла до меня, — сказал Савелий.

Он держал под мышкой связку молодых кустов ивовой капусты. На его сапогах блестела чёрная жижа с берега.

— Сегодня мне было нужно раньше, — ответила Нина.

Савелий поставил кусты на лавку и посмотрел на растение.

— Оно стало больше.

— Оно готовится раскрыться.

— А если не надо?

Нина не сразу подняла глаза.

— Тогда зачем оно здесь проснулось?

Савелий усмехнулся, но без насмешки. Он был старше её на семь лет и с детства умел определять состояние грядки по звуку воды в трубах. Нина различала состав почвы, считала солёность, записывала сроки цветения, а он знал, какую заслонку повернуть, когда ветер менялся над заливом. В семье их умения обычно ставили рядом, но сегодня Савелий смотрел на редкое растение так, словно оно было не цветком, а новой непредсказуемой работой.

Нина набрала туман в пипетку. На конце стекла повисла круглая капля.

— Отойди немного.

— Я не мешаю.

— Пока нет.

Она подняла руку и опрыскала растение. Туман лёг на листья тончайшей сеткой. Несколько капель задержались у основания бутона. Нина ждала, не дыша.

Сначала ничего не произошло. Затем стебель тихо выгнулся, как будто его потянули снизу. Лепестки дрогнули. Один за другим они разошлись, и оранжерея наполнилась запахом холодного моря. Не резким запахом соли, не прелой тиной — чем-то чистым и глубоким, от чего в памяти возникали камни, обкатанные водой, и дыхание человека, стоящего в тумане.

Савелий отступил.

— Вот оно, — сказал он.

Внутри цветка не было пыльников. Там вращалась маленькая воронка, собиравшая влагу из воздуха. Каждая капля скользила по лепестку к центру и исчезала, словно цветок пил не воду, а само расстояние между морем и стеклом.

Но в это же мгновение по соседней грядке пробежал белый блеск.

Нина повернулась. На листьях солёной морошки выступили кристаллы. Сначала на краях, потом вдоль жилок. Земля под кустами покрывалась тонкой коркой. На дальних грядках белели стебли приморской кислицы, морского лука и низкой травы, которую в семье называли терпушкой. Соляная плёнка расползалась по влажным дорожкам, поднималась к корням.

— Перекрой воду! — крикнула Нина.

Савелий уже бежал к главной трубе. Он сорвал крышку с короба, нащупал заслонку и повернул её обеими руками. Внутри что-то глухо ударило. Вода в тонких каналах ещё некоторое время шла по инерции, била в стенки, переливалась через края.

— Не держит! — крикнул он.

Нина схватила деревянную лопатку и стала отводить поток от грядок. Солёная вода стекала в продольную канаву, но корка уже схватилась на поверхности. Под ней почва темнела и сжималась. Один росток кислицы согнулся, будто его придавили пальцем.

Савелий вернулся, весь в брызгах.

— Это из-за него?

Нина посмотрела на цветок. Воронка внутри раскрытого бутона вращалась быстрее. Туман над растением сгущался, собирался вокруг стеклянного колпака, которого ещё не было. Воздух в центральном отсеке стал плотным, насыщенным. Вода из общей системы шла к цветку и возвращалась в каналы уже другой: белёсой, едкой, с острым запахом моря.

— Он вытягивает соль из тумана, — сказала Нина. — И отдаёт её обратно в увлажнение.

— Тогда выключи его.

Она подошла к растению, но остановилась. Цветок раскрылся полностью. В его сердцевине дрожала новая капля, крупнее всех собранных утром. На поверхности капли проступали крошечные серебристые точки.

— Если я его сейчас закрою, мы не узнаем, что ему нужно.

— А если не закроешь, узнавать будет нечему. Посмотри на кислицу.

Нина увидела, как белая корка добралась до края центральной грядки. За ней росли молодые побеги, посаженные весной после того, как прежние заросли у берега исчезли. Их было мало. Каждая лунка занимала место, которое годами берегли от сильной воды и портового стока.

Савелий положил ладонь на трубу.

— Общую систему придётся остановить. До вечера всё здесь станет мёртвым.

— Не всю.

