Мёд, яблоки и тень

Через час она освоилась. Нож больше не дрожал, движения стали увереннее. Рома хвалил её редко, но метко: «Нормально», «Сойдёт», «Лучше, чем я в первый раз». Для него это был верх одобрения.

Потом они крутили медогонку. Рома вращал ручку, Саша подставляла ведро. Мёд тёк густой, золотой струёй, и запах стоял такой, что хотелось смеяться. Или плакать. Или и то, и другое.

— Устала? — спросил он.

— Немного.

— Тогда перерыв.

Они сели под старой яблоней, что росла на краю пасеки. Трава здесь была примята — видно, Рома часто здесь сидел. Он достал откуда-то две бутылки лимонада — стеклянные, старого образца — и протянул одну Саше.

— Премия за труд.

Саша отпила. Лимонад был кисло-сладкий, с пузырьками, ледяной — видимо, из погреба. Она закрыла глаза от удовольствия.

— Вкусно?

— Очень.

— Сам делал. Из лимонов и мяты. Бабушкин рецепт.

— Ты и лимонад умеешь?

— Я много что умею. Просто не всё показываю.

Он откинулся на спину, закинул руки за голову и уставился в небо. Саша смотрела на него украдкой. На то, как ветер шевелит его волосы. На то, как солнце золотит его плечи. На то, как татуировка-соты темнеет на загорелой коже.

— Можно вопрос? — сказала она.

— Валяй.

— Почему ты вернулся в деревню? После спорта. После всего. Почему не остался в городе?

Он помолчал. Потом ответил, глядя в небо:

— Потому что в городе я был чужим. Везде. В сборной — «деревенщина». В институте — «спортсмен-недоучка». С Лизой — «слишком сложный». А здесь... здесь я просто Рома. Пчёлы не спрашивают, сколько у меня медалей. Им важно, чтобы я был спокойный и не дёргался.

— Но ты же мог уехать. Начать заново где-то ещё.

— Не мог. Я не умею начинать заново. Я умею только возвращаться. Сюда, — он обвёл рукой пасеку, яблони, поле. — Это моё. Единственное, что у меня есть.

Саша хотела сказать: «Это неправда. У тебя есть руки, которые умеют всё. У тебя есть мёд, который берёт первые места. У тебя есть...» — но замолчала. Потому что чуть не сказала «есть я».

Вместо этого она спросила:

— А Лиза? Ты её до сих пор любишь?

Он повернул голову. Посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Я её не любил. Я любил образ. Картинку. То, что у всех должно быть. А когда картинка разбилась, оказалось, что внутри ничего нет. Пусто.

— Совсем ничего?

— Совсем. Было больно, пока я это понял. А потом стало легко.

Он снова замолчал. Саша крутила в руках бутылку с лимонадом и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Он говорил о Лизе — а ей казалось, что он говорит о ней самой. О картинке, которую она строила с Артуром. О пустоте внутри этой картинки.

— У меня тоже, — сказала она тихо. — Картинка. Парень, свадьба, всё правильно. Только внутри пусто.

— Зачем ты тогда с ним?

— Потому что он хороший. Потому что все говорят, что он хороший. Потому что я два года пыталась себя убедить.

— А сейчас?

— Сейчас я перестала убеждать. И мне страшно.

Он сел, обхватил колени руками. Посмотрел на неё.

— Знаешь, что я понял за эти три года? Страшно — это нормально. Ненормально — когда не страшно. Когда всё равно.

— Мне не всё равно.

— Я вижу. Поэтому ты здесь.

Между ними повисло молчание. Тёплое, густое, как мёд. Солнце клонилось к закату. Пчёлы возвращались в ульи. Где-то далеко лаяла собака.

— Мне пора, — сказала Саша и поднялась.

— Саша.

— Что?

— Ничего. Спасибо за помощь.

Она кивнула и пошла к дому. Каждый шаг давался с трудом, как будто ноги не хотели уходить. Она заставила себя не оборачиваться. Дошла до калитки. Открыла. Закрыла. Прислонилась спиной к забору.

Сердце колотилось.

Она зашла в дом. Достала диктофон.

— День третий. Я помогала ему качать мёд. Он сказал, что не умеет начинать заново. Что я здесь, потому что мне не всё равно. Он прав. Мне не всё равно. И это — самое страшное.

Она выключила диктофон. Посмотрела на артбук, выглядывающий из-под матраса. Достала его. Открыла чистую страницу. Взяла уголь.

