Мёд, яблоки и тень

Дед замолчал, и в избе стало тихо — только муха билась о стекло, да в печке потрескивали дрова. Саша смотрела на свои руки и думала о том, как можно потерять друг друга из-за одной ночи. Из-за одного часа. Из-за того, что кто-то не пришёл, а кто-то не дождался.

— А свечи? — спросила она. — Вы видели их? Те, что загораются каждый год?

— Видел. Каждый год вижу. Собственными глазами, вот этими самыми, — он показал на свои прозрачные глаза. — Загораются ровно в полночь, горят час и гаснут. И тот, кто их зажигает, — это не призрак.

— А кто?

Дед Аким долго молчал, и Саша уже решила, что он не ответит. Но потом он поднял глаза и сказал — медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом:

— А вот это, Сашенька, тебе лучше узнать самой. Приходи через четыре дня в полночь к старой яблоне — увидишь всё своими глазами. Только никому не говори, и Роме не говори. Он не верит в легенды, и пусть пока не верит. Иногда неверие — это защита.

— Это опасно? То, что я увижу?

— Нет. Это не опасно. Это просто больно. Но иногда полезно, потому что чужая боль помогает понять свою собственную. Ты ведь для этого сюда приехала? Не просто отдохнуть — понять?

Саша не ответила, но дед Аким, кажется, и не ждал ответа. Он допил чай, поднялся и проводил её до калитки. Пёс Дымок так и не проснулся — только хвост дёргался во сне.

— Приходи, — повторил дед Аким на прощание. — И помни: свечи гаснут, а жизнь продолжается. Не жди слишком долго.

Уже когда Саша отошла на несколько шагов, он добавил странную фразу, которая потом долго не выходила у неё из головы:

— Ты на неё похожа, кстати. На Аню. Не внешне — внутренне. Та же жадность до жизни, та же готовность ждать. Та же привычка прятать страх за улыбкой. Только ты, Саша, не жди слишком долго — свечи гаснут, а вместе с ними гаснет то, что могло бы быть, но не случилось.

Она возвращалась через поле, когда солнце уже клонилось к закату и тени от яблонь стали длинными, почти бесконечными. В голове крутились обрывки разговора: «Я видел её в ту ночь», «она стояла и плакала», «приходи, увидишь». Что такого дед Аким хотел ей показать? И почему он сказал, что это не призрак? Если не призрак — тогда кто зажигает свечи двадцать лет подряд?

У самого дома её ждала Катя. Она стояла, прислонившись плечом к забору, и в пальцах у неё крутилась ромашка — она отрывала лепестки один за другим и бросала их в траву, как будто гадала на чью-то жизнь.

— Добрый вечер, соседка, — сказала она, и улыбка её была приветливой, но какой-то слишком старательной, словно она репетировала её перед зеркалом. — Я просто мимо проходила, дай, думаю, загляну, узнаю, как ты устроилась, не обижает ли кто.

— Всё нормально, спасибо, — сказала Саша, останавливаясь.

— А я смотрю, ты с дедом Акимом подружилась, в гости к нему ходила. Он тебе рассказал про Аню? Легенду свою знаменитую?

Саша замерла. Откуда Катя знала, что она была у деда Акима? Неужели следила за ней от самого дома — через поле, мимо пасеки, до самой избы? Или просто увидела, как Саша возвращается, и сложила два и два? В любом случае, это было неприятно — как будто за ней наблюдали через невидимую камеру.

— Немного, — ответила она осторожно. — Он интересный человек.

— Он хороший, — согласилась Катя, продолжая обрывать лепестки. — Только любит приукрашивать, особенно когда слушатель благодарный. Ты ему не всё верь. Легенды — они на то и легенды, чтобы пугать городских девушек и заставлять их искать приключений на свою голову.

— А ты сама веришь? В призрака, в свечи, в тень?

Катя подняла глаза, и в них мелькнуло что-то острое — может быть, зависть, может быть, злость, а может, и то и другое сразу.

— Я верю в то, что вижу собственными глазами, — сказала она. — А вижу я пока только одно: ты здесь временно, Саша. Рома — человек сложный, он как та пчела: его сначала нужно понять, приручить, узнать все его привычки. Ему нужна та, кто останется рядом навсегда, а не та, кто поиграет в деревенскую жизнь и уедет обратно в свою Москву, к своему жениху и своей правильной жизни. Я его знаю всю жизнь, а ты — десять дней. Понимаешь разницу?

