Пена на стекле

Алёна Северина

Пена на стекле

Глава 1. Туман в оранжерее

К утру вода в канаве поднялась до нижних ступеней, и сваи теплицы снова заскрипели, будто под настилом ворочалось большое сонное животное. Нина Шевчук знала этот звук с детства. Он означал, что прилив пришёл раньше ветра, а значит, к полудню солёная сырость заберётся под стекло.

Она сняла сапоги у входа, ступила на деревянный пол и сразу увидела на дальнем пролёте серебристую пену.

Пена лежала на стекле изнутри. Не стекала, не таяла, а держалась отдельными круглыми гребнями, словно туман попытался разбиться о стену и застыл. В её середине проступал тонкий стебель. Нина подняла руку, но не коснулась: на ладони ещё оставалась земля с утреннего осмотра грядок, а к этому стеклу нельзя было прикасаться грязными пальцами. Так говорила бабушка. Не объясняла почему, только каждый раз мыла руки в миске с дождевой водой и ждала, пока кожа перестанет пахнуть торфом.

Нина поставила миску на полку. Серебристая пена дрогнула.

Под ней распускался цветок.

Сначала показалось, что это отражение белого моря, хотя отсюда его не было видно: теплицу окружали камыши и низкие стены из старых досок. Потом лепестки шевельнулись, будто услышали прилив. Они были прозрачны у краёв и густо-сини в середине, с солью, выступившей на жилках крошечными искрами. Цветок не касался стеблем земли. Он рос из трещины между рамой и подоконником, где не помещалось даже зерно укропа.

Нина прижалась щекой к холодному стеклу. В детстве бабушка показывала ей засохший рисунок такого цветка на деревянной дощечке. «Он открывается, когда море дышит сюда», — сказала тогда. Нина решила, что это старое семейное присловье, вроде рассказа о том, как теплицы научились держаться на сваях. Позже она нашла в хозяйственных записях одно короткое упоминание: последний раз цветение было сто лет назад. Запись ничего не обещала. Она только отмечала дату, высоту прилива и то, что воду из грядок в тот день не сливали.

Нина посмотрела на трубы обычного полива. Их прокладывали заново после каждого большого ремонта, и они питали всю товарную зелень: салат, укроп, молодую капусту. До отправки на пристань оставалось два дня. Если закрыть подачу, нижние грядки успеют подвянуть, а верхние, возможно, ещё продержатся. Возможно — не было мерой, которой семьи могли доверять.

Она открыла вентиль.

Вода ударила по трубам, привычно загудела, и цветок сложил один лепесток.

Нина резко повернула вентиль обратно. Гул стих. На соседней грядке листья салата шевельнулись от остаточного давления, и с них скатились прозрачные капли.

— Ты чего остановила? — спросил из прохода Матвей Седых.

Он был старшим на этой стороне теплиц и говорил негромко, но так, что его слышали даже за стеной. Следом за ним вошли две женщины с корзинами для зелени. Мокрые края их юбок темнели от воды, принесённой с настила. Матвей глянул на сухую трубу, потом на пустую грядку под северным стеклом.

— Полив перекрыла, — сказала Нина.

— Это я и вижу. Зачем?

Она показала на цветок. Матвей сперва не заметил его. Встал на носки, прикрыл ладонью глаза от влажного блеска, потом отступил на шаг.

Женщины не подошли. Одна поставила корзину на пол. Вторая продолжала держать свою, будто боялась, что без неё окажется нечем занять руки.

— Из-за этого? — спросил Матвей.

— Ему нужна соль в тумане. Не пресная вода. Если включить полив, стекло прогреется, туман уйдёт, цветок закроется.

— А зелень? — сказала женщина с корзиной. — Ей нужна вода.

— Знаю.

— Через два дня её заберут. Мы уже часть нижней зелени срезали, на верхние грядки рассчитывали.

Нина знала и это. Знала, сколько семей ждали оплату за зелень, сколько досок требовали сгнившие сваи и как быстро портовая пристань стала принимать больше грузов, чем прежняя. В последних сезонах солеустойчивые растения слабели первыми: серая трава у канав, крошечный морской щавель на кочках, кусты, что прежде удерживали берег. Люди говорили, что вода стала другой после стройки порта. Но говорить было легче, чем терять заработок.

— Дайте мне до полудня, — сказала Нина. — Я проверю, сколько тумана держится в этой секции.