Через двадцать минут на листе был он. Сидящий под яблоней, с бутылкой лимонада в руке. Лица она опять не нарисовала — только силуэт. Но теперь он был ближе. Реальнее. Как будто она наконец разрешила себе его увидеть.

Она убрала артбук. Легла в кровать. Закрыла глаза.

За окном гудели пчёлы. Пахло мёдом и яблоками. И где-то далеко, в старом саду, качалась ветка яблони, хотя ветра не было.

Утром на крыльце её ждала баночка мёда. Светлого, прозрачного, с золотистым отливом. И записка:

«Липовый. Свежий. Р.»

Саша улыбнулась, взяла баночку — и тут заметила, что в углу крыльца, у самых перил, что-то лежит. Маленькое, тёмное.

Она наклонилась.

Это была пчела. Мёртвая. И рядом с ней — сложенный вчетверо листок.

«Привет, соседка. Мёд — это мило. Но ты же понимаешь, что ты здесь временно? Он всех спасает. Это его работа. Не принимай на свой счёт. К.»

Саша стояла на крыльце, сжимая в одной руке банку мёда, в другой — записку, и смотрела на мёртвую пчелу. Внутри что-то холодное поднималось от живота к горлу.

Значит, Катя не ограничилась фотографией. Значит, она следила за ней. Знала, когда Рома приносит мёд. Знала, что Саша была на пасеке. Знала всё.

И в этот момент в дверь постучали.

---

Глава 4. Дед Аким и чужая тень

Стук в дверь прозвучал негромко, но Саша вздрогнула так, будто над ухом выстрелили. Она стояла посреди комнаты, всё ещё сжимая в одной руке банку мёда, а в другой — скомканную записку, и мысль, которая билась в голове последние несколько минут, была простой и неприятной: Катя следит за ней. Не просто «интересуется» и не просто «предупреждает по-соседски», а именно следит — знает, когда Рома приносит мёд, знает, что она была на пасеке, и, кажется, знает гораздо больше, чем говорит.

Стук в дверь прозвучал негромко, но Саша вздрогнула так, будто над ухом выстрелили. Она стояла посреди комнаты, всё ещё сжимая в одной руке банку мёда, а в другой — скомканную записку, и мысль, которая билась в голове последние несколько минут, была простой и неприятной: Катя следит за ней. Не просто «интересуется» и не просто «предупреждает по-соседски», а именно следит — знает, когда Рома приносит мёд, знает, что она была на пасеке, и, кажется, знает гораздо больше, чем говорит.Стук в дверь прозвучал негромко, но Саша вздрогнула так, будто над ухом выстрелили. Она стояла посреди комнаты, всё ещё сжимая в одной руке банку мёда, а в другой — скомканную записку, и мысль, которая билась в голове последние несколько минут, была простой и неприятной: Катя следит за ней. Не просто «интересуется» и не просто «предупреждает по-соседски», а именно следит — знает, когда Рома приносит мёд, знает, что она была на пасеке, и, кажется, знает гораздо больше, чем говорит.

Стук повторился, уже громче и настойчивее.

— Саша! Открой, я знаю, что ты там!

Голос был женский, но не Катин — грубее, старше, с хрипотцой заядлой курильщицы. Саша выдохнула с облегчением, хотя облегчение было так себе: кто ещё мог явиться в такую рань? Она открыла дверь и увидела на пороге бабу Нюру — в том же платке с маками, с той же корзинкой, из которой теперь не доносилось ни звука, потому что петух, видимо, остался дома.

— Ну, слава те господи! — выпалила баба Нюра, переступая порог без приглашения и сразу заполняя собой всё пространство маленькой прихожей. — Я уж думала, случилось чего. Ты вчера в сельпо заходила, а потом как сквозь землю провалилась. Я сегодня с утра к Катьке зашла — она говорит, ты какая-то бледная была. Я и решила проверить, не заболела ли.

— Всё в порядке, — сказала Саша, отступая в комнату. — Просто работала.

— Работала она, — баба Нюра скептически оглядела комнату, заметила скомканные листы в углу, пустую банку из-под мёда на столе, разбросанные карандаши и выразительно поджала губы. — Ага, работала. А лицо такое, будто тебе привидение явилось. Или, что хуже, Катька наговорила гадостей.

Саша хотела сказать «нет», но передумала. Почему-то захотелось рассказать хоть кому-нибудь — может быть, потому что баба Нюра была единственным человеком в этой деревне, кто не носил камня за пазухой.

— Баба Нюр, а вы Катю хорошо знаете?

— Катьку-то? