Хроники забытых фонарей. Письмо без ответа

— До завтра, — сказала Ася.

— До завтра.

Она успела дойти до остановки, когда зазвонил телефон. На экране высветилось незнакомое имя: «Е. Воронцов».

— Вы уже отправили запрос? — спросил он без приветствия.

— Нет. Мы уже вышли из конторы.

— Тогда не отправляйте. Я кое-что нашёл. Не у себя — в шкафу у покойной жены. Вчера разбирал её бумаги и увидел лист с адресом вашей бабушки. Она просила меня сохранить его, но велела никому не показывать, пока не придёт человек, который задаст правильный вопрос.

Ася оглянулась на улицу. Никита ещё стоял у нотариальной двери; заметив её взгляд, он направился обратно.

— Какой вопрос? — спросила она.

В трубке помолчали.

— Кто имел право закрыть кладовую?

Ася сжала телефон крепче.

— Я не задавала именно так.

— Значит, кто-то другой задавал. В листе написано: «Кладовую нельзя закрывать за тех, кто не был извещён о цене и сроке. Согласие одного хранителя не связывает остальных. Печать подтверждает присутствие, но не согласие». Это слова Марии. Я узнаю её почерк.

— Вы можете прислать копию?

— Не по телефону. Приезжайте. Только вдвоём и без людей из управы.

— Мы не обещаем скрывать встречу, если документ потребует регистрации.

— Я и не прошу. Но сначала посмотрите.

Связь оборвалась. Ася опустила телефон. Никита остановился рядом, не задавая вопроса, пока она не убрала аппарат в сумку.

— Воронцов? — спросил он.

— Да. Он нашёл лист, который оставила бабушка. Говорит, там есть её почерк и условие о согласии.

Никита побледнел снова, но теперь не отвёл глаз.

— Поедем?

— Сначала я запишу время звонка и его слова. Потом позвоню ему с рабочего номера и попрошу подтвердить встречу. Никаких оригиналов мы не забираем без описи.

— А если он откажется?

— Тогда зафиксируем отказ и продолжим через запрос.

Никита достал из кармана маленький блокнот и раскрыл на чистой странице.

— Записывайте, — сказал он. — Я тоже хочу, чтобы осталось, что именно он сказал, а не что мы потом решили услышать.

Ася назвала время. Он записал его аккуратными цифрами, оставив справа место для уточнений. Потом протянул блокнот ей.

Впервые после их встречи Никита не пытался объяснить прошлое. Он помогал сохранить его в таком виде, чтобы чужая память не могла незаметно стать доказательством. Ася поставила рядом подпись и дату. Бумага была тонкой, проступавшие с оборота строки мешали читать, но запись оставалась ясной.

Они договорились встретиться утром у нотариуса и отправиться к Воронцову после того, как тот подтвердит время письменно. Теперь у них был не ответ, но новое основание для проверки — лист Марии, который мог связать семейное правило с закрытием кладовой. И впервые за весь день Никита не стоял рядом с чужим прошлым, пытаясь угадать, что оно от него требует. Он сам попросил оставить его слова на бумаге.

Утром подтверждение от Воронцова пришло не письмом, а короткой запиской, доставленной через нотариальную контору. Он назначал встречу на одиннадцать, просил прийти без представителей управы и отдельно уточнял: лист покажет, но отдать его не сможет.

— Это разумно, — сказала Ася, перечитав записку. — Пока мы не знаем, кому он принадлежал и почему оказался у его жены.

Никита стоял у окна, держа в руках свой блокнот. На улице дождь ослаб, но с карнизов всё ещё стекали тонкие струйки.

— У меня есть независимое свидетельство, — произнёс он. — Оно не подтверждает содержание листа. Только то, что я не мог его придумать после нашего разговора.

Он раскрыл блокнот и вынул сложенный вчетверо листок, пожелтевший по сгибам. Ася не потянулась к нему.

— Что это?

— Квитанция из переплётной мастерской. Моя жена отдавала туда старые бумаги — просила укрепить обложку альбома. Здесь дата и её подпись. За неделю до того, как она заболела. На обороте мастер записал, что вместе с альбомом принял «лист Марии Лесиной, не переплетать». Жена потом забрала всё сразу.

— Почему вы не показали это раньше?