— До полудня грядки уже будут сухие, — ответил Матвей.

— Тогда я отвечу за потерю.

Он нахмурился.

— Ты отвечаешь не только за себя.

Слова легли между ними тяжело, как мокрая сетка. Женщины переглянулись. Та, что поставила корзину, подняла её и направилась к дверям.

— Если полив не вернётся к обеду, нижнюю зелень срежем сейчас. Не станем ждать, пока она завянет.

— Срежете — и заказ не выполнить, — сказала Нина.

— А ждать и смотреть, как она пропадает, лучше?

Матвей не остановил её. Он тоже посмотрел на цветок, но уже не как на чудо. Скорее как на неожиданную поломку, за которую кто-то должен будет расплатиться.

— Обеденный прилив принесёт новый туман, — сказала Нина. — Если он не поднимется, я включу воду.

— А если поднимется?

Нина не знала.

Матвей снял с пояса ключ от общего водяного колеса и положил на полку возле неё. Не вручил, не бросил — оставил так, чтобы ей пришлось самой решить, брать его или нет.

— Полдень, — произнёс он. — Потом мы поливаем.

Рабочие вышли. Корзины задели дверной косяк, и одна скрипнула по дереву. В теплице остался запах листьев, влажной доски и моря, пробравшегося через щели. Нина взяла ключ. Металл был тёплым от Матвеевой ладони.

На стекле пена медленно расправилась. Цветок поднял сложенный лепесток, и в его прозрачной чашечке блеснула капля. Она не падала. С каждым вдохом сырого воздуха капля становилась чуть крупнее, а на соседней грядке первые листья уже начали опускаться.

Нина поняла: до полудня ей придётся выбрать не между легендой и работой. Ей придётся узнать, что именно в этой теплице ещё можно сохранить.

Нина понесла ключ к водяному колесу, но у самой двери остановилась. Снаружи, за стеклом, туман густел над канавой. Он не плыл, как обычно, низко над водой, а цеплялся за сваи длинными влажными лентами. Каждая лента дрожала, будто в ней билось слабое дыхание.

Она вернулась к цветку.

Под стеклом пена уже собралась в узкие дорожки и медленно стекала к чашечке. Там, где серебристая влага касалась лепестков, прозрачная ткань становилась плотнее. Цветок словно пил не каплю, а весь туман, удерживая его внутри себя.

Нина достала из кармана ножницы, потом убрала их. Срезать лист она не решилась. Вместо этого поставила рядом с растением деревянную мерную дощечку, на которой с детства отмечали высоту воды, и начертила углём две черты. Одна показывала уровень канавы. Другая — край пены на стекле.

Затем она открыла маленькую заслонку в стене.

Холодный воздух сразу вошёл в секцию. Туман протиснулся внутрь, обволок грядки, лёг на листья товарной зелени. Серебристая пена дрогнула, потянулась к отверстию, и цветок раскрыл ещё один лепесток.

На соседних растениях выступили капли. Они были мутными, с тонкой белой каймой. Нина собрала их на стеклянную пластинку и поднесла к окну. Соль проступила почти сразу. Вода из канавы была насыщена ею гораздо сильнее, чем прежде.

Нина провела пальцем по краю пластинки.

— Вот что ты ешь, — сказала она цветку. — Не море. То, что море оставляет в воздухе.

Ей вспомнился старый способ ухода за морской капустой, который применяли в нижних теплицах: грядки не поливали после тумана, пока листья не высохнут сами. Считалось, что растения тогда становятся крепче. Теперь этот обычай казался не привычкой, а частью утратившегося знания.

За стеклом послышались шаги.

Матвей вошёл один. В руках он держал деревянное ведро, а за ним в дверях показались ещё двое работников.

— Вода готова, — сказал он.

— Не открывай колесо.

— Уже полдень.

— Посмотри на листья.

— Я смотрю на них каждый день.

Он подошёл к грядке, снял с неё крупный лист салата и разломил пополам. Края листа были вялыми, но середина оставалась крепкой.

— Ещё час без воды, и нижний ряд ляжет.

— Он ляжет и после воды.

— Тогда чего ты ждёшь?

Нина показала ему пластинку.

— Вода стала солонее.

Матвей посмотрел на белый налёт, но не изменился в лице.

— Мы это знаем. После порта всё стало солонее. От этого зелень не перестала быть нашей работой.

