Хроники забытых фонарей. Письмо без ответа

Алёна Северина

Хроники забытых фонарей. Письмо без ответа

Глава 1. Наследство или письмо

У нотариуса пахло мокрой шерстью, горячей пылью и чернилами. Ася Лесина сняла перчатки и положила их на колени, чтобы не оставить на столе капель с рукавов. За высоким окном Североград расплывался в сером дожде: крыши, провода, фонари, ещё не зажжённые в этот ранний час.

— Вы уверены, что письмо адресовано именно мне? — спросила она.

Нотариус, сухой мужчина с аккуратной бородкой, проверил бумагу, хотя уже делал это дважды.

— Имя совпадает. Фамилия совпадает. Завещание составлено вашей бабушкой, Марией Лесиной, зарегистрировано и заверено надлежащим образом. Вам передаётся содержимое квартиры на улице Медников, включая бумаги, перечисленные в приложении. Отдельно — вот это.

Он подвинул к ней небольшой плоский футляр, обтянутый потемневшей тканью. На крышке темнел круглый след, словно прежде там лежала печать.

— И письмо, — добавил нотариус. — Оно не является частью завещания. Бабушка просила вручить его лично вам.

Ася не сразу коснулась футляра. Последний раз она видела бабушку три года назад, у больничного окна. Мария тогда говорила о бытовых вещах: кому достанется сервиз, где лежат квитанции, почему надо заменить замок в кладовой. Ни слова о наследстве, ни слова о каком-либо футляре.

— Почему письмо нельзя было отправить раньше?

— Я не могу отвечать за волю покойной, — ровно сказал нотариус. — Могу только передать её распоряжение.

В этом был смысл его работы, и Ася не стала спорить. Она умела читать документы и знала, сколько бед начиналось с чужого «я думал, так будет лучше». Письмо лежало в конверте из плотной кремовой бумаги. На нём её имя было выведено знакомым почерком, с длинной перекладиной у «т» и нажимом, продавившим бумагу.

Ася вскрыла конверт ногтем.

«Ася. Если ты читаешь это, значит, я не успела объяснить лично. Не отдавай футляр тому, кто попросит открыть его ради общего блага. Найди опись к “Хроникам забытых фонарей. Письмо без ответа”. Проверь, что именно пропало. Не соглашайся за других. Даже если тебе скажут, что иначе пострадают все».

В конце стояла подпись и дата, почти годичной давности.

Ася перечитала письмо, затем подняла глаза.

— Что за «Хроники»?

Нотариус покачал головой.

— В приложении к завещанию есть перечень семейных бумаг. Возможно, архивное название.

Он не выглядел человеком, который скрывает ответ. Скорее человеком, которому неприятно, что ответ существует, но не относится к его компетенции.

Футляр оказался заперт маленьким латунным замком. Ася попробовала нажать на крышку, но та не поддалась. На замке не было ни скважины, ни видимого механизма. Только три вдавленные линии, пересекавшие металл, и крошечный знак в центре — похожий на фонарь с короткой ручкой.

— Это тоже передаётся мне? — спросила она.

— Всё перечисленное в акте.

— А если содержимое связано с каким-то обязательством?

Нотариус поджал губы.

— Тогда вам следует выяснить это до того, как принимать решение. Но право собственности уже оформлено. Вы можете отказаться от имущества, если пожелаете.

Ася убрала футляр и письмо в сумку. Отказываться от неизвестности было бы приятно, но неразумно. Она подписала акт, забрала копии и вышла под дождь.

На улице её ждал Никита Северин.

Он стоял под козырьком соседнего дома, без зонта, в тёмном пальто, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. Ася узнала его по фотографиям в старом семейном альбоме и по нескольким сухим письмам, полученным после смерти бабушки. Они встречались однажды, много лет назад, но тогда Никита был мальчишкой и почти всё время смотрел в пол.

— Ты знала, что я приду? — спросила Ася.

— Нет. Я узнал, что нотариус передаёт тебе вещи Марии Лесиной. Решил, что лучше поговорить до того, как ты откроешь футляр.

— Почему?

— Потому что не всякое наследство безопасно.

— Это предупреждение или просьба?

— Пока предупреждение.

Он не протянул руки к её сумке. Ася отметила это и не позволила себе считать жест доказательством добрых намерений.