— Потому что не знал, что именно ищут. И потому что боялся: если принесу бумагу, вы решите, будто я пытаюсь направить вас к удобному для себя объяснению.

— А сейчас не боитесь?

— Боюсь. Но молчание тоже направляет. Только незаметно.

Ася попросила разрешения сфотографировать квитанцию. Никита подвинул её к краю стола, не выпуская из пальцев. Снимок получился резким. Она записала название мастерской и номер заказа, затем вернула листок.

— Это проверяемо, — сказала она. — Позвоним мастеру после встречи. Не будем считать квитанцию доказательством того, что написано у Воронцова.

Он кивнул, будто именно такого ответа и ждал.

До дома Воронцова они добрались к назначенному времени. Это был двухэтажный дом в старом квартале, за бывшей пожарной каланчой. На каланче давно не было колокола, зато над воротами по-прежнему висел фонарь с мутным стеклом. Днём он казался пустым и бесполезным, но на внутренней стороне дверцы виднелась новая полоска припоя.

Воронцов открыл не сразу. Сначала за дверью звякнула цепочка, потом он спросил, кто пришёл, хотя видел их в глазок.

— Ася Лесина и Никита Северин, — ответила Ася. — Мы договаривались.

Цепочка сдвинулась. Хозяин выглядел старше, чем звучал по телефону: узкое лицо, седые брови, на плечах домашний жилет. Он пропустил их в прихожую, но предложил оставить верхнюю одежду на вешалке.

— У нас холодно, — пояснил он. — Жена терпеть не могла, когда в комнатах было жарко. Привычка осталась.

На столе в кабинете лежали несколько папок. Воронцов заметил взгляд Аси и прикрыл их ладонью.

— Это семейные бумаги. К вашему делу отношения не имеют.

— Тогда достаточно убрать их в ящик, — сказала она. — Мы не будем их смотреть.

Он помедлил, потом всё же отодвинул папки. На стол поставил плоскую коробку из-под ниток, обычную картонную, с потёртым синим краем.

— Лист был в ней, — сказал Воронцов. — Жена хранила там мелочи для шитья. Я нашёл его, когда перебирал её вещи. Не знаю, почему Мария передала бумагу ей. Они не были подругами.

— Вы сказали, жена просила сохранить лист, — напомнила Ася. — Когда именно?

— Перед тем, как её увезли в больницу. Она была в сознании, говорила ясно. Сказала: «Не отдавай никому, пока не придёт тот, кто спросит про право закрыть кладовую». Я тогда решил, что это бред. Потом нашёл бумагу и понял, что она не перепутала.

— Вы помните дату?

Воронцов назвал число. Никита записал его, а Ася сверила с квитанцией. Между разговором и заказом в переплётной мастерской прошло четыре дня.

— Квитанция относится к жене Никиты, — сказала Ася. — Она не подтверждает, когда ваша жена узнала о листе.

— Я могу повторить только то, что слышал от своей жены, — ответил Воронцов.

— А о квитанции мы спросим мастера.

Воронцов достал из коробки тонкий лист и положил его на стол. Бумага была старая, но не ломкая. На ней шли две строки, написанные тёмными чернилами. Ася прочла их молча, потом наклонилась ближе.

«Кладовую нельзя закрывать за тех, кто не был извещён о цене и сроке. Согласие одного хранителя не связывает остальных. Печать подтверждает присутствие, но не согласие».

Под строками стояла подпись Марии Лесиной. Рядом — небольшой оттиск семейной печати: круг, перечёркнутый тремя лучами. У Аси похолодели пальцы. Такой же знак она видела на бумагах из бабушкиной квартиры, но там он стоял рядом с датами и фамилиями, без объяснения.

— Вы знаете, что это за печать? — спросила она.

— Нет. Жена называла её старым знаком семьи Лесиных. Говорила, что люди слишком долго принимали оттиск за обещание.

Никита посмотрел на строку о хранителе.

— Если один человек не мог дать согласие за остальных, кто тогда закрыл кладовую?

— Не знаю, — сказал Воронцов. — Но жена знала, кто подписал запись. Она произнесла имя перед больницей. Я не хотел сразу рассказывать, потому что не уверен, что правильно расслышал.

— Вы услышали это, когда она была в сознании? — спросила Ася.

— Да. Она сказала: «Северин поставил печать, а условия ему не показали». Потом уже ничего связного не говорила.