— Если полить сейчас, соль уйдёт в корни.

— А если не полить, мы потеряем урожай.

Он поставил ведро на пол. Вода внутри плеснула, и цветок немедленно сжался. Один лепесток закрылся, будто услышал угрозу.

Нина заметила это раньше Матвея.

— Вынеси ведро, — сказала она.

— Нет.

— Поставь его у двери.

— Нет.

Рабочие за его спиной молчали. Женщина с корзиной снова появилась на пороге. Её звали Аграфена, и она отвечала за верхние грядки. На её рукавах блестели капли тумана.

— Матвей, — произнесла она, — вода в канаве поднялась ещё на ладонь.

Он обернулся.

Снаружи под настилом что-то глухо ударило. Теплица качнулась, и с потолка посыпались капли. На стекле серебристая пена зашевелилась сразу по всей длине пролёта.

Цветок раскрылся.

Не медленно, как прежде. Его чашечка развернулась в сторону моря, и изнутри вышел тонкий звон, похожий на прикосновение ногтя к краю бокала. Туман рванулся к нему через открытую заслонку. Соседние растения зашумели листьями, хотя ветра внутри не было.

Рабочие отступили.

В чашечке цветка собралась вода. Она была прозрачной, без соли. Капля перелилась через край и упала на почву.

Там, где она коснулась земли, маленький морской щавель, давно засохший у стены, поднял два серых листка.

Аграфена первой заметила это.

— Он ожил, — сказала она.

Матвей наклонился к грядке. Щавель дрожал, вытягивая тонкий стебель из потрескавшейся земли. Нина быстро подставила под чашечку чистую миску.

— Не трогай растение, — сказала она. — Только собирай воду.

— Для чего?

— Для нижних кочек.

— У нас зелень сохнет.

— А без этих растений берег расползётся. Канаву затянет солью, и через несколько лет не будет ни зелени, ни теплиц.

Матвей выпрямился.

— Ты предлагаешь поливать болото водой из одного цветка?

— Я предлагаю перестать заливать всё подряд.

Он взглянул на ведро.

— Семьи ждут оплаты сегодня.

— Тогда срежьте только зрелые листья. Нижние грядки оставьте без полива. Откройте все заслонки, чтобы туман прошёл через теплицу. Если цветок продолжит собирать воду, мы сможем поддержать растения на кочках.

— А если не продолжит?

— Тогда мы потеряем меньше, чем потеряли бы после обычного полива.

Матвей молчал. За ним Аграфена сжала ручки корзины.

— Сколько зелени можно срезать? — спросила она.

Нина оглядела грядки.

— Треть. Только то, что уже поднялось. Остальное не трогать.

— За треть никто не заплатит как за полный заказ.

— Зато это будет товар, а не солёная трава.

Аграфена посмотрела на Матвея. Он долго не отвечал, потом взял ведро и вынес его наружу. Рабочие разошлись по секциям. Один открыл заслонку у северной стены, другая женщина подняла деревянные щиты над грядками, чтобы туман ложился ровнее.

Нина собрала первую каплю в миску. Она была холодной, с запахом моря и едва заметной горечью. Нина понесла её к окну, где за стеной темнела кочка. Там росли тонкие стебли морского щавеля, почти исчезнувшие за последние годы.

Она вылила воду на землю.

Ничего не произошло. Только туман чуть гуще лёг над кочкой.

Нина уже хотела вернуться, когда из сырой земли показалась бледная нитка корня. Она повернулась к теплице. Цветок снова начинал закрываться, но теперь на его лепестках проступали новые серебряные прожилки.

Матвей стоял у водяного колеса и держал ключ в руке. Он не запирал заслонку и не открывал воду.

— До вечера оставим так, — сказал он.

— До вечера будет видно.

— Нет, — ответил Матвей. — До вечера мы увидим, можно ли на этом работать.

Нина впервые услышала в его голосе не уступку, а расчёт. Легенда перестала быть для него чужим рассказом. Но и чудом она больше не была. В ней появился труд: открывать заслонки, собирать воду, выбирать листья, следить за солью, возвращать влагу земле.

На дальнем стекле пена сложилась в узор, похожий на разветвлённые корни. За ним серело море, и там, где недавно виднелись только голые кочки, одна за другой поднимались тонкие зелёные стрелки.