— Что ты знаешь о письме?

Никита перевёл взгляд на её лицо.

— О каком?

— «Хроники забытых фонарей. Письмо без ответа».

Его молчание длилось недолго, но оказалось достаточно долгим, чтобы ответить на другой вопрос.

— Значит, ты знаешь.

— Знаю название. Не знаю, что именно тебе досталось.

— А кто просил тебя прийти?

— Никто.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что пропажа уже случилась. И первым пострадал человек, который ни о чём не просил.

В голосе Никиты не было ни драматического нажима, ни удобной уверенности. Только усталость, которую Ася не могла объяснить и не собиралась принимать за правду.

— Имя, — сказала она.

— Павел Корнеев. Он хранитель семейного архива. Сегодня утром его нашли в читальном зале. Жив, но не помнит последние несколько часов. Из запертого шкафа исчезла опись к «Письму без ответа».

— Ты говоришь так, будто уже решил, что это связано с моим футляром.

— Я говорю, что совпадение стоит проверить.

— А если проверка потребует от меня согласия на что-то?

— Тогда ты должна сначала узнать, на что именно соглашаешься.

Дождь постукивал по козырьку. Ася почувствовала в сумке жёсткий край футляра, прижатый к боку. Бабушкино письмо словно прибавило в весе.

— Покажи мне Корнеева, — сказала она. — И все документы, которые касаются пропажи.

Никита кивнул, но не двинулся с места.

— Есть ещё одна вещь. В архиве считают, что для поиска надо восстановить старое разрешение. Подписать его должна ты.

— Разрешение на что?

— Я пока не знаю.

Ася застегнула сумку.

— Тогда сегодня никто ничего не подписывает.

— Согласен.

Он сказал это сразу, без попытки переубедить её. Они направились к остановке, держась на расстоянии, которое оставляло каждому возможность передумать. У самого перекрёстка Никита замедлил шаг.

— Ася, я однажды уже подписал такое разрешение, не разобравшись, кого оно затронет.

Она посмотрела на него.

— И что случилось?

— Человек заплатил за мою уверенность.

Трамвай подошёл с лязгом и раскрыл двери. Никита не стал добавлять ничего, а Ася не стала просить смягчить признание. Она вошла первой, выбрала место у окна и положила сумку рядом, не выпуская ручку из пальцев.

Теперь наследство было не просто футляром и бумагами. За ним тянулась пропажа, а рядом с ней — чья-то память, оборванная в запертом архиве. И прежде чем решать, кому доверять, Ася собиралась выяснить, что именно исчезло и кто уже успел распорядиться чужим согласием за неё.

В трамвае пахло мокрой шерстью и нагретой пылью. Ася держала сумку на коленях, прижав ладонь к застёжке. Никита стоял у двери и не пытался заговорить. На поворотах его качало, но он всякий раз удерживался за поручень, не приближаясь к ней.

Североградский семейный архив занимал два этажа бывшей купеческой управы. Над входом ещё сохранялась каменная гирлянда, обветренная до такой степени, что листья можно было принять за языки пламени. Ася бывала здесь раньше — приносила заверенные копии для клиентов, однажды помогала разобрать бумаги после протечки. Тогда в коридоре пахло клеем и старой бумагой. Сегодня к запаху примешивался резкий дух мокрых пальто.

Никита пропустил её вперёд. За стойкой сидел мужчина в жилете поверх рубашки, с серебряной цепочкой часов на груди. Он поднял голову, увидел Никиту и сразу нахмурился.

— Северин. Я сказал: без посторонних.

— Ася Лесина — наследница семьи Лесиной. Её имя стоит в старом разрешении, которое вы собирались восстановить.

— Я ничего не собирался восстанавливать, — сухо ответил мужчина. — Я передал просьбу архивного совета.

— Тогда передали без объяснений, — сказала Ася. — И до тех пор, пока я не увижу документы, разговора о подписи не будет.

Мужчина разглядывал её так, словно пытался определить, насколько долго она продержится в этом здании. Потом протянул руку.

— Григорий Руднев. Заведующий архивом.

Ася пожала её и назвала себя. Руднев достал из ящика пропуск, заполнил графы аккуратным почерком и задержал ручку над последней строкой.

— В читальный зал? Или к Корнееву?

— Сначала к Корнееву. Потом — к документам о пропаже. Отдельно, не вперемешку.