Никита побледнел, но не отвёл взгляда от листа.

— Я подписывал бумаги, — произнёс он. — Это не значит, что мне показали условия.

— И не доказывает, что не показали, — ответила Ася.

— Я понимаю.

Воронцов поднял лист за угол.

— Забирайте. Мне он больше не нужен.

— Нет. Мы не можем принять оригинал без описи и подтверждения, кому он принадлежит. Пока вы его храните, я составлю акт осмотра. Вы укажете, где нашли лист и кто имел к нему доступ.

— А если я не хочу связываться с управой?

— Тогда откажетесь подписывать акт. Но мы не будем делать вид, что бумага появилась сама собой.

Несколько секунд Воронцов смотрел на неё, потом сел.

— Пишите.

Ася внесла в акт дату встречи, описание листа, слова хозяина и то, что оригинал остался у него. Никита подписался свидетелем осмотра, не касаясь бумаги, пока Воронцов не повернул её к нему.

— Я не буду подтверждать то, чего не помню, — сказал он.

— И не нужно, — ответила Ася.

Когда они вышли на улицу, Никита задержался у ворот. Из кармана он достал квитанцию мастерской и долго держал её на ладони.

— Теперь моя фамилия рядом с печатью не просто слух, — сказал он.

— Теперь есть свидетельство, что ты мог подписать запись. И свидетельство, что условия могли от тебя скрыть. Это разные вещи.

— А если я всё-таки знал?

Ася не ответила сразу. Впереди, за мокрыми крышами, уже зажигались фонари, хотя день ещё не кончился.

— Тогда мы выясним, что именно ты знал и когда. Не потому, что я тебе верю или не верю. Потому что без этого нельзя понять, кто заплатил за закрытую кладовую.

Никита убрал квитанцию.

— Хорошо. Я сам запрошу копию своей записи.

— Только через нотариуса.

— Через нотариуса, — согласился он.

Они пошли к остановке. В папке у Аси лежал акт, но не оригинал; в блокноте Никиты оставалась дата мастерской, а на листе Марии впервые проступило правило, которое кто-то мог нарушить не случайно, а потому, что счёл чужое молчание удобнее чужого ответа.

До остановки они дошли молча. Никита первым нарушил тишину:

— Я знал, что у деда была мастерская на Заречной. Но о том, кто распорядился закрыть кладовую, он мне не говорил.

— Ты мог не запомнить всех подробностей, — сказала Ася.

— Мог. Только подпись в книге стоит уже после того, как я начал там работать.

Он достал из папки другую квитанцию — одну из дедовых бумаг о ремонте — и сверил дату с записью в блокноте. Бумага размокла по краям, но цифры сохранились. Ася не стала просить её. Никита сам протянул квитанцию, и она подставила под неё папку, чтобы не сгибать лист.

— Здесь дата ремонта фонарного кронштейна, — сказала она. — Не дата твоей подписи.

— Я понимаю. Но если мастерская получила заказ, в журнале должны быть и другие отметки. Я могу узнать, кто принимал работу.

— Можешь спросить, — поправила Ася. — Но не проси их подтвердить заранее то, что тебе нужно.

Он кивнул, чуть заметно поморщившись.

— Ты думаешь, я стану давить?

— Думаю, тебе страшно, что тебя сочтут виноватым. Это иногда заставляет людей торопиться с объяснениями.

Никита убрал квитанцию в конверт.

— А тебе не страшно, что окажется наоборот?

— Страшно. Но страх не должен выбирать за нас порядок проверки.

Подъехал трамвай. Они сели в разные концы одного ряда: Ася раскрыла блокнот, Никита смотрел в окно. На остановке у управы она вышла первой и придержала дверь, пока он доставал из кармана сложенный листок.

— Я запишу, кому звонил и что ответили, — сказал он. — Чтобы не пересказывать по памяти.

— Хорошо.

— Ты пойдёшь со мной?

— Если меня пригласят. Пока я не сторона в твоём запросе.

Он не стал спорить. В этом было что-то важное: не доверие ещё, но признание границы.

В управе им сообщили, что заведующая архивом примет их не раньше конца рабочего дня. Ася зарегистрировала просьбу о копии записи и отдельно указала, что Никита просит предоставить ему все страницы с упоминанием фамилии Северин, а не только лист с предполагаемой подписью. Сотрудница за стойкой прочла заявление и подняла брови.

— Обычно люди просят только нужную страницу.

— Нам нужна последовательность, — сказала Ася. — Иначе отдельная запись может выглядеть как доказательство того, чем она не является.

Никита поставил подпись под запросом.

— Если в книге есть соседние записи, я хочу видеть их тоже.

Сотрудница поставила входящий номер и вернула им копию.

— Ответ будет завтра. Если архивариус не найдёт оснований для отказа.

— Отметьте, пожалуйста, что заявление принято полностью, — попросила Ася.

Та сделала помету на копии. Ася проверила её и убрала бумагу в папку. Потом спросила у дежурного, где можно найти сведения о старых заказах на городские фонари. Он направил их в хозяйственный отдел, где хранились журналы подрядчиков.

Там пахло пылью и мокрыми пальто. Седая женщина за длинным столом выслушала Никиту и попросила его назвать годы, когда он работал в мастерской. Он назвал два, затем добавил, что в один из них несколько месяцев отсутствовал из-за службы.

— По фамилии деда я искать не буду, — сказала женщина. — У нас записи по номеру заказа и участку.

Ася положила на стол копию квитанции, не выпуская её из пальцев.

— Здесь указан участок, но не номер. Можно проверить журналы за этот месяц?

— Можно. Только сами листы вы не получите без запроса.

— Мы не просим выдавать. Просим сверить, есть ли запись и кто её оформил.

Женщина посмотрела на них поверх очков.

— Так бы сразу и сказали.

Она ушла в соседнюю комнату. Никита сел на край стула, не снимая пальто. Ася заметила, как он сжал руки между коленями.

— Если найдут заказ, это докажет только работу мастерской, — сказала она.

— А если заказ оформлял я?

— Тогда это подтвердит, что ты был там в этот день. Не то, что ты знал о кладовой.

— Ты всегда отделяешь одно от другого?

— Когда документы пытаются соединить за меня — да.

Женщина вернулась с большой книгой в тканевом переплёте. Она раскрыла её на закладке и провела ногтем по строчкам.

— Вот заказ. Кронштейн заменили, работу принял городский смотритель. Подрядчик — мастерская Северина. Исполнитель Никита Северин.

Никита наклонился к книге, но рук на стол не положил.

— Я не помню этот заказ.

— Подпись есть, — сказала женщина.

— Я не отрицаю, что работал. Я не помню, чтобы подписывал приёмку.

— Приёмку подписал смотритель. Здесь твоя отметка, что ты получил комплект деталей.

Ася попросила показать дату и соседние строки. Женщина перелистнула страницу назад, затем вперёд. Заказ был внесён за три дня до указанной в квитанции работы. Никакой кладовой или семейного соглашения в журнале не значилось.

— Запишите номер книги и страницы, — сказала Ася. — И имя смотрителя.

— Осипов. Он давно на пенсии. Живёт на Набережной.

Никита выпрямился.

— Я могу с ним поговорить.

— Можешь, — ответила Ася. — Но сначала спросим, согласен ли он встретиться. И не будем пересказывать ему слова Воронцова.

Женщина записала на отдельном листе адрес, затем закрыла книгу и убрала её в шкаф. Никита поблагодарил её. Уже на лестнице он остановился и достал свой блокнот.

— Значит, я действительно получал детали.

— Это независимое свидетельство твоей работы в мастерской, — сказала Ася. — Пока не свидетельство о печати.

— Но появляется человек, который видел меня тогда.

— И который может помнить только кронштейн.

— Этого хватит, чтобы проверить даты.

На улице дождь ослаб, но с крыш ещё падали редкие тяжёлые капли. Ася записала номер заказа и имя Осипова рядом с актом осмотра листа Воронцова. Теперь у них было подтверждение, что Никита находился в мастерской в нужный период, и адрес очевидца, которого предстояло расспросить без подсказанных ответов.

Никита посмотрел на страницу через её плечо.

— Я не знаю, чего больше боюсь: что Осипов меня вспомнит или что не вспомнит.

— Это не одно и то же, — сказала Ася, закрывая блокнот. — И ни одно из них пока ничего не решает.

Он задержал взгляд на ней, словно хотел спросить, останется ли она рядом, если следующая запись окажется хуже этой. Но не спросил.

— Завтра я подам запрос через нотариуса, — сказал он.