— Я понимаю только то, что ты меня зачем-то предупреждаешь, хотя я тебя об этом не просила, — сказала Саша, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Если тебе есть что сказать — скажи прямо. Если нет — давай закроем эту тему.

Катя улыбнулась ещё шире — и от этой улыбки у Саши мурашки побежали по спине.

— Ничего, — сказала Катя, отталкиваясь от забора. — Это я так, к слову. Ладно, пойду, мать ждёт, у неё сегодня давление. Ты, кстати, в сельпо завтра заходи, там пироги будут с яблоками, баба Нюра обещала испечь. У неё пироги — объедение, за уши не оттащишь.

Она развернулась и пошла по дороге, а Саша стояла у калитки и смотрела ей вслед, пока её фигура не скрылась за поворотом. Потом она вошла в дом, закрыла дверь и прислонилась спиной к косяку. Сердце колотилось. Катя не угрожала — но от её слов оставался неприятный осадок, как от воды, в которую подмешали что-то горькое.

Ночью Саша долго не могла уснуть. Она ворочалась в кровати, смотрела в потолок, где старая трещина, похожая на дракона, казалась сегодня особенно зловещей, и слушала, как за окном стрекочут кузнечики и где-то далеко ухает сова. Ей снилась — или это был не сон? — та самая яблоня. Старая, кривая, с чёрным дуплом в стволе. В дупле горели три свечи, и кто-то стоял рядом — женская фигура, размытая, как тень на воде. Она повернулась к Саше, и та увидела своё собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с застывшим на губах вопросом. «Не жди слишком долго», — сказало лицо, и свечи погасли.

Проснулась Саша в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. За окном занимался рассвет — нежно-розовый, полный птичьего гомона, и это было так прекрасно и так не вязалось с её тревогой, что она чуть не рассмеялась.

На крыльце её ждала баночка мёда — на этот раз светлого, почти прозрачного, с золотистым отливом, — и записка знакомым неровным почерком: «Донниковый. Последний в этом году. Цени. Р.»

Саша взяла баночку, вдохнула запах — тонкий, цветочный, чуть ванильный — и улыбнулась, хотя настроение было неспокойным. Никаких мёртвых пчёл сегодня не было, и записок с предупреждениями тоже. Может быть, Катя решила, что разговор у забора всё расставил по местам? Или просто взяла паузу?

А потом Саша заметила кое-что ещё — на старой яблоне, что росла на краю сада, в той стороне, где начинался заброшенный участок. С ветки свисали три маленьких предмета, привязанных бечёвкой. Саша прищурилась, подошла ближе — и сердце пропустило удар.

Три свечных огарка. Старых, оплавленных, с каплями воска, который запёкся прямо на бечёвке. Они висели аккуратно, как ёлочные игрушки, и ветер слегка покачивал их из стороны в сторону. А под яблоней, придавленный камешком, лежал ещё один сложенный листок.

Саша наклонилась, развернула его и прочитала:

«До ночи свечей — четыре дня. Ты ведь придёшь, правда? Я знаю, что придёшь. К.»

Саша скомкала листок и сунула в карман, потому что ей не хотелось даже держать его в руках. Значит, Катя не отступила. Значит, она хочет, чтобы Саша пришла к старой яблоне в ту самую ночь. Но зачем? Что она задумала — очередную ловушку, очередное представление?

Ответа не было, и это пугало больше всего. Но Саша твёрдо знала одно: через четыре дня она пойдёт к яблоне. Не потому что Катя её позвала, а потому что дед Аким сказал: «Приходи. Увидишь». И она должна увидеть — чего бы это ни стоило.

Глава 5. Гроза

Дни до ночи свечей тянулись медленно, как мёд с ложки, но именно сейчас, как ни странно, работа наконец сдвинулась с мёртвой точки.

