Дела дома номер семь

— Жилец? — спросила Нина.

— Не знаю, — ответила Вера.

Она не стала называть это знаком или предупреждением. Завтра им предстояло сверить номера, установить, кому принадлежали записи, и выяснить, что именно скрывалось за стеной мастерской. Пока же было известно только одно: дом хранил не ответ, а ещё один вопрос, и теперь у этого вопроса появились фотографии, время обнаружения и человек, готовый подтвердить, что ничего не трогал.

Утром дом проснулся раньше них.

Вера поняла это, едва вошла во двор: в открытой форточке первого подъезда хлопала неплотно прикрученная рама, из подвала тянуло влажным углём, а на крыльце лежали свежие следы — широкие, с глубоким отпечатком каблука. Ночью прошёл дождь, и старый бетон сохранил их лучше, чем любая камера.

Она остановилась, не переступая первую ступень.

— Это не мои, — сказал Арсений за её спиной.

— Я не собиралась спрашивать.

— Но подумала.

— Подумала.

Он встал рядом, посмотрел на следы, затем на дверь подъезда. Замок был закрыт, царапин возле цилиндра не видно. Следы начинались у края навеса и вели к двери, а обратно — исчезали на мокрой плитке, где вода скапливалась у водостока.

— Кто-то приходил после дождя, — сказал Арсений. — Или дождь шёл не так долго, как нам кажется.

— В семь утра дворник уже прошёл?

— Нет. Вон его тележка.

Тележка стояла у мусорных баков, накрытая синей клеёнкой. Дворник, невысокий мужчина в ватной жилетке, заметил их и поднял руку.

— Я ещё не начинал, — крикнул он. — Только ворота открыл.

— Во сколько? — спросил Арсений.

— В пять сорок. Как всегда.

— Кто-нибудь был во дворе?

Дворник пожал плечами.

— Я не считал. В два часа ночи с третьего этажа женщина выходила, ругалась на воду. Потом тихо было.

— Какая женщина?

— Не знаю я. Платок, пальто. В темноте лица не видно.

Вера посмотрела на окна. На третьем этаже горел свет в одной из квартир, и за занавеской стояла неподвижная фигура. Когда она подняла голову, фигура исчезла.

— Вы видели, куда она пошла? — спросила Вера.

— На улицу. А там уже не моё дело.

Арсений присел над следами, не касаясь их.

— Фотографировать будете? — спросила Вера.

— Да. Но сначала проверим, не совпадают ли они с чьей-нибудь обувью внутри. Иначе у нас будет красивый снимок, а не доказательство.

Из подъезда вышла Лада Чистякова, застёгивая на ходу тёмное пальто. В одной руке она держала папку, в другой — бумажный стакан с кофе.

— Вы опять нашли что-то, что нельзя трогать? — спросила она.

— Сегодня пока нашли следы, — ответила Вера.

— Тогда я пришла вовремя.

Лада поставила стакан на перила и достала телефон.

— Нина Савельевна звонила мне в шесть двадцать. Сказала, что вы обнаружили лист с записью «М. Ратников», которую она считает подписью Михаила Рудина.

Вера насторожилась.

— Я не говорила ей, что это подпись Михаила.

— Она сама назвала фамилию.

Арсений выпрямился.

— Откуда она знает?

— Вот это я и собираюсь выяснить. Но сначала — плохая новость. В районном архиве нашли карточку Рудина. В ней указано, что он снялся с регистрации в ноябре 2003 года.

— Это невозможно, — сказала Вера.

— Почему?

— Потому что в ведомости за январь 2004-го он числится жильцом. И его жена получала компенсацию после пожара как член семьи, проживавший в доме.

Лада открыла папку.

— Ведомость я видела только на фотографии. Нужен оригинал. Но в архивной карточке стоит штамп паспортного стола и подпись инспектора. Подделкой это назвать нельзя без экспертизы.

Арсений снова посмотрел на мокрые следы.

— А лист, найденный вчера, датирован декабрём 2003-го?

— Судя по чернилам и форме бланка, — сказала Вера. — Точнее скажет специалист.

— Тогда у нас есть человек, который по официальным данным уже не жил в доме, но продолжал получать квитанции. И чья подпись оказалась в помещении, закрытом снаружи.

— Не торопитесь, — сказала Лада. — Подпись могла быть вписана позже. А карточка могла быть оформлена по заявлению, которое никто не проверил.