— Он не сможет рассказать вам о шкафе. Врач велел не утомлять его вопросами.

— Хорошо. Значит, не будем его утомлять.

Она подождала, пока Руднев поставит печать на пропуске. Тот сделал это с такой силой, что стол под бумагой скрипнул.

Павла Корнеева устроили в комнате для сотрудников, где обычно разбирали новые поступления. Он сидел у окна, укрытый пледом до пояса, и пил чай маленькими глотками. На виске темнел след от удара, под правым глазом расплывался синяк. Увидев вошедших, он поставил чашку на блюдце.

— Я же сказал, никого из совета.

— Это не совет, — ответил Руднев. — Госпожа Лесина. Она связана с делом.

Корнеев перевёл взгляд на Асю.

— С каким именно?

— С пропавшей описью. Но я не буду просить вас вспоминать то, чего вы не помните. Хотела узнать, можно ли увидеть вашу руку.

Корнеев растерянно посмотрел на Никиту. Тот не пояснил за неё и не вмешался. Ася достала из сумки перчатки, но пока не надела.

— Мне сказали, что вы потеряли несколько часов. Мне важно понимать, не повредили ли вам руки. Если вы не хотите показывать — не нужно.

Корнеев медленно вытянул левую кисть. На ладони, у основания большого пальца, проступила тёмная полоса, будто кожу прижали к горячему металлу. Не волдырь и не порез — ровный след в форме узкого кольца, разорванного у запястья.

Ася не коснулась его.

— Это случилось сегодня?

— Не знаю. Проснулся уже с ним. Мне сказали, что я упал.

— Вы помните, что делали перед тем, как потеряли время?

Он нахмурился, и Руднев шагнул ближе.

— Доктор просил не—

— Я не спрашиваю о пропаже, — перебила Ася. — Можно не отвечать.

Корнеев посмотрел на свою руку.

— Я закрыл шкаф. Потом... кажется, услышал звон. Не колокольчик. Металл о металл. А дальше не знаю.

— В комнате был кто-нибудь ещё?

— Нет. То есть… — Он прищурился, будто пытался рассмотреть что-то вдали. — Дверь была закрыта, когда я пришёл в себя. Замок целый. Ключ лежал у меня в кармане.

— Вы сами запирали шкаф?

— Каждый вечер. Но не вчера. Вчера я разбирал опись.

Руднев резко поправил:

— Вы говорили, что закончили её накануне.

— Я говорил, что закончил сверку. Не опись. Там не совпадали номера вложений.

Ася перевела взгляд на заведующего.

— В отчёте сказано, что исчезла опись к «Письму без ответа».

— Именно.

— А вы уверены, что пропал документ, а не отдельный лист из него?

Руднев сжал губы.

— Шкаф пуст.

— Весь?

— Папка пустая.

Корнеев поставил чашку. Чай дрогнул у края.

— Папка не была пустой. Я оставил там вкладыш с контрольными отметками. На нём не было названия письма.

— Какого размера? — спросила Ася.

— Вдвое меньше обычного листа. Серый, с дыркой от старой скрепки. Я положил его под обложку.

— Вы видели его после того, как шкаф заперли?

— Нет. Но до этого он был там.

Руднев поджал рот, однако возражать не стал. Ася убрала обратно перчатки, которыми так и не воспользовалась.

— Мне нужны журнал доступа, запись осмотра шкафа и копия отчёта. Не подлинники. И я хочу знать, кто первым обнаружил Корнеева.

— Архивный сторож, — сказал Руднев.

— Имя?

— Матвей Глинский. Он сейчас на посту.

— Тогда я поговорю с ним отдельно.

Никита до этого молчал. Теперь он шагнул к столу.

— Ася, журнал доступа ведётся вручную. Его не дадут без распоряжения совета.

— Я не прошу унести журнал. Я прошу посмотреть записи.

— Совет может счесть это вмешательством в расследование.

— А ты можешь объяснить, почему?

Он выдержал её взгляд, затем повернулся к Рудневу.

— Я внесу запрос на месте. Под свою ответственность.

— Ты уже вносил запросы под свою ответственность, — сказал Руднев. — Нам всем известно, чем это кончилось.

Никита не отвёл глаз. Только на скулах обозначилось напряжение.