Саша сама не поняла, как это произошло. Она просто села за стол во вторник утром с твёрдым намерением нарисовать хоть что-нибудь для заказчика — не потому что горели сроки, а потому что ей вдруг захотелось работать. Захотелось по-настоящему, как раньше, когда она могла просидеть за этюдником до рассвета и не заметить, что наступило утро. Она открыла ноутбук, перечитала техзадание — приключенческий роман, морские сражения, пираты, сундук с сокровищами на необитаемом острове — и вдруг поняла, что видит эту картинку. Не просто видит, а чувствует: как закатное солнце отражается в воде, как ветер надувает паруса, как старый пиратский флаг хлопает на ветру, потрёпанный и гордый. Она взяла карандаш и начала рисовать — быстро, жадно, пока видение не ускользнуло. Через час на листе был готов набросок композиции: море, парусник, сундук на переднем плане и две фигуры — мужская и женская, — стоящие плечом к плечу на носу корабля. Ещё через час она перенесла набросок на чистовик и начала работать с цветом. Охра, кармин, лазурь, умбра — она смешивала краски уверенными движениями, не боясь ошибиться, и впервые за долгое время ей нравилось то, что получается. Не «нежно и пастельно», как требовали предыдущие заказчики, а ярко, густо, с характером — так, как она рисовала когда-то в художественной школе, пока ей не объяснили, что «коммерческая иллюстрация должна быть приглаженной». Когда она отложила кисть и посмотрела на готовый эскиз, то почувствовала что-то, чего не чувствовала уже много месяцев, — гордость. Не зазнайство, не самолюбование, а спокойную, тёплую гордость человека, который сделал свою работу хорошо. Она сфотографировала эскиз на телефон и отправила заказчику. Через час пришёл ответ — короткий, но оттого не менее ценный: «Александра, это именно то, что мы хотели! Срочно продолжайте, ждём финальный вариант!» Саша улыбнулась и отложила телефон. Кажется, творческий кризис, который она объясняла сменой обстановки, на самом деле был кризисом не творческим, а личным.

С Ромой они виделись каждый день — мельком, через забор, на пасеке, у колодца. Он не навязывался, не задавал лишних вопросов, но всегда оказывался рядом именно в тот момент, когда у неё что-то падало, ломалось или не получалось. Как будто чувствовал. Как будто у него был встроенный радар на её мелкие бытовые катастрофы. Во вторник утром он снова помогал ей с ведром, в среду — чинил ставню, а в четверг утром она нашла на крыльце букетик полевых цветов — ромашки, васильки, какие-то лиловые колокольчики, — перевязанный травинкой. Записки не было, но Саша и так знала, от кого они. Вечером того же дня он пришёл с хлебом — ещё тёплым, завёрнутым в чистое льняное полотенце.

— Мать пекла, просила передать, — сказал он, отводя взгляд куда-то в сторону, на линию горизонта. — А то ты на одних сушках сидишь, как монашка, доведёшь себя до истощения. Она у меня в Малиновке живёт, мы редко видимся, но хлеб она печёт — лучший в округе, это все признают, даже баба Нюра, а она своих конкурентов ни в жизнь не похвалит просто так.

Саша приняла хлеб, поблагодарила и не стала расспрашивать дальше, чувствуя, что тема матери — как оголённый провод: тронешь, ударит током. Она просто ушла в дом, а вечером съела полкаравая, запивая чаем со смородиновым листом и глядя на букетик в треснувшей кружке на подоконнике. В пятницу он оставил на крыльце кулёк с мятными конфетами и запиской: «Подумал, что тебе нужно что-то послаще моей физиономии. Р.» Саша фыркнула, развернула конфету и сунула в рот, чувствуя, как мята растекается по языку холодком.

В субботу, тринадцатого числа, всё изменилось.

Утро началось с духоты. Саша проснулась рано и сразу почувствовала: что-то не так. Воздух был плотным, как будто на грудь положили тяжёлое одеяло. Она вышла на крыльцо и замерла: небо было не голубым, а белёсым, выцветшим, как старая простыня, а солнце висело в дымке — мутное, размытое. Пчёлы молчали, и это было самым тревожным признаком: за всё время, что она здесь жила, пчёлы не замолкали ни разу, а сегодня над пасекой стояла тишина — густая, вязкая, неестественная, как будто всё живое затаилось.

— К грозе, — сказала она вслух и подумала о Роме: знает ли он? Готов ли? Впрочем, глупый вопрос — конечно, знает.