Нина оглядела оранжерею. Под настилом гудела вода. Вдоль стен проходили деревянные желоба, связывавшие все грядки в одну сеть. Так выращивали растения их семья и те, кто жил на побережье: туман входил через верхние щели, оседал на стекле, стекал в лотки, а потом возвращался к корням. Система была простой, как дыхание, и такой же общей для всех.

Нина взяла нож.

— Что ты делаешь? — спросил Савелий.

— Отделяю его от остальных.

Она перерезала мягкую прокладку на соединении центрального желоба. Вода хлынула на настил. Савелий выругался и бросился зажимать поток ладонью, но Нина уже подсовывала под трубу пустой лоток.

— Дай мне вторую заслонку.

— Если разъединим, обратно не соберём.

— Значит, сегодня не соберём.

Он смотрел на неё несколько мгновений, потом молча полез под настил. Доски заскрипели. Нина придерживала трубу, пока он отвинчивал крепления. Вода плескалась у её сапог, белая корка ломалась под подошвами.

Когда соединение наконец разошлось, цветок вздрогнул. Туман вокруг него сжался в прозрачный купол. Общие грядки перестали получать солёную влагу, и по каналам снова пошла чистая вода из накопительной бочки.

Но редкое растение осталось без питания.

Его лепестки начали медленно темнеть.

Лепестки потемнели не сразу. Сначала по их краям прошла тонкая сизая тень, потом цветок словно стал тяжелее и опустил головку к стеклянной чаше, где ещё дрожали остатки собранного тумана.

— Он не может питаться одной водой, — сказала Нина.

Савелий вылез из-под настила, вытирая руки о колени.

— А чем он может питаться после того, как ты отрезала ему весь сад?

— Туманом. Но не тем, что приходит к общему желобу.

Она подняла лоток. На его дне лежала прозрачная плёнка, а по краям выступали крупинки соли. Нина поднесла их к языку и тут же поморщилась. Соль была горькой, почти лекарственной.

— Ему нужна первая вода, — сказала она. — Та, что ещё не коснулась корней и не прошла по дереву.

— Все растения получают одну и ту же воду.

— Получали.

Нина посмотрела на разошедшееся соединение. Между двумя концами желоба теперь зиял промежуток, узкий, но достаточный, чтобы вода падала вниз. Редкое растение стояло на отдельном островке, окружённое мелкой лужей. Над ним колыхался прозрачный купол тумана, однако купол таял. Стекло над цветком начало светлеть, и утреннее небо проступало сквозь него холодным пятном.

Савелий глянул на грядки. На листьях кислицы уже не блестела белая корка. Чистая вода достигала дальнего края, и молодые побеги распрямлялись.

— Если вернуть поток, мы потеряем посевы.

— Если оставить всё как есть, потеряем цветок.

— Одного цветка нам не хватит, чтобы пережить порт.

Нина услышала в его голосе не злость, а усталость. За последнюю зиму он продал три старые рамы, чтобы починить нижние опоры. Весной сам таскал торф с дальнего берега. Теперь его ладони были рассечены щепами, а на рукаве засохла белая вода. Для Савелия оранжерея была не местом, где хранили редкости. Она была работой, от которой зависели люди.

Нина поставила лоток на настил.

— Тогда будем спасать не цветок, а его способ жить.

Она сняла с верхней рамы узкую медную трубку, по которой прежде отводили лишнюю влагу в бочку. Трубка давно не использовалась, но внутри сохранился чистый налёт, без ржавчины. Нина провела её от стекла к отдельной чаше под растением.

— Это не выдержит давления, — сказал Савелий.

— Давления здесь почти нет. Нам нужна капля за каплей.

— А если туман не пойдёт?

— Пойдёт, если стекло будет холоднее воздуха.

Савелий посмотрел на неё.

— Значит, придётся открыть северную стену.

— Только верхнюю створку.

— Тогда в оранжерею войдёт ветер.

— Пусть войдёт. Он принесёт то, чего не принесёт бочка.

Савелий долго не отвечал. Потом взял шест и поддел защёлку. Верхняя створка отворилась с сухим стуком. Внутрь хлынул влажный воздух. Он был холодным, пах водорослями, глиной и далёким дымом с пристани. Листья на грядках дрогнули. Туман ворвался тонкой струёй и распластался под потолком.

Цветок поднял головку.