К вечеру рабочие семьи срезали ровно треть урожая. Оставшиеся грядки не полили. Впервые за много лет теплицы дышали морским туманом настежь.

К сумеркам туман не рассеялся, а поднялся над водой плотной ровной стеной. Он обтекал сваи, заполнял канавы, скользил по настилу и проходил сквозь открытые заслонки. В теплице стало так сыро, что на досках выступили капли. Рабочие убрали срезанную зелень в корзины и поставили их под навесом, подальше от стекла.

Нина не отходила от цветка. Она записывала, сколько воды собирается в миске, проверяла солёность капель и отмечала, как меняется цвет прожилок. К полуночи серебро на лепестках потускнело, зато листья возле корня потянулись в сторону северной стены, откуда тянуло морем.

— Значит, ему нужен сквозняк, — сказала Нина.

Матвей присел рядом, не касаясь земли.

— Или соль.

— Или и то и другое. Но если мы снова пустим сюда пресную воду, корень может захлебнуться.

Он провёл пальцем по краю деревянного лотка, где ещё блестела вода.

— Мы заливали грядки каждое утро. Так учили отцы и деды.

— На прежнем берегу туман приходил иначе. Теперь его прижимает к земле новый порт. Выше стали насыпи, в канаву идёт грязная вода, и соль держится в почве дольше. Мы поливали, потому что видели сухие листья. А корни, может быть, сохли не от жажды.

Матвей посмотрел на тёмную полоску земли за стеклом. В ней не было ни тропы, ни прежнего хода воды: берег изменился, хотя теплицы стояли на тех же сваях.

— Если перестроить полив, — сказал он, — на этой неделе мы не выполним весь заказ.

— Не выполним.

— Тогда семьи останутся без части денег.

— Да.

Он встал и позвал Аграфену. Она вошла, вытирая ладони о передник. За ней пришли ещё трое работников. Никто не спрашивал про чудо. Они смотрели на миску с серебристой водой и на незнакомый цветок, а потом — на пустеющие корзины.

Матвей объяснил, что утром полив не включат. Вместо этого часть людей останется у заслонок, часть разберёт старые деревянные желоба и проложит их от стекла к грядкам. Воду, собранную цветком, будут выдавать по мерке самым ослабленным растениям. Остальные грядки пока оставят под туманом.

— А платить за работу чем? — спросил один из мужчин.

Матвей помедлил.

— Тем, что получим за зелень. Меньше, чем рассчитывали. Но платить будем всем, не только тем, кто срезал урожай.

Аграфена поставила корзину на пол.

— Тогда с завтрашнего дня я слежу за северной секцией. Не за всей сразу. У меня там щавель ещё держится.

— Я тоже останусь, — сказал молодой работник у двери. — Желоба умею собирать.

Другие не согласились так быстро. Один забрал свою корзину и ушёл, не попрощавшись. Женщина с мокрыми рукавами долго смотрела на грядки, потом попросила Нину показать, где можно оставить землю без воды. Она выращивала зелень вместе с двумя дочерьми и знала, сколько стоит каждое утро, когда товар не успевает к покупателю.

Нина провела её вдоль гряд, объясняя, какие растения смогут пережить ночь, а какие лучше срезать сейчас. Женщина слушала, но у самого выхода задержалась.

— Вы уверены, что это сработает?

— Нет, — сказала Нина. — Но я уверена, что прежнее уже перестало работать.

Утром настил был полон следов. Рабочие пришли раньше прилива. Матвей распорядился не включать водяное колесо, а сам разобрал нижний желоб. Доски рассохлись, одна треснула посередине. Он держал её на весу, пока молодой работник подгонял новую.

У северной стены Нина заметила, что серебристая вода в миске стала мутной. Цветок опустил крайние лепестки. Она измерила каплю, потом посмотрела на стекло: туман оседал только на верхних листах, а нижние оставались сухими.

— Заслонку выше, — сказала она. — Пусть воздух идёт над грядкой, не прямо в цветок.

Аграфена повернула деревянную створку. Туман переменил ход, лёг на листья морского щавеля. На них выступили круглые капли, и тонкие стебли перестали клониться к земле.

К полудню стало ясно, что цветок не спасёт весь урожай. Он собирал слишком мало воды, а его лепестки тускнели после каждого прилива. Зато там, где рабочие собрали желоба и направили влагу с внутренней стороны стекла, земля больше не покрывалась солёной коркой. Три растения, которые Нина считала потерянными, подняли новые листья.