— Поэтому я и не прошу её подписывать ничего, чего она не читала.

Фраза была обращена к Рудневу, но Ася услышала в ней и другое: Никита понимал, как легко заботу превратить в давление, если заранее решить, что цель оправдывает средства.

В комнате стало тихо. Корнеев снова взял чашку обеими руками.

— Если найдёте серый лист, не отдавайте его совету, — сказал он. — Там были не только номера. Я записал, что именно не сходится.

— Вы помните, что записали?

— Нет. Но помню, что записал сам. Это хотя бы что-то.

Ася кивнула. Не обещая ни сохранить лист, ни передать его. Сначала его следовало найти.

Руднев провёл их к служебному коридору и отпер дверь в читальный зал. На столе у стены уже лежала раскрытая папка. Внутри виднелись две ровные полосы пыли и прямоугольник, где бумага недавно закрывала столешницу. Рядом стояла деревянная коробка с металлическими уголками — футляр для старых опечатанных дел.

Ася остановилась у порога.

— Кто открывал папку после происшествия?

— Я, — признал Руднев. — Проверил, что она действительно пуста.

— Кто ещё?

— Никто.

Никита посмотрел на пятно пыли, потом на коробку. Ася проследила за его взглядом. На крышке не было ни названия, ни номера. Только в углу темнел круглый след от давно снятой печати.

— Эту коробку вы осматривали? — спросила она.

Руднев нахмурился.

— Она не относится к пропавшей описи.

— Я не спрашивала, относится ли. Я спросила, осматривали ли.

Заведующий промолчал.

Ася не прикоснулась к крышке. Она записала номер коробки, выбитый на внутренней кромке стола, и попросила Руднева внести в акт, что предмет находился в читальном зале до её прихода. Он возразил, что коробка здесь стояла всегда. Тогда Ася попросила зафиксировать и это.

Руднев нехотя достал блокнот.

Пока он писал, Никита тихо сказал:

— Ты увидела что-то?

— Я увидела, что никто не может объяснить, почему эта коробка не упоминается в отчёте.

— Возможно, это просто старая тара.

— Возможно. Но теперь она есть в акте.

Крышка оставалась закрытой. Ася не собиралась превращать подозрение в доказательство одним движением руки. Когда Руднев закончил запись, она прочитала каждую строку, потребовала исправить слово «обнаружена» на «находилась» и поставила рядом подпись лишь под тем, что действительно видела.

Из архива они вышли уже после того, как дождь перешёл в мелкую морось. Никита придержал дверь, но не предложил проводить её и не спросил, что она собирается делать дальше.

Ася достала из сумки футляр. На внешнем боку обнаружилась тонкая насечка — короткая черта и две точки. Та же отметка была выбита на внутренней кромке стола у коробки.

Никита заметил её лицо.

— Что?

Ася помедлила с ответом.

— Пока ничего, что можно назвать доказательством.

— А что можно?

— То, что Корнеев помнит серый лист, которого нет в отчёте. И что заведующий не ответил на вопрос, осматривал ли коробку.

Она убрала футляр обратно и застегнула сумку. Теперь у неё было не только чужое письмо и чужое разрешение, но и первая зацепка, которую можно было проверить без всякой магии. А Павел Корнеев, сам того не желая, оказался единственным человеком, способным подтвердить, что именно исчезло из шкафа.

Дождь успел намочить край пальто, пока Ася искала в сумке записную книжку. Она нашла её не сразу: футляр с письмом лежал сверху, и каждый раз, когда пальцы задевали его гладкий бок, ей вспоминалась тонкая насечка — черта и две точки.

Никита остановился рядом, под козырьком архива.

— Корнеев сейчас в управлении, — сказал он. — По средам он дежурит в читальном зале до закрытия.

— Сегодня не среда.

— Он мог задержаться. После происшествия его попросили составить объяснение.

Ася закрыла сумку.

— Ты знаешь, где он?

— Могу узнать.

— Не надо. Я сама позвоню.

Никита кивнул, не обидевшись, и отошёл на шаг. Между ними осталась узкая полоска мокрого тротуара.

Ася набрала номер из справочника. Пока шли гудки, она успела решить, что разговор по телефону ей не подходит: Корнеев уже однажды сказал лишнее, а потом испугался собственных слов. В трубке ответил усталый женский голос.

— Павел Корнеев слушает, — произнесла женщина, прикрыв микрофон ладонью.

Через секунду Корнеев взял трубку.

— Это Лесина. Мы говорили сегодня в архиве.

Пауза.

— Помню.

— Мне нужно уточнить, что именно вы видели в шкафу перед пропажей описи.

— Я уже всё сказал заведующему.

— Не всё. Вы упомянули серый лист, которого нет в отчёте.

Он снова замолчал. Ася слышала, как на том конце тихо постукивают по столу — вероятно, ручкой.

— Вы сейчас в архиве?

— Нет. В управлении.

— Я могу подъехать.

— Не нужно.

— Тогда скажите, где мы можем встретиться.

Корнеев тяжело выдохнул.

— У служебного входа. Через десять минут. Только без Северина.

Ася посмотрела на Никиту. Тот не пытался прочитать её лицо, но и не делал вид, что не заметил.

— Хорошо, — ответила она. — Я буду одна.

Она убрала телефон.

— Он согласился встретиться, — сказал Никита.

— У служебного входа. Просил без тебя.

Никита глянул на часы.

— Я подожду здесь.

— Не нужно ждать.

— Я не собираюсь вмешиваться. Просто останусь рядом, если разговор пойдёт не так.

— Если разговор пойдёт не так, я уйду.

— Верю.

В его голосе не было ни досады, ни показного великодушия. Только признание её права решать самой. Ася отвернулась первой.

До управления она дошла быстро. Корнеев уже ждал у боковой двери, застегнув пальто до самого горла. В руке он держал сложенный вчетверо лист. Не документ — обычный клочок бумаги, оборванный по краю.

— Вы принесли записи? — спросила Ася.

— Я принёс то, чего не должен был уносить.

Он не протянул лист, и Ася не стала тянуться за ним.

— Откуда он?

— Из шкафа. В тот день. Я заметил его за папкой, когда проверял опись.

— Почему не внесли в акт?

— Потому что на листе было моё имя.

Корнеев развернул бумагу. На ней стояли короткие строки, написанные выцветшими чернилами. Его имя было вписано в графу рядом с датой, а ниже — отметка о выдаче серого листа. Не в читальный зал, не на руки посетителю. Внутреннее перемещение.

Ася прочитала запись дважды.

— Вы забирали его?

— Нет.

— Тогда кто мог указать вас?

— Тот, у кого был доступ к журналу. Или тот, кто хотел, чтобы я решил, будто это моя вина.

— Вы решили?

— Я решил, что если скажу заведующему, он первым делом спросит, почему я вынес бумагу. А потом — почему не сообщил сразу. У меня уже было предупреждение за опоздание с отчётом. Мне не хотелось потерять работу из-за листа, который никто не видел.

— Но вы всё-таки вынесли его.

Корнеев отвёл глаза.

— Я испугался, что его уничтожат. Или что его найдут у меня. Это было глупо.

— Это было решением. Теперь важно точно зафиксировать, что вы сделали.

— Вы собираетесь написать на меня?

— Я собираюсь записать ваши слова и приложить лист к акту. Вы сможете прочитать запись до подписи. И можете отказаться подписывать её.

Корнеев сжал бумагу так, что сгиб прошёл через имя.

— А если я откажусь?

— Тогда у меня останется только мой разговор с вами. Я не стану выдавать его за доказательство.

Он посмотрел на неё внимательнее, будто ожидал услышать другое.

— Вы не думаете, что мне лучше согласиться, чтобы всё это быстрее закончилось?

— Нет. Мне нужно ваше согласие на запись, а не на удобную для меня версию.

Корнеев медленно разгладил лист ладонью.

— Тогда записывайте.

Ася достала блокнот. Она указала время, место и состояние бумаги, спросила, когда именно он вынес её из архива и кто видел, как он это сделал. Корнеев отвечал неохотно, но последовательно. Он не помнил второго свидетеля, зато назвал сотрудницу канцелярии, которая заходила в читальный зал перед закрытием. Лист он положил в карман, когда вернулся за пальто, а потом спрятал дома между страницами старого справочника.

— Зачем вы принесли его теперь? — спросила Ася, закончив запись.

— Потому что вы не назвали меня виноватым до того, как выслушали. И потому что если этот лист настоящий, на нём записано, что его выдали по распоряжению.

— Чьему?