Нина подставила ладонь к медной трубке. Первая капля упала ей на кожу. Она была почти невесомой, но сразу оставила белый след.

— Не в чашу, — сказал Савелий. — Там уже соль.

Нина быстро взяла чистую глиняную миску и подвела её под трубку. Капли начали падать одна за другой. Савелий держал створку шестом, не давая ветру распахнуть её шире.

Из центральной грядки донёсся тихий хруст. Соляная корка лопнула, и из неё показался тонкий зелёный стебель. Нина повернула голову. Ещё один. Ещё.

— Посмотри, — сказала она.

— Я вижу.

— Они не погибли.

— Пока нет.

В этом «пока» было больше правды, чем в любом обещании. Новый порт менял воду, ветер и почву. Растения, которые прежде держались за берег, теперь исчезали одно за другим. Их нельзя было вернуть прежним уходом. Нужны были другие грядки, другие расстояния между корнями, другая мера соли.

Цветок над миской раскрылся шире. В его сердцевине появилась тёмная полость, и из неё вышел тонкий запах — не морской и не цветочный, а похожий на запах мокрого камня после отлива.

Нина осторожно зачерпнула одну каплю пальцем и коснулась нижнего лепестка.

Сизая тень отступила.

— Он принимает её, — сказала она.

Савелий опустил шест.

— Сколько такой воды ему понадобится?

— Меньше, чем общей. Но собирать её придётся постоянно.

— Значит, один человек будет стоять у окна и ловить туман?

— Нет. Мы переделаем верхние рамы. Разведём воду по отдельным чашам. Для этого растения — первая капля, для остальных — то, что останется после неё.

— А когда тумана не будет?

Нина посмотрела на цветок. На его лепестках проступали серебристые точки, похожие на россыпь мелких зёрен.

— Тогда оно будет ждать. Но не в общей системе.

Савелий присел у разошедшегося желоба. Провёл пальцем по белому налёту, растёр его между подушечками.

— Ты понимаешь, что после этого вся теплица станет другой?

— Она уже стала другой.

— А старые правила?

— Старые правила привели нас к солёной корке.

Он поднялся. Вода под настилом толкнула сваи, и вся оранжерея качнулась. С потолка посыпались капли. Одна упала на ладонь Савелия, другая — на деревянный край миски. Третья коснулась лепестка.

Савелий подставил плечо под створку и прикрыл её ровно настолько, чтобы ветер ослаб.

— Где взять ещё медь?

— С нижнего водосброса.

— Он держит всю западную грядку.

— Теперь западной грядке нужна чистая вода. А цветку нужна своя.

Савелий усмехнулся без веселья.

— Ты уже делишь весь сад.

— Я его распределяю.

— Раньше этим занимался отец.

— Раньше берег был другим.

Он отвернулся к двери. Нина ожидала, что он выйдет один, оставив её рядом с растением и его медленным дыханием. Но Савелий взял с полки моток льняного шнура и вернулся.

— Привяжем трубку к раме, — сказал он. — До обеда сделаем ещё две.

Нина посмотрела на него.

— Для чего?

— Для тех, кто ещё не исчез. Если вода портится по дороге, надо перестать вести её одной дорогой.

Они работали молча. Савелий закреплял шнур, Нина выравнивала медную трубку, подставляла миски и отмечала на краях глиняных чаш уровень капель. В общей системе чистая вода продолжала идти к грядкам. Отдельная линия собирала туман для цветка. Между ними оставался зазор, через который уже нельзя было случайно вернуть солёную влагу.

К полудню над центральной грядкой выросли три прозрачные струйки. Они соединялись под рамой, расходились к чашам и тихо звенели при каждом порыве ветра.

Цветок больше не темнел.

Нина присела рядом с ним и увидела: на одном из нижних лепестков лежала крупинка соли, но не белая и не мутная. Она была прозрачной, как крошечный кусочек льда. Внутри неё двигалась живая точка.

За стенами оранжереи гудел порт. Под сваями поднималась вода. А в теплице, где прежде всё питалось из одного русла, появились две разные дороги.

Савелий закрыл створку и закрепил её.

— Сегодня вечером придут за рассадой, — сказал он. — Что им отдавать?

Нина посмотрела на молодые побеги, очистившие листья от корки.

— Не всё, что просят.

— А что тогда?