— А сегодня мы найдём Осипова и спросим, согласен ли он говорить.

Никита впервые за день убрал квитанцию, не проверив её ещё раз. Они свернули к Набережной, каждый со своей причиной идти дальше и с одинаковым пониманием: чужое согласие нельзя подставить вместо ответа, даже если от него зависит безопасность многих.

Набережная начиналась за старым рынком. Дома здесь стояли теснее, чем в центре, а между ними тянулись узкие проходы, где вода с крыш собиралась в лужи глубже мостовой. Ася шла, придерживая сумку под плащом. В блокноте лежали адрес Осипова, номер заказа и дата, которую они пока не могли ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Ты бывал у него после того заказа? — спросила она.

— Не помню. Если он был городским смотрителем, мог принимать работу не один раз.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Никита сказал это без раздражения, но его пальцы сжались на ремне сумки. Ася не стала уточнять. Память не становилась надёжнее от нажима, а человек, который хотел бы скрыть прошлое, мог бы ответить увереннее.

Дом Осипова они нашли по номеру на угловой табличке. На первом этаже работала мастерская по ремонту часов; над ней, за занавесками с мелким узором, помещалась квартира. Никита позвонил. Пока за дверью шаркали, Ася достала блокнот и открыла страницу с вопросами, которые записала по дороге: когда Осипов видел Никиту, что именно тот делал, кто ещё присутствовал, какие документы подписывались.

Дверь приоткрылась на цепочку. В проёме показался пожилой мужчина в сером жилете, застёгнутом не на ту пуговицу.

— Вы Осипов? — спросила Ася. — Меня зовут Ася Лесина. Это Никита Северин. Мы нашли запись о ремонте фонаря, который вы принимали.

Старик прищурился, сперва на неё, потом на Никиту.

— Северин? Из мастерской на Зелёной?

— Да.

— А чего сейчас-то?

— Хотим уточнить, что вы помните о заказе, — ответила Ася. — Если вы не против поговорить.

Осипов посмотрел на неё внимательнее. Цепочка оставалась на месте.

— А вы кто ему?

— Никто, кто может отвечать за него.

Старик хмыкнул и снял цепочку.

— Тогда заходите. Только обувь вытирайте. Полы я утром мыл.

Квартира пахла сушёными яблоками и машинным маслом. На стене в коридоре висели часы с круглым циферблатом; секундная стрелка шла рывками, будто каждый шаг давался ей с усилием. Осипов провёл гостей в комнату и указал на два стула у стола.

— Рассказывайте, что за запись.

Ася не стала передавать ему заранее подготовленную версию. Она назвала номер книги, дату заказа и содержание строки: мастерская Северина получила комплект деталей для замены кронштейна. Приёмку, согласно журналу, подписал Осипов.

— Это было давно, — сказал он. — Но кронштейн помню. Фонарь стоял у старого склада, на углу Плотницкой. Его всё шатало от ветра.

— Вы помните, кто привёз детали? — спросила Ася.

— Не помню.

Никита сидел неподвижно.

— А меня? — спросил он. — Вы помните, что я был там?

Осипов посмотрел на него поверх очков.

— Не подсказывай.

— Я не подсказываю. Спрашиваю.

— Вот и хорошо. А то приходят через двадцать лет, хотят, чтобы им чужую память по заказу выдали.

Никита опустил глаза. Ася записала замечание Осипова, не смягчая его и не превращая в обвинение.

— Что именно вы приняли? — спросила она. — Детали, работу или оба этапа?

— Детали принёс мальчишка из мастерской. Или сам Северин, не ручаюсь. Работа была позже. Я проверил крепление, чтобы фонарь не упал кому-нибудь на голову, и подписал акт.

— В журнале получение деталей внесено за три дня до работы.

— Так бывает. Кронштейн не из воздуха берётся.

— В день приёмки Никита Северин присутствовал?

Старик покачал головой.

— Я сказал: не помню, кто привёз.

— Но вы уверены, что он был в мастерской, когда подписывали акт?

— Я не говорил, что уверен.

Ася отложила ручку. Никита медленно вдохнул, словно только теперь позволил себе услышать ответ.

— Тогда почему моя отметка стоит в книге? — спросил он.

— Какая отметка?

— Что я получил комплект. Вот запись.

Осипов протянул руку, и Ася повернула блокнот так, чтобы он мог прочесть переписанную строку. Он долго изучал её, шевеля губами.