— Поэтому мы и сверяем оригиналы, — ответил Арсений.

Вера достала ключи.

— Сначала домоуправление. Нина ждёт нас там.

— И следы? — спросила Лада.

— Их сфотографируйте, — сказал Арсений. — Я зайду через десять минут. Нужно взять измерительную линейку.

— Ты уверен, что десяти минут хватит?

— Нет. Но если уйдём все сразу, тот, кто оставил следы, может решить, что мы заметили больше, чем заметили на самом деле.

Лада кивнула и осталась во дворе. Вера с Арсением прошли в подъезд. На лестнице пахло мокрой штукатуркой. У стены второго этажа лежал кусок старой газеты, принесённый подошвой. Вера машинально наклонилась, но Арсений остановил её жестом.

— Не поднимай. Сначала сфотографируем положение.

— Ты думаешь, это связано?

— Я думаю, что пока не знаю. Это полезнее.

На третьем этаже дверь квартиры с горящим окном была приоткрыта. За ней послышался скрип половиц.

— Здесь кто-нибудь есть? — громко спросила Вера.

Ответа не последовало.

Арсений положил ладонь на кобуру телефона, хотя оружия при нём не было, и толкнул дверь двумя пальцами. В прихожей никого. На полу стоял таз, под ним расплывалось тёмное пятно воды. Из комнаты доносилось радио.

— Не входи, — сказал он.

— Квартира Нины?

— Нет. Нина живёт в первом подъезде.

Вера заметила на вешалке мужскую куртку. С неё капала вода, хотя окно в комнате было закрыто. На подоконнике лежал ключ с длинным плоским лезвием — такой же формы, как ключ от старой технической двери возле шахты.

Из комнаты вышла женщина лет сорока, бледная, с мокрыми волосами.

— Что вы здесь делаете?

— Дверь была открыта, — ответила Вера. — Мы услышали радио.

Женщина посмотрела на ключ на подоконнике и быстро накрыла его ладонью.

— Я сама открыла.

— Мы не обвиняем вас, — сказал Арсений. — Просто хотим понять, кто приходил ночью.

— Никто.

— Дворник видел женщину около двух часов.

— Это была я.

— Вы выходили из дома?

— Да.

— А вернулись?

Женщина молчала.

Вера узнала её: Ольга Рудина. Фамилия стояла на старой табличке в списке жильцов, который Нина хранила отдельно от остальных.

— Вы родственница Михаила Рудина? — спросила она.

Ольга подняла взгляд.

— Его дочь.

— Он действительно снялся с регистрации в 2003 году?

Лицо женщины изменилось. Не страх — усталость, давно привыкшая к чужим вопросам.

— Отец не снимался. Его сняли.

— Кто?

— Нина Савельевна сказала, что так будет лучше. После пожара дом хотели очистить от старых жильцов, оформить комнаты под служебные. Отец отказался уезжать. Потом исчез.

Арсений медленно достал блокнот.

— Когда он исчез?

— В ночь перед пожаром.

Вера почувствовала, как холод от лестничной стены прошёл к плечу.

— Вы говорили об этом раньше?

— Кому? — Ольга усмехнулась. — В протоколе записали, что он уехал к родственникам. У родственников его не было. Мать подписала бумагу, потому что ей обещали квартиру. Обещание не выполнили.

— А этот ключ?

Ольга взглянула на подоконник.

— Отец оставил его мне. Сказал, что за стеной есть проход, но открывать его можно только тогда, когда найдётся его имя в настоящем списке жильцов.

— Вы ходили туда ночью? — спросил Арсений.

— Да.

— В технический переход?

— Дверь заклинило. Я не смогла открыть.

— Почему не сказали вчера?

Ольга впервые посмотрела прямо на Веру.

— Потому что вы пришли с папкой Нины. А я больше не верю людям, которые хранят чужие имена взаперти.

Внизу хлопнула подъездная дверь. Арсений повернулся к лестнице, затем забрал ключ с подоконника только после того, как Ольга сама протянула его ему.

— Мы оформим передачу, — сказал он. — И зафиксируем, что вы отдали его добровольно.

— Не отдаю, — резко ответила Ольга. — Только показываю.

Он вернул ключ.

Вера достала телефон, включила запись и спросила:

— Вы согласны рассказать всё в присутствии Лады?

Ольга долго молчала. Потом кивнула.

— Но сначала покажите мне оригинал ведомости, где отец ещё числится жильцом. Если его имя там есть, я скажу, что видела в переходе.

Арсений закрыл блокнот.

— Значит, теперь нам нужны не только архивные карточки.

Вера посмотрела на ключ, лежавший между ними, и поняла, что утренняя проверка уже изменила цель: они искали подтверждение старой записи, а нашли живого свидетеля, готового говорить лишь в обмен на документ, который много лет прятали от него.

Глава 2. Список отсутствующих

Дверь ударилась о коробку с инструментами, и защёлка с сухим щелчком встала на место.

Вера первой потянула ручку. Та не поддалась. За дверью было тихо; из коридора не доносилось даже привычного гула лампы, только где-то в стене постукивала труба.

— Не дёргай, — сказал Арсений. — Если язычок старый, сломаем.

Он убрал коробку ногой и осмотрел замок при свете телефона. Нина Савельевна стояла у стола, сжимая пустой конверт. Лицо у неё было бледное, но не испуганное — скорее виноватое, будто захлопнувшаяся дверь подтвердила то, о чём она давно подозревала.

— Вы знали, что это может случиться? — спросила Вера.

— Нет. — Нина помедлила. — Но знала, что эта защёлка иногда сама встаёт. Дверь перекосило ещё после ремонта.

— И вы не предупредили.

— Я не думала, что мы будем здесь заперты.

— Мы и не заперты, — отозвался Арсений. Он провёл пальцами по краю двери, нащупывая механизм. — Просто защёлка с той стороны. Есть второй выход?

Нина посмотрела на узкий коридор, уходивший за комнату.

— В архивный проход. Но он завален. Там ещё с пожарных времён всё сложено.

Вера осветила стену. На побелке проступали прямоугольные следы от снятых табличек. В одном месте краска осыпалась, открывая под собой старый слой — тёмно-зелёный, казённый. Помещение прежде принадлежало архиву, и дом, казалось, до сих пор сохранял его планировку в упрямых поворотах коридоров.

— Тогда попробуем открыть дверь, — сказала она. — А потом вы покажете книгу жильцов.

Нина подняла на неё глаза.

— Сейчас?

— Именно сейчас.

В её голосе прозвучало больше резкости, чем Вера хотела. Но письмо Михаила лежало на столе рядом с фотографией, и фраза «Лесин не погиб» словно продолжала звучать в комнате. Если она позволит страху снова превратиться в повод отложить разговор, то весь дом опять будет решать за неё, что ей знать и когда.

Арсений вытащил из кармана тонкую металлическую пластину и осторожно просунул между дверью и косяком.

— Дайте мне минуту.

— Ты носишь с собой отмычки? — спросила Вера.

— Это щуп для обследования конструкций. Но да, понимаю, как выглядит.

Нина нервно усмехнулась, и улыбка тотчас исчезла.

— Книга у меня в нижнем шкафу. Если дверь не откроется, достанем её здесь.

— А ключ?

— У меня. — Она показала связку на запястье. — Только он от наружного замка. Защёлка изнутри не открывается.

Арсений опустился на колено. Вера держала телефон над его плечом. Свет выхватил из щели пыль и тонкую полоску свежей древесины, словно косяк недавно подрезали.

— Здесь не просто перекос, — сказал он. — Края чистые.

Он слегка нажал на пластину. За дверью что-то щёлкнуло, но ручка всё равно осталась неподвижной.

— Кто-нибудь трогал дверь сегодня? — спросила Вера.

— Я закрыла её, когда мы вошли, — ответила Нина. — Обычно она не захлопывается так крепко.

Вера посмотрела на коробки у стены. На одной белела современная наклейка с инвентарным номером. Бумага была целой, не пожелтевшей, а в углу проступала синяя отметка муниципального архива. Значит, ящики перемещали недавно. Кто-то мог заходить сюда после смерти Михаила и до сегодняшнего дня — или сегодня, пока они были заняты фотографией.

Третья попытка Арсения оказалась удачной. Защёлка отступила с металлическим скрежетом. Дверь приоткрылась, и в проём ворвался свет коридорного плафона.

Нина шагнула наружу, но Вера удержала её за рукав.

— Книга.

Домоуправ медленно повернулась к шкафу. Достав связку ключей, она выбрала маленький латунный и открыла нижнюю дверцу. Внутри стояли папки и несколько тетрадей в клеёнчатых переплётах. Нина вынула самую толстую, перевязанную вылинявшей бечёвкой.

— Это не официальная книга, — сказала она. — Я записывала то, что приходило ко мне: кто платил, кто просил отсрочку, кто уезжал. Иногда фамилии в списках были неверные. Иногда людей не вносили вовсе.

— Почему вы раньше о ней не сказали? — спросила Вера.

— Потому что в ней есть сведения о семьях, которые могли потерять квартиры. Я боялась, что любой лист попадёт не туда, и кто-нибудь решит, будто он доказывает право выселить людей.

— Вы не обязаны были отдавать книгу мне без объяснений, — сказала Вера. — Но обязаны были сказать, что она существует.

Нина кивнула. На этот раз не стала искать оправданий.

Они перенесли тетрадь на стол. Арсений запер дверь открытой деревянным клином, чтобы она не захлопнулась снова. Вера развязала бечёвку и осторожно раскрыла переплёт. Страницы пахли сырой бумагой и чем-то сладковатым, вроде старого клея. Почерк Нины менялся: аккуратные строки переходили в торопливые заметки на полях, даты иногда были исправлены, суммы отмечены красным карандашом.

— Вот список жильцов за две тысячи четвёртый, — сказала Нина. — А здесь квитанции. Я переписывала номера платежей, чтобы не потерять.

Арсений придвинул стул, но не сел. Вера сравнивала фамилии. В официальной ведомости, копия которой лежала в папке на столе, жильцов квартиры двадцать три значилось двое. В книге Нины — трое. Третьим был Михаил Лесин.

— Он жил там? — спросил Арсений.

— Временно. Его мать попросила не указывать его в документах. Он приезжал, помогал ей, потом уехал.

— А квитанции?

Нина перелистнула несколько страниц. Между строками о коммунальных платежах обнаружились номера переводов и сумма, которую кто-то вносил за квартиру двадцать три ещё полгода после официального отъезда Михаила. Вера записала номера на листе, не касаясь самой тетради.

— Это может подтвердить, что он оставался в городе, — сказала она. — Но не доказывает, что он был в доме в день пожара.

— Нет, — согласился Арсений. — Нужен источник платежей. И оригиналы.

Нина указала на край стола. Там, под фотографией, лежал небольшой лист, которого прежде не было. Или Вера просто не заметила его в темноте.

Бумага была белой, без следов старения. На ней стояли две строки: «Квартира 23. Оплата принята». Ниже — подпись, угловатая, с характерной длинной чертой под последней буквой.

Вера узнала её по письму Михаила.

Подпись уходила под край листа, будто писавший торопился и не хотел оставлять имени целиком. Длинная черта перечёркивала бумагу до самого сгиба.

Вера не прикоснулась к ней.

— Это не тот лист, который вы достали из шкафа, — сказала она.

Нина Савельевна наклонилась, но остановилась, не дойдя до стола.

— Нет. Я его не видела.

— Тогда как он оказался здесь? — спросил Арсений.

Он посмотрел на клин, удерживавший дверь, затем на коридор. Дверь оставалась приоткрытой; свет горел. Никакой щели, ведущей в другую комнату, Вера не заметила. После короткого замыкания и запертой защёлки происходящее и без того казалось дурным сном, но бумага была настоящей. Она не дрожала от холода и не мерцала, как отражение.

— Никто не входил, — сказала Нина. — Я бы услышала.

— Возможно, лист выпал из книги, — предположила Вера.

— Белая бумага? — Нина покачала головой. — У меня такой нет.

Арсений достал из кармана прозрачный пакет, в котором обычно носил образцы. Пакет оказался слишком мал, и он не стал трогать лист.

— Сначала зафиксируем, где он лежал. Потом посмотрим при свете. Не будем ни поднимать, ни объяснять раньше времени.

Его голос был ровным, однако Вера заметила, как он держит плечи: напряжённо, будто всё ещё ожидал, что дверь захлопнется. Она достала телефон и сделала несколько снимков — общий план, положение листа относительно фотографии и тетради, подпись крупнее. Потом записала время.

— Книга раскрыта, — сказала она. — Страницы не трогаем. Мне нужно понять, почему эта запись появилась рядом с ней.

— Может быть, кто-то хотел, чтобы мы её нашли, — сказал Арсений.

— Это уже версия.

— Да. Поэтому я её не записываю.

Вера взглянула на него. Он не улыбнулся, но в его лице появилась усталая мягкость.

Нина всё ещё стояла у стены, скрестив руки. Слова, которые она удерживала, проступили на лице раньше, чем она заговорила.

— В доме есть ещё книги. Не такие, как эта. Квитанционные талоны из домоуправления. Я хранила их в подвале, пока там не меняли трубы.

— Вы говорили, что сохранили номера платежей, — напомнила Вера.

— Сохранила. Но не всё. В две тысячи четвёртом я переписывала суммы по тем квитанциям, что приносили жильцы. Потом оригиналы складывали в папки. Архив после пожара забрали вместе с остальными документами.

— А талоны из подвала?

Нина опустила руки.

— Я оставила коробку у себя. Не хотела, чтобы её выбросили, когда стали разбирать помещение. Потом испугалась, что её сочтут доказательством незаконного проживания. В квартире двадцать три тогда и правда был человек, которого не внесли в общий список.

— Михаил? — спросила Вера.

— Я не знаю. В те дни я никого не видела там лично. Деньги приносила его мать. Иногда соседка. Я просто записывала.

Это не отвечало на главный вопрос, но отодвигало его от догадки к работе: коробка, талон, номер перевода, имя того, кто принёс деньги. Вера почувствовала, как напряжение внутри меняется. Не исчезает — становится направленным.

Арсений наклонился к книге, не касаясь страниц.

— Номера, которые вы переписали, могут быть из этой серии?

— Не помню. Нужна коробка.

— Где она сейчас?

Нина помедлила. Вера не стала торопить её. Вместо этого убрала телефон и спросила:

— Вы можете показать нам квитанции, не передавая их пока никому?

— Да. Они у меня дома. В шкафу на кухне.

— Тогда пойдём втроём. Сначала посмотрим, что там есть. Никаких оригиналов не изымаем и не копируем без вашего согласия.

Нина удивлённо подняла глаза.

— Вы ведь могли просто потребовать их.

— Могла, — сказала Вера. — Но не хочу, чтобы вы снова решили, будто я уже знаю, что с ними делать.

Нина отвернулась к тёмному окну. За стеклом двор казался пустым, хотя из-за угла донёсся короткий скрип калитки. Вера обернулась. Движения не увидела.

Арсений тоже услышал.

— Там кто-то есть?

— Ветер, — сказала Нина слишком быстро.

— Здесь почти безветренно.

Она не ответила.

Вера опять посмотрела на лист. Свежая бумага, чужая подпись, запись о принятой оплате. Пока что у неё была лишь похожая фамилия и рука, которую она считала знакомой. Но почерк можно было сравнить с письмом, а дату — проверить по другим документам. Она не собиралась превращать совпадение в доказательство.

— Нина Савельевна, когда вы в последний раз были в этой комнате одна?

— Сегодня утром. Проверяла шкаф. Потом запирала дверь.

— Вы приносили сюда какие-то бумаги?

— Нет.

— А кто-нибудь мог иметь второй ключ?

Нина посмотрела на связку в своей руке.

— Раньше — сантехник, когда здесь был склад. Потом замок меняли. Второй ключ должен был быть у управдома до меня. Где он теперь, не знаю.

— Значит, у нас есть ещё один факт, который нужно проверить, — сказала Вера.

Слова прозвучали буднично, и от этого ей стало легче. Она не знала, кто оставил лист, кто оплатил квартиру и почему Михаил оказался на фотографии раньше, чем рассказывал. Но теперь Нина не прятала коробку, а Вера не присваивала чужое решение ради скорости.

Зоя Дмитриевна не улыбнулась. Она сидела прямо, положив ладони на колени, и смотрела на Нину Савельевну так, будто ждала не признания, а точной формулировки.

Нина взяла ручку. Чернила легли на бумагу неровно: первая буква расплылась, потом линия выровнялась.

— Двадцать второго августа две тысячи четвёртого года в двадцать два сорок я была у первого подъезда, — проговорила она, записывая. — В двадцать пять… нет, в двадцать пять уже не была. В двадцать двадцать пять видела Михаила у служебного входа.

— Вы уверены, что это был Михаил? — спросил Арсений.

— Я могу ошибиться в лице. Не в куртке.

— Что на нём было?

— Синяя куртка с серой полосой на рукаве. Рабочая. И ключи на кольце. Он открыл дверь в подвал, хотя я думала, что там уже никого нет.