— То, что сможет выжить у них.

Он кивнул. Впервые за утро не споря.

На стекле снова собрались капли. Первая скользнула вниз, миновала общий лоток и свернула в медную трубку. Вторая упала на лист кислицы. Третья остановилась над цветком.

Нина подставила чашу. И пока вода набиралась, редкое растение раскрывало лепестки, будто училось дышать в новом, разделённом саду.

К вечеру ветер переменился. Он пришёл со стороны порта, тяжёлый, с привкусом железа и мокрого камня, и стал бить в западную стену оранжереи. Стёкла задребезжали в рамах. Над болотом поднялась низкая мутная мгла, но к теплицам она подошла не ровным облаком, а рваными полосами, будто её разрывали невидимые зубья.

Нина первой заметила, что капли на стекле изменились.

Они стали крупнее и темнее. На поверхности каждой выступал сероватый ободок. В лотках, куда стекала вода, быстро появлялся осадок.

— Закрывай верхние створки, — сказала она.

Савелий уже стоял на лестнице. Он потянул за деревянный рычаг, но створка не поддалась. Ветер вжал её в раму.

— Заклинило.

Нина поднялась следом. Вместе они налегли на рычаг. Дерево треснуло, створка дёрнулась и распахнулась на ладонь. Внутрь хлынул холодный воздух, пахнущий водорослями и угольной пылью.

На листьях западной грядки сразу проступил влажный блеск.

— Этого хватит, — сказала Нина.

— Для чего?

— Для новой корки.

Она спустилась и подбежала к распределительному желобу. Вода из общего лотка уже двигалась быстрее обычного. Ветер загонял туман в верхние рамы, тот оседал на стекле и стекал вниз, смешиваясь с чистой влагой. Раньше вся система принимала такой поток за удачу. Теперь Нина видела в нём опасность.

Она схватила деревянную заслонку и опустила её. Желоб дёрнулся, вода перелилась через край и хлынула на пол.

— Подними боковую трубу! — крикнула она.

Савелий бросился к западной стене. Там, где недавно проходила одна общая линия, теперь тянулись две тонкие трубки. Одна вела к редкому растению, другая — к грядкам. Разделение ещё не стало привычным, и на перекрёстке остался старый медный хомут.

Савелий попытался повернуть его, но пальцы соскользнули.

— Он не закрывается!

Нина опустилась в воду по щиколотку. Под настилом шевелилась чёрная вода, ударяя в сваи. Она нащупала край хомута и почувствовала, как металл режет кожу.

— Не крути. Держи трубу.

— Она лопнет.

— Пусть лопнет здесь.

Он прижал трубу коленом. Нина вытащила из кармана нож, поддела ржавый ободок и срезала льняную прокладку. Хомут разошёлся. Из щели ударила струя, брызги посыпались на доски, но вода перестала идти к западной грядке.

В ту же минуту на стекле над цветком собралась крупная капля. Она медленно поползла по жилке, миновала общий лоток и свернула в отдельную трубку. В чаше под ней вода была прозрачной.

Нина задержала дыхание.

Цветок дрогнул. Один лепесток поднялся, затем другой. Внутри раскрывающегося венчика темнела влажная впадина, похожая на маленькое устье. Туда стекала каждая капля, и растение принимало её не сразу: сначала удерживало на краях, будто пробовало на вкус, потом втягивало тонкой дрожью.

Савелий посмотрел на западную грядку. На листьях уже выступали белые точки.

— Придётся смывать.

— Чистой водой.

— Её мало.

— Тогда выбирай, что спасать.

Он резко повернулся к ней.

— Ты говоришь так, будто это твой сад.

— Нет. Я говорю так, будто он не может спасти всё сразу.

Савелий сжал мокрые ладони. За стеной гудел порт, и его гул проходил по воде, по сваям, по деревянным полкам с горшками. Несколько молодых стеблей качнулись в унисон, хотя ветра внутри уже не было.

— Западную грядку отрежем, — сказал он. — Там меньше всего всходов.

— Там редкая кислица.

— Кислица выдержит.

— Уже нет.

Он помолчал, затем поднял заслонку над соседним желобом. Чистая вода пошла к западной грядке тонкой струёй. Нина взяла полотняную ткань и стала протирать листья один за другим. Соль оставалась на ткани мелкой серой пылью. Под ней зелень казалась почти синей.