— Я не видел эту страницу. Мне не показывали, кто расписался за детали.

— Вы видели подпись в акте приёмки? — уточнила Ася.

— Конечно. Мою.

— Только вашу?

— Там была ещё подпись мастера. За работу. Но сейчас не поручусь, чья. Акт лежал у меня недолго, потом я отдал его в управление.

Никита подался вперёд.

— Вы помните, что я подписывал?

— Нет.

В комнате стало слышно, как за стеной мастерской звякнул инструмент. Ася закрыла блокнот.

— Мы не будем просить вас угадывать. Если вас пригласят для официального объяснения, вы согласитесь прийти?

— Если позовут по правилам — приду. Но память у меня не станет лучше от печати на бумаге.

— Нам и не нужно, чтобы она становилась лучше, — сказала Ася. — Нужно, чтобы вы отделили то, что помните, от того, чего не помните.

Осипов кивнул, и на его лице впервые появилось одобрение.

— Вот это правильно.

Он поднялся и прошёл к шкафу у окна. Достал из ящика сложенный лист, потёртый по краям.

— Я тогда для себя записывал неисправности по участку. Не акт, просто список. На случай, если мне опять скажут, что фонарь упал из-за моей халатности. Тут дата осмотра и дата ремонта.

Ася не протянула руку.

— Можно посмотреть?

— Смотреть можно. Забрать — нет.

Он развернул лист на столе. Чернила выцвели, но цифры читались. Первичный осмотр был отмечен в день, предшествовавший заказу. Ремонт — на два дня позже даты, указанной в журнале выдачи деталей.

— Значит, детали получили после того, как заказ уже записали, — сказала Ася.

— Или записали не в тот день, — ответил Осипов. — В управлении такое бывало. Бумаги носили пачками, а даты ставили, когда руки доходили.

Никита провёл взглядом по строчкам.

— Вы помните, кто принёс детали?

— Нет. И не буду придумывать.

— А подпись мастера в акте могли переписать в журнал?

Осипов нахмурился.

— Могли переписать что угодно. Но я не видел, чтобы переписывали. Я подписал приёмку, потом отнёс бумаги в управление. Всё.

Никакого доказательства подделки у них не появилось. Зато запись, которая прежде выглядела подтверждением присутствия Никиты, теперь оказалась привязана к дате, не совпадавшей с личными заметками Осипова. Ошибка могла быть канцелярской. Могла быть и намеренной. Одного его воспоминания было недостаточно, чтобы выбрать между этими версиями.

Ася переписала даты и попросила Осипова расписаться рядом с записью о том, что он показал лист. Он прочёл формулировку дважды, добавил: «Оригинал оставлен у меня», и только тогда поставил подпись.

На лестнице Никита задержался у окна. Во дворе мальчишка в красной шапке пытался удержать дверь подъезда, пока пожилая женщина заносила сумку. Никита шагнул было вниз, но Ася уже придержала дверь с другой стороны. Он посмотрел на неё и не стал превращать это в благодарность.

— Значит, я мог принести детали, — сказал он, когда они вышли на улицу. — Но Осипов этого не помнит.

— Да.

— И подпись мастера была на акте.

— Он не подтвердил, что это твоя подпись.

— Но и не сказал, что не моя.

— Он сказал только то, что помнит.

Никита кивнул. В его лице проступила усталость, но теперь в ней было меньше стремления заранее вынести себе приговор.

Ася перечитала свои записи, сверила даты и поставила возле листа Осипова отметку: «Проверить оригинал в управлении; не считать свидетельством личности исполнителя». Независимое свидетельство оказалось уже, чем они надеялись, зато его границы были ясны.

— Ты хочешь продолжать? — спросила она.

Никита посмотрел в сторону улицы, ведущей к управлению городских работ.

— Хочу узнать, почему запись появилась раньше выдачи деталей. И кто решил, что моя отметка может это объяснить.

— Тогда сначала запросим оригинал акта и книги. Без выводов о том, кто виноват.

— Даже если ответ будет неприятным?

— Особенно тогда.

Они пошли к остановке, чтобы успеть в управление до закрытия приёмной. За спиной остался старый дом с неровно идущими часами. Ася убрала блокнот, зная, что у них появилось новое расхождение в датах и пока не появилось права на обвинение.