Матвей пересчитал корзины. Их оказалось меньше, чем требовалось по заказу, но каждая была наполнена крепкой зеленью.

— Покупателю придётся объяснить, что остальное не вырастет, — сказал он.

— Объясни, — отозвалась Аграфена. — А мы вырастим то, что останется.

Из дальнего пролёта позвали Нину. На стекле, над грядкой с щавелем, появилась серебряная кайма. Она не собиралась в пену и не стекала вниз, а держалась тонкими прожилками, точно обозначая путь воздуха.

Нина приложила ладонь к раме. Стекло было холодным. За стеной, в сторону порта, туман разрывался над насыпанным берегом и уходил к морю, не достигая старых кочек. Здесь же его задерживали тепличные стекла, сваи и открытые заслонки.

— Мы не можем вернуть туман на весь берег, — сказал Матвей.

— Нет. Но можем перестать выгонять его отсюда.

Аграфена уже раскладывала доски, чтобы отделить северную секцию от товарных грядок. Теперь люди работали не над тем, чтобы спасти прежний порядок, а над тем, чтобы устроить новый: меньше зелени, больше морского щавеля, желоба вместо ежедневного полива. У каждого участка появился свой ответственный, и ни один из них не согласился больше отдавать всю теплицу под одну культуру.

Когда туман снова пополз через заслонки, серебристая кайма на стекле дрогнула. Цветок медленно раскрылся, но не весь. Нина не приняла это за обещание долгой жизни. Она знала только, что теперь у него появились условия, которых теплица не давала ему целое столетие.

Матвей закрыл кран, ведущий к нижним грядкам, и отдал ключ Аграфене. Та спрятала его в карман передника.

За стенами теплицы поднималась новая портовая насыпь. Внутри люди впервые распределяли работу по дыханию растений, а не по прежнему расписанию полива. И когда береговой туман коснулся стекла, никто не спешил от него отгородиться.

Аграфена вернула Матвею ключ; он не успел убрать его в карман, когда снаружи ударил ветер. Заслонка захлопнулась, и серебристые прожилки на стекле сразу помутнели. Цветок согнулся; на его лепестках выступили капли, слишком крупные и тяжёлые. Нина подняла голову: туман, ещё минуту назад тянувшийся к теплице, рассеивался над портовой насыпью.

— Не трогай заслонку, — сказала она Матвею. — Если снова распахнём, поток сорвёт с цветка влагу.

Но Аграфена уже стояла у боковой двери. Сквозь щель тянуло холодом, и вместе с ним — резким запахом свежей отсыпки, мокрого камня и мазута. За дверью качнулись верхушки кочек. Портовый ветер нашёл проход между насыпью и старым берегом.

— Закроем всё — отрежем растения от моря, — сказала Аграфена.

— Оставим открытым — потеряем цветок.

Матвей посмотрел на зелень, приготовленную к отправке. В проходе ждали корзины, меньше обычного; заказчик уже дважды требовал увеличить поставку. Если теперь пустить морской воздух через весь дом, товарные грядки останутся без защиты от сырости. Если запереть секцию, цветок не выдержит.

— Мы снова делим теплицу, — сказал он. — Только теперь не между грядками. Между тем, что продаём, и тем, чего никто купить не просил.

Нина не ответила. Она присела у нижней рамы и увидела, как в щели под стеклом собирается солёная влага. Желоб, который они установили, отводил её к щавелю, но порыв ветра загонял туман сверху, прямо на цветок. Нужна была не закрытая створка, а преграда, которая задержит резкий поток и оставит ему путь вдоль стекла.

— Доски, — сказала она. — И старые маты. Поставим их снаружи у северной стены, не вплотную. Воздух будет проходить сверху, а тяжёлый ветер не станет бить в цветок.

Матвей помедлил.

— На товарные пролёты не хватит людей.

— Тогда заказ уйдёт неполным.

Он положил ключ на подоконник. Не Аграфене в руку, не Нине — просто оставил там, где каждый мог его взять.

— Я пойду к рабочим, — сказал он. — Но решать будут они. У них тоже семьи.

Он вышел через боковую дверь, прикрыв её за собой. Нина слышала, как по настилу удаляются его шаги, потом глухой стук: кто-то начал снимать доски с запасного помоста.