Работа затянулась до темноты. Савелий перенёс чаши под отдельную линию, укрепил новую трубку на треснувшей раме, а Нина смешивала остатки чистой воды с талой влагой из подвала. Прежний порядок рушился тихо: не было ни громкого обвала, ни единого мгновения, когда можно было бы сказать, что всё изменилось. Просто одна грядка больше не получала воду из общего желоба, один стол остался пустым, а у Савелия на ладони появилась глубокая порезанная полоса.

Когда последняя корка сошла с листьев, они оба устали настолько, что перестали спорить.

Нина подняла взгляд к цветку. Он раскрылся полностью.

Венчик был бледным, почти прозрачным, но по каждому лепестку проходили тонкие серебристые жилки. На их концах мерцали капли, и в каждой капле виднелось крошечное солёное зерно. Растение не отталкивало морскую воду. Оно выбирало из неё то, что могло принять, а остальное удерживало снаружи.

Савелий подошёл ближе.

— Значит, ему нужен не туман.

— Ему нужна граница.

— Между чем и чем?

Нина провела пальцем по краю чаши.

— Между морем и почвой. Между общей водой и отдельной. Между тем, что растение берёт, и тем, что оно оставляет.

Он посмотрел на разрезанный хомут.

— А мы эту границу всё время ломали.

— Мы не знали, что она есть.

— Теперь знаешь ты.

В его голосе не было прежней насмешки. Нина услышала в нём усталость и неохотное признание, от которого стало тяжелее, чем от спора.

Снаружи у настила остановились люди. Пришли за рассадой раньше условленного срока. Их голоса пробились сквозь стекло, вначале тихие, потом требовательные. Савелий направился к двери, но Нина остановила его.

— Не отдавай западные побеги.

— Они заплатят.

— И посадят их в землю, которая уже горчит.

— Тогда что им сказать?

Нина посмотрела на отдельную чашу. В ней собралось совсем немного воды, но цветок держался, не увядал, и его серебряные жилки становились яснее.

— Скажи, что рассада будет не сегодня.

— Они уйдут к другим.

— Пусть. Если у других она погибнет, к нам вернутся не за количеством.

Савелий долго не отвечал. Затем снял с крючка сухую куртку и вышел на настил. Его шаги удалились, потом голоса стали тише. Через некоторое время дверь закрылась.

Нина осталась одна.

Она сняла с ткани собранную соль и высыпала её в маленькую глиняную чашку. Зёрна легли на дно ровным белым кольцом. Внутри одного зерна снова шевельнулась живая точка.

Нина наклонилась ближе. Точка разделилась надвое и погасла.

За стеклом туман отступал к чёрной воде. В оранжерее пахло мокрым деревом, медью и свежей зеленью. Общая система теперь была разомкнута, и вернуть её к прежнему виду уже не удастся. Значит, и семейному делу придётся измениться вместе с ней.

Цветок закрыл один лепесток, оставив остальные раскрытыми.

Нина поняла: ему не нужно было постоянное тепло. Не нужно было много воды. Ему требовалось, чтобы каждое прикосновение моря проходило через выбор.

Она поставила рядом вторую чашу, чистую и сухую, и начала ждать следующую каплю.

Вторая капля упала в чашу уже после полудня.

Нина услышала её сквозь стук дождя по стеклу. Вода дрогнула, и на поверхности разошлись тонкие круги. Она поднесла чашу к цветку, но остановилась: на дне уцелела соль, оставленная прежней каплей. Нина вылила воду в отдельный сосуд, а чашу вымыла дождевой водой и вытерла чистой тканью.

— Значит, каждый раз заново, — сказала она.

Цветок не шелохнулся. Его раскрытые лепестки побледнели по краям. Нина проверила почву: влажная, но не мокрая. Потом осторожно смочила туманной каплей корень. Растение приняло её не сразу. Лишь через несколько минут по серебристым жилкам прошёл слабый отсвет.

На соседних грядках корка продолжала расти. Нина видела, как белые островки соединяются вдоль канавок, где прежде вода без помех расходилась по всему настилу. Тонкие побеги приподнимались над землёй, словно пытались выбраться из-под солёной кожи. На дальнем ряду уже поникли листья морской гвоздики.