— Подпись смазана. Но внизу есть номер семейного дела.

Ася сверила его с тем, что помнила из архивной описи. Номер был не полным: несколько цифр стёрлись, однако начало совпадало с делом, к которому относилось письмо.

У служебной двери щёлкнул замок. Корнеев вздрогнул и машинально спрятал лист за спину.

— Не отдавайте его мне, — сказала Ася. — Пойдёмте вместе в канцелярию. Там составим акт передачи, а потом вы получите копию.

— А если они откажутся принимать?

— Попросим письменный отказ.

Он посмотрел на неё, затем на лист в своей руке.

— Хорошо.

Когда они вышли на улицу, Никита всё ещё стоял у угла, под дождевым козырьком соседнего здания. Корнеев заметил его и остановился.

— Я просил без него.

— Он не участвовал в разговоре, — сказала Ася. — И к вам не подходил.

Никита остался на месте.

Корнеев перевёл взгляд на Асю.

— Вы не собираетесь скрывать от него то, что я показал?

— Это решать вам. Пока вы согласились говорить со мной, а не с ним.

Корнеев опустил плечи. Он не убрал лист обратно в карман, но и не передал его Асе.

— Пусть будет так, — сказал он. — Сначала канцелярия.

Они направились к главному входу. На этот раз Корнеев шёл рядом с Асей, а не за её спиной. В деле появилось первое свидетельство, подтверждённое чужой рукой, и первая подпись, которую никто не мог поставить за другого.

В канцелярии пахло мокрой шерстью, сургучом и остывшим чаем. У стойки дежурила женщина с короткой стрижкой; перед ней лежала раскрытая книга входящих, а на краю стола сохла лужица от чьего-то зонта.

Корнеев остановился у порога. Лист он держал обеими руками, не позволяя ни дождю, ни чужому взгляду коснуться его.

— Нам нужен акт передачи, — сказала Ася. — С указанием, что документ принёс Корнеев, а не изъял из архива сотрудник.

Женщина посмотрела сперва на неё, потом на лист.

— Какой документ?

— Лист выдачи из семейного дела. Номер частично сохранился. Его обнаружили вне архива.

— Тогда сначала покажите удостоверение.

Ася достала служебную карточку. Женщина проверила её, не торопясь, и протянула руку к листу. Корнеев не двинулся.

— Я передам только по акту.

— Конечно, — сказала Ася. — Мы именно поэтому и пришли.

У женщины на лице появилось выражение человека, которому мешают закончить рабочий день, но спорить она не стала. Достала чистый бланк, положила перед Асей и повернула к себе книгу входящих.

— Заполняйте. Я зарегистрирую обращение. Сам лист оставите здесь до проверки.

— Нет, — сказал Корнеев.

Женщина подняла брови.

— Простите?

— В акте должно быть написано, кто и в каком состоянии его принял. И мне нужна копия сразу. Не завтра и не после того, как вы решите, что лист вообще существует.

Ася взглянула на него. Он говорил тихо, однако в голосе уже не было прежней просьбы о снисхождении. Только осторожность человека, которому слишком дорого обошлась однажды чужая уверенность.

— Это разумно, — сказала она. — Добавим опись состояния и описание видимых отметок. Печать канцелярии ставится на обоих экземплярах.

— Печать есть, — буркнула женщина. — Но на копии будет отметка о принятии, не удостоверение подлинности.

— Это нужно отдельно указать.

Они заполнили бланк втроём. Ася вписала неполный номер дела и перечислила то, что можно было разглядеть, не разворачивая сгиб: следы старой чернил, смазанную подпись, узкую полосу от печати внизу. Корнеев добавил, что лист хранился у него между страницами справочника и что утром он принёс его в архив. Когда женщина попыталась заменить слово «хранился» на «находился», он попросил вернуть первоначальную формулировку.

— Какая разница? — спросила она.

— Для вас, может быть, никакой. Для того, кто будет читать через год, разница есть.

Женщина пожала плечами и оставила его вариант.

Пока она ставила штамп, Ася заметила на стене доску с распоряжениями. В нижнем углу, под расписанием приёма, висела выцветшая бумажка с напечатанным номером семейного отдела. Тот же номер начинался на корнеевском листе. Дальше цифры на бумаге расплывались, но рядом оставалось место для даты и подписи ответственного.