День тянулся медленно и тревожно. Саша работала над финальным вариантом обложки, и работа спорилась, но мысли всё время возвращались к завтрашней ночи — той самой, когда по легенде загораются свечи. В перерывах она читала бабушкин дневник и наткнулась на запись, от которой у неё перехватило дыхание. «Тринадцатое июля, девяносто восьмой год. Сегодня душно, как перед грозой. Яблоки падают зелёные, недозрелые. Пчёлы беспокоятся. Завтра та самая ночь, когда на старой яблоне загораются свечи. Я не пойду смотреть — боюсь. Но Аня, наверное, пошла бы. Она ничего не боялась, бедная девочка». Саша перечитала последнюю фразу дважды: «Аня, наверное, пошла бы». Значит, бабушка знала Аню. Знала лично, а не просто из легенд.

К полудню небо стало свинцовым, тяжёлым. Воздух сгустился, стал электрическим — у Саши покалывало кончики пальцев. Она вышла на крыльцо и увидела Рому, который быстро обходил пасеку, проверяя крепления на ульях, заколачивая доски, убирая инвентарь под навес. Он двигался спокойно и уверенно, но по тому, как хмурились его брови и как он то и дело поглядывал на горизонт, Саша поняла: гроза будет сильная.

— Ты бы в дом шла, — крикнул он, заметив её. — Через час начнётся, а у меня ещё дел полно. Не хочу, чтобы тебя тут ветром сдуло — ты лёгкая, как пушинка, унесёт в Малиновку, потом ищи тебя по полям.

— Я не лёгкая! — возмутилась Саша, но послушно ушла в дом и закрыла окна.

Гроза пришла в пятом часу вечера — яростная, какой не ждали даже местные. Первая молния расколола небо над лесом — белая, ветвистая. Гром ударил так, что задребезжали стёкла. А потом хлынул дождь — не каплями, а сплошной стеной воды, как будто небо прорвало. Саша стояла у окна и смотрела, как потоки заливают сад, как гнутся под ветром яблони, как старая яблоня на краю сада мотает ветвями. Огарки, которые повесила Катя, сорвало ветром и унесло в поле. Где-то там, на пасеке, Рома боролся с ветром, и Саша вдруг поняла, что не может просто сидеть и ждать.

Она натянула старую бабушкину штормовку, которая висела в сенях и пахла нафталином и временем, сунула ноги в резиновые сапоги и выбежала под дождь. Ветер ударил в лицо, вырвал капюшон. Саша побежала через поле — туда, где сквозь пелену ливня смутно виднелись ульи и одинокая фигура, пытавшаяся удержать брезентовый навес.

— Рома! — закричала она. — Я помогу!

Он обернулся, увидел её — мокрую насквозь, с прилипшими к лицу волосами, в дурацкой штормовке не по размеру, — и на секунду замер, а потом расхохотался, запрокинув голову.

— Ты с ума сошла! Тут молнии, Саша, ты что, совсем инстинкта самосохранения лишена? В такую погоду даже собаки по будкам сидят, а ты через поле бежишь!

— Я хотела помочь! Я не могла просто сидеть и смотреть, как ты тут один под ливнем!

— Помощница, — он схватил её за руку и втащил под навес. Они стояли вдвоём, прижавшись плечами, тяжело дыша. С её волос текла вода прямо на доски, штормовка насквозь промокла. — Всё, что тебе нужно было сделать, это сидеть дома и не высовываться. Ульи я закрепил, навес почти держится, а ты сейчас воспаление лёгких схватишь. И что я потом скажу? Что не углядел за внучкой Анны Степановны?

— Ничего не надо говорить. Я взрослый человек, сама за себя отвечаю. И вообще — я не чья-то внучка, я просто Саша.

Он замолчал, глядя на неё. С неё текла вода, волосы облепили лицо, губы дрожали то ли от холода, то ли от напряжения, но смотрела она прямо, не отводя взгляда. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Ромы что-то дрогнуло в лице.

— Ладно, Саша, которая просто Саша, — сказал он наконец, и в голосе его появилась мягкость, которой не было раньше. — Стоять здесь всё равно бессмысленно. Пошли в дом, пока ты не превратилась в сосульку. У меня печка топится, чай есть. И сухая одежда найдётся.

В доме было тепло и пахло воском, дымом и деревом. Саша стояла у порога, чувствуя себя неловко, как случайно забредший в избу промокший воробей. Он протянул ей стопку вещей — рубашку и сухие джинсы — и отвернулся, пока она переодевалась за печкой. Рубашка была огромной, до середины бедра, и пахла им: дымом, мёдом, деревом и чем-то ещё, что она уже начала узнавать. Джинсы она закатала до колен и затянула ремнём. Когда она вышла из-за печки, он уже разливал чай по кружкам.