Матвей коротко взглянул на Веру.

— Это мог быть не подвал, а технический коридор, — сказал он. — Дверь одна, но за ней сначала лестница вниз, потом проход к старой шахте. Я там сегодня был. Капает именно возле стены.

— Вы видели, как Михаил вошёл? — уточнил Арсений.

— Видела. А вышел он или нет — не знаю. Потом начался дым.

Нина поставила точку и подняла глаза.

— Вот это я помню точно. Все спрашивали, кто первым поднял тревогу. А я не сказала, что Михаил был внутри. Потому что его уже считали пропавшим. И потому что если бы подтвердилось, что он вернулся в дом, начали бы искать виноватого среди тех, кто его впустил.

— Вы впустили? — спросила Вера.

— Нет. Ключ у него был свой.

— А второй ключ от двери?

Нина сжала ручку.

— У меня.

Арсений не повысил голоса:

— Где он сейчас?

— Не знаю.

Матвей тихо выругался и отвернулся к окну.

Вера почувствовала, как в ней поднимается привычное желание самой собрать все ответы, разложить их по датам, закрыть разговор до того, как чья-то боль начнёт мешать фактам. Но Нина уже писала. Не пряталась за общими словами, не просила поверить ей на слово. Остановить её сейчас означало бы снова забрать у другого человека право самому выбрать, сколько правды он способен произнести.

— Допишите, что ключ исчез, — сказала Вера. — И когда вы впервые это заметили.

Нина долго смотрела на лист.

— После пожара. Я думала, что его забрал Михаил.

— Но сегодня вы сказали, что не знаете, — напомнил Арсений.

— Сегодня я впервые призналась себе, что могла отдать его другому.

В комнате стало тихо. Даже старый радиатор за стеной перестал постукивать.

— Кому? — спросила Зоя Дмитриевна.

Нина не ответила. Вместо этого встала, взяла связку ключей и направилась к двери.

— Пойдёмте в подвал. Если замок вскрывали недавно, это будет видно.

— Вы уверены, что хотите идти? — спросила Вера.

— Нет, — сказала Нина. — Но уверенность здесь уже двадцать лет ничего не дала.

Лестница вниз пахла сырой штукатуркой и железом. Матвей включил фонарь на телефоне, Арсений шёл первым, проверяя ступени, а Вера замыкала маленькую группу. Зоя Дмитриевна задержалась наверху, но через секунду сердито втянула воздух и спустилась следом.

У двери в подвал Матвей присел на корточки.

— Вот здесь течёт, — сказал он, проведя пальцем по тёмной полосе. — Но вода свежая только с одной стороны. Из трубы не идёт. Значит, собирается в стене.

— В стене за техническим переходом? — уточнила Вера.

— Скорее всего.

Дверь была покрыта несколькими слоями краски. На уровне глаз белело пустое прямоугольное место: латунная пластинка, найденная в архивной комнате, явно когда-то закрывала не этот замок, а табличку. Ниже, у скважины, металл был исцарапан.

Арсений наклонился к замку.

— Повреждение свежее. Краска содрана до серого грунта. Но когда именно это сделали, по виду не скажешь.

— Можно определить точнее? — спросила Вера.

— После фотографии, освещения и осмотра инструментом. Сейчас могу сказать только, что дверь открывали чем-то плоским. Не ключом.

Матвей потянул ручку. Дверь не поддалась.

— Заклинило.

— Не трогай, — остановил его Арсений. — Если внутри следы, ты их раздавишь.

Матвей выпрямился.

— Тогда зачем мы сюда пришли?

— Чтобы увидеть, что она закрыта, — ответил Арсений. — Иногда это тоже результат.

У порога Вера заметила узкую полоску серой бумаги. Она лежала между доской и бетоном, почти полностью скрытая пылью.

— Не двигайтесь.

Все остановились.

Полоска была тонкой, не шире ногтя, с рваным краем. На ней виднелись две синие линии — такие же, как на листе из архивной комнаты. Арсений присел, осветил находку сбоку и достал телефон.

— Фотографирую общий вид. Потом крупный план. Ничего не берём.

Нина смотрела на бумагу, побледнев.

— Это из книги?

— Пока нельзя сказать, — ответила Вера. — Бумага похожа, но этого недостаточно.

— Там написано? — спросила Зоя Дмитриевна.

Арсений увеличил изображение.