Аграфена осталась у рамы.

— Когда твоя мать впервые попросила меня не поливать эту секцию, я отказала, — сказала она. — Мне казалось: если перестанем выращивать привычное, дом опустеет.

— А он и так пустел. Просто мы не замечали.

Старуха посмотрела на цветок. Тот не раскрылся снова. Его лепестки слиплись от влаги, но стебель держался. Нина приложила к земле пальцы: на поверхности уже появилась тонкая белёсая кайма. Не соль — осевшая пена, которую воздух принёс с моря.

Рабочие вернулись не сразу. Первой вошла Лида, с доской на плече. За ней принесли маты, верёвки, обрезки сетки и две рамы от старых рассадников. Матвей шёл последним, промокший до пояса.

— Заказ отменят, — сказал он. — Я сообщил, что больше зелени сегодня не будет.

Никто не спросил, зачем. Лида поставила доску у двери и принялась вязать к ней мат. Другие подхватили, и вскоре вдоль северной стены выросла неровная заслона. Она не перекрывала обзор на берег и не запирала туман: только ломала порывы, направляя воздух вдоль стекла.

Нина следила за серебряными прожилками. Они дрожали, бледнели, вновь проступали у рамы. Через несколько минут пена стала собираться в желобе, а не на лепестках. Цветок оставался закрытым, но стебель выпрямился.

— Значит, выдержит? — спросила Лида.

— Не знаю, — ответила Нина. — Сегодня выдержал. Этого достаточно, чтобы попробовать завтра.

Матвей поднял корзину и вынес её к двери.

— Этих хватит на семью, — сказал он. — Остальное оставим на грядках.

Тогда люди начали разбирать груз. Часть зелени отложили для продажи, часть разделили между домами. Никто не считал это спасённым урожаем. Нина впервые увидела в теплице не товарные ряды, а разные участки, за которые отвечали разные руки.

К вечеру берег снова скрылся за туманом. Он не дошёл до дальних кочек: портовая насыпь перехватывала его, рассекала, уводила в сторону. Но у старого стекла воздух задержался. На внутренней стороне появилась тонкая серебряная кайма — не пена, не цветение, а след медленного дыхания, которое теплица наконец не стала выгонять.

Матвей запер товарные грядки и оставил северную секцию открытой. Ключ он положил на общий стол, рядом с ножами для черенков и мотками верёвки.

— Завтра решим, что сеять, — сказал он.

— Завтра посмотрим, что пережило ночь, — поправила Нина.

Аграфена усмехнулась и первой вышла на настил. Под сваями вода шла на убыль. Теплица поскрипывала на ветру, но уже не пыталась удержать прежний распорядок.

Нина задержалась у стекла. Под серебристой каймой цветок не шевелился. Она не стала накрывать его и не стала просить у него ответа. За стеной туман уходил к порту, за портом — к открытому морю, а в старом доме оставалось ровно столько его дыхания, сколько могли принять растения.

Утром им предстояло снова выбирать: что выращивать, чем делиться и какой грядке дать отдохнуть. Впервые этот выбор принадлежал не заказу и не старой примете. Его предстояло делать всем, кто жил на сваях и знал цену каждой капле, удержанной стеклом.

Глава 2. Соль на лепестках

К рассвету стекло покрылось мелкими каплями. Они дрожали на перекладинах, собирались в жилки, скатывались к нижним рамам и падали в жестяные лотки, подставленные под уклон. Нина расставила их ещё ночью, когда заметила: обычная вода оседала на стекле тяжёлыми мутными пятнами, а морской туман держался тонким блеском, будто в каждой капле пряталась крупица света.

Она пришла раньше остальных. Дощатый настил под ногами был холодным, и босые корни теплицы, уходившие в чёрную воду, отвечали на шаги негромким потрескиванием. За стёклами берег исчезал. Только камыши торчали из тумана, да где-то далеко глухо перекатывался новый порт, от которого ночами всё чаще тянуло железом и горькой копотью.

В центральной грядке растение ждало её.

За ночь его стебель вытянулся, и на верхушке обозначились пять сомкнутых лепестков. Они были почти прозрачными, с сероватой жилкой посередине. На каждом лепестке лежала капля. Не вода — Нина увидела это сразу. Капли медленно ползли против наклона, возвращаясь к сердцевине цветка.