— Садись. Чай с мятой и липой — от простуды лучшее средство, бабушка моя всегда так лечила.

Они сели у печки, и Саша протянула руки к огню, чувствуя, как дрожь понемногу уходит. За окном грохотало, но здесь, у огня, было удивительно спокойно.

— Почему ты мне помогаешь? — спросила она вдруг, глядя в огонь. — Я тебе никто. Чужая. Городская. Приехала на пару недель и уеду. Зачем тебе это всё — ведро, ставни, хлеб, цветы, конфеты, теперь ещё и гроза?

Он помолчал, помешивая угли кочергой.

— Потому что ты настоящая. Ты не притворяешься. Ты можешь сколько угодно говорить, что у тебя всё в порядке, но я же вижу: у тебя внутри всё болит. Ты приехала сюда не просто так — ты сбежала. От чего — не моё дело. Но пока ты здесь, я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Я не сбежала, — сказала Саша, но голос её прозвучал неуверенно. — Я просто думаю.

— О чём?

— О парне. О том, что он купил кольцо, не спросив меня. О том, что он уже всё распланировал, а я в этих планах — как предмет мебели. О том, что я должна быть счастлива, а на самом деле мне хочется выть.

— А чего ты хочешь?

— Рисовать так, как чувствую. Чтобы меня спрашивали, а не ставили перед фактом. Чтобы рядом был человек, который видит меня, а не картинку в своей голове. Хочу быть собой. Просто собой.

— Ты не сломана, — сказал он твёрдо. — Ты просто устала притворяться удобной, правильной, нормальной. А ты — неудобная. И я — неудобный. И это нормально. Удобные люди — они как магазинный мёд: сладко, красиво, но без души. А ты — как лесной: горьковатый, терпкий, но настоящий.

Саша подняла на него глаза, и их взгляды встретились. За окном полыхнула молния, осветив его лицо — серьёзное, без тени привычной усмешки. И что-то в воздухе между ними сдвинулось.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я тебе кое-что покажу. Только не смейся.

Он встал, подошёл к старому комоду у стены, выдвинул нижний ящик и достал оттуда потрёпанную тетрадь в клеёнчатой обложке. Вернулся к печке, сел и протянул тетрадь Саше.

— Что это?

— Открой.

Она открыла. Страницы были заполнены неровным почерком — стихи. Десятки стихов. О лете, о пчёлах, о дожде, о тишине. И о любви — той, что болит, той, что не случается, той, что остаётся только на бумаге. Саша читала и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Это было красиво. Настоящее.

— Ты пишешь стихи? — спросила она, поднимая глаза.

— Пишу, — он смотрел в огонь, и на скулах у него проступил румянец. — Никому не показываю. Даже дед Аким не знает. Ты первая.

— Почему я?

— Потому что ты тоже прячешься. Я же вижу: ты рисуешь так, будто боишься, что кто-то увидит. Твои рисунки — они настоящие, а ты их прячешь, как будто стыдишься. Я тоже прячу. Может, хватит уже? Честный обмен.

Саша почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она смотрела на него — на этого угрюмого пасечника с татуировкой в виде сот, который чинил ставни и носил конфеты, который боялся, что его «слишком сильно» кого-то задушит, который писал стихи втайне от всех, — и вдруг поняла, что пропала. Окончательно. Бесповоротно.

— Можно, я тебя поцелую? — спросила она.

Он вздрогнул, а потом улыбнулся, и ямочка на правой щеке стала глубже.

— Ты меня опередила. Я хотел спросить первым.

— Ты уже спрашивал. На пасеке. Я тогда не ответила.

— А сейчас?

— Сейчас отвечаю.

Она подалась вперёд, и их губы встретились. Поцелуй был нежным и осторожным, как будто они оба боялись спугнуть то хрупкое, что возникло между ними. Его рука легла на её затылок, вторая — на талию, притягивая ближе, но не настаивая. Он целовал её так, будто спрашивал разрешения каждую секунду, и это было именно то, чего ей не хватало всю жизнь: чтобы спрашивали. Чтобы не брали. Чтобы ждали ответа.

Когда они отстранились, за окном всё ещё гремела гроза.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — сказал он хрипло, уткнувшись лбом в её лоб. — Я понимаю, что у тебя там жизнь, парень, планы, Москва. Но я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Я пока не уезжаю.