Она могла бы снова соединить трубку с общей сетью. Тогда туманная вода дошла бы до всех грядок, и, возможно, цветок не погиб бы в одиночестве. Но соль пошла бы следом, и к вечеру белая корка сомкнулась бы по всей теплице.

Нина взяла ножницы и отрезала от общей трубки последний отвод. На этот раз она не стала торопиться. Сначала закрыла клапан, выпустила остатки воды в деревянный жёлоб, промыла его пресной водой и поставила под цветок отдельную стеклянную чашу. Затем прикрепила к ней узкую трубку, чтобы капли стекали только к корням редкого растения.

Из соседнего ряда донёсся сухой щелчок.

Нина обернулась. У молодой морской гвоздики лопнул стебель. Она подхватила его ладонью, но верхушка уже отделилась. Тонкий цветок упал в белую корку и исчез между кристаллами.

Савелий вошёл, когда она убирала погибший побег. На его сапогах засохла грязь с настила.

— Пришли снова, — сказал он. — Теперь предлагают забрать всю рассаду. Говорят, портовым участкам нужны растения, которые выдержат солёную землю.

— Эти выдерживают море, не солёную землю.

— Я так и сказал. Они хотят испытать.

Нина бросила сломанный стебель в корзину.

— На ком?

Савелий опустил глаза. Он принёс с собой мешок с молодыми побегами, бережно уложенными во влажный мох. В мешке было больше, чем оставалось у них на грядках.

— Я отложил их для продажи, — сказал он. — Пока ты занималась цветком. Но теперь отнесу обратно.

— Если посадить их в чистые карманы и не подключать к общей воде, часть можно спасти.

— А остальное?

— Остальное уже не спасти. Но семена останутся.

Он поставил мешок на стол.

— Раньше мы отправляли крепкое, а слабое оставляли себе. Так было выгоднее.

— Теперь слабое может оказаться единственным, что приспособится.

Савелий помолчал, потом развязал мешок. Вместе они перебрали побеги. Часть отделили для новых грядок, устроенных в ящиках с промытым грунтом. Остальные Нина завернула в мох, чтобы высадить на берегу в небольших углублениях, куда морская вода не доходила при каждом приливе.

Работа заняла остаток дня. За стеклом темнело, дождь становился реже. Нина пересадила два последних уцелевших ростка. Савелий укрепил ящики на настиле, подложив под них обрезки старой коры. Ни один ящик не касался солёной воды.

Когда они закончили, семейные теплицы выглядели иначе. Общие желоба больше не пересекали все грядки. Между ними появились отдельные линии, узкие канавки для стока и пустые промежутки, оставленные не под посадку, а под дыхание земли. Редкие растения не исчезли из-за новой породы, принесённой морем. Исчезла привычка считать их запасом, который можно без конца отдавать наружу.

Савелий снял с крюка деревянную табличку с ценами на рассаду.

— Утром поставлю новую.

— Что напишешь?

— Что посадка — только с местом и чистой водой. И что мы не продаём побеги для испытаний.

Он произнёс это без вызова, словно наконец назвал цену, которую давно знал, но не решался назначить.

Нина вернулась к отдельной чаше. В ней собралось немного тумана. Она проверила воду на вкус, коснувшись капли кончиком языка. Морская горечь была слабой, почти незаметной. Она не стала добавлять её к цветку. Вместо этого оставила чашу на ночь и записала, сколько времени потребовалось для сбора.

Цветок всё ещё был раскрыт. На одном лепестке лежала соль, но корень оставался влажным, и серебристые жилки не потемнели. Нина не стала снимать кристаллы: растение удерживало их на себе, не позволяя им попасть в почву.

— Завтра соберём воду отдельно для новых грядок, — сказал Савелий от двери.

— Не воду, — ответила Нина. — Туман. И только столько, сколько они смогут принять.

Он посмотрел на разомкнутые трубы, на новые ящики и на единственный цветок, которому теперь не угрожало общее течение.

— Значит, придётся учиться заново.

— Да.

Утром она принесла на настил чистые сосуды. Савелий уже ждал, держа в руках не мешок для продажи, а короб с семенами. Он поставил его рядом с ящиками и сам начал отмечать, какие грядки нельзя соединять.