— «Пока» — это не навсегда.

— «Навсегда» — это слишком страшно. Я даже с собой не могу разобраться, как я могу обещать «навсегда» кому-то ещё?

Он кивнул и поцеловал её ещё раз — коротко, почти невесомо, в уголок губ.

— Тогда останься хотя бы до утра. Гроза всё равно не кончится до рассвета. Просто побудь рядом. Я за эти три года забыл, каково это — знать, что в доме есть кто-то живой, кто дышит рядом.

Саша посмотрела на него — на мокрые волосы, рассыпавшиеся по плечам, на усталые глаза, на татуировку, темнеющую на предплечье, — и поняла, что никуда не хочет уходить.

— Я останусь. Пока гроза не кончится.

Он улыбнулся — открыто, широко.

— Тогда я поставлю ещё чайник. А ты пока расскажи мне что-нибудь. Что угодно. Мне интересна ты.

И Саша начала рассказывать, а гроза за окном постепенно стихала, уходила на восток, оставляя после себя влажную, дышащую свежестью землю. Про художественную школу, про Артура, про бабушку, про свой тайный артбук — призналась, что рисует его, Рому, и что набралось уже двенадцать набросков. Он расхохотался и притянул её к себе, уткнувшись носом в макушку.

— Ты тоже. Повсюду.

Она уснула под утро, укрытая его рубашкой и его дыханием. Проснулась от солнца — Ромы рядом не было, ушёл проверять ульи после грозы. На подушке лежал луговой василёк, и Саша улыбнулась, прижав его к губам. Она оделась, заплела волосы и вышла на крыльцо. Утро воскресенья, четырнадцатого июля, было прозрачным и свежим, пахло мокрой травой и яблоками. Над пасекой снова гудели пчёлы.

Саша шла по тропинке к своему дому, всё ещё чувствуя на губах его поцелуй, и мысли её были далеко — там, в избе у печки, где пахло дымом и мёдом и где он читал ей стихи. Она не сразу заметила фигуру у своей калитки.

Катя стояла, прислонившись спиной к забору, и крутила в руках ромашку. На ней было светлое платье в мелкий цветочек, коса перекинута через плечо — всё как обычно, всё как всегда. Только глаза были необычные: холодные, внимательные, оценивающие.

— Доброе утро, соседка, — сказала она, и голос её звучал почти ласково. — Хорошо погуляла?

Саша остановилась. Сердце пропустило удар, но она заставила себя смотреть прямо, не отводить взгляд.

— Доброе. А ты чего так рано?

— Да вот, думаю: дай зайду, проведаю. Гроза вчера была сильная, мало ли — может, помощь нужна. А тебя дома нет, — она улыбнулась, и улыбка эта была как приклеенная. — Я подождала немного. Час. Два. А тебя всё нет. Потом смотрю — ты от Ромы выходишь. Интересно получается, да?

Саша молчала. Катя оторвала лепесток от ромашки, бросила в траву.

— Ты не думай, я не осуждаю. Рома — парень видный, одинокий. Кому ж не хочется погреться? Только ты не забывай: ты здесь временно. Погостишь и уедешь. А я — я здесь навсегда. И знаешь, что я заметила за эти годы? Все, кто к нему приходят, рано или поздно уходят. Лиза ушла. Та, что прошлым летом приезжала, ушла. И ты уйдёшь. А он останется. Со мной.

Саша почувствовала, как внутри закипает раздражение, но голос её прозвучал спокойно:

— Катя, я не знаю, что ты себе напридумывала, но я не собираюсь с тобой соревноваться. Рома — взрослый человек. Он сам решает, с кем ему быть. И если ты его любишь — может, стоит просто сказать ему об этом, а не следить за мной?

Катя перестала обрывать ромашку. Подняла глаза — и в них мелькнуло что-то острое, почти опасное.

— А ты думаешь, я не говорила? Говорила. Десять лет назад. И пять лет назад. И три года назад, когда Лиза ушла. Он меня не слышит. Он смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. А тут приезжаешь ты — и через неделю он уже читает тебе стихи, которые мне не показывал ни разу.

Саша вздрогнула. Откуда Катя знает про стихи? Неужели она подслушивала под окнами?

— Я не буду с тобой это обсуждать, — сказала она. — Извини, мне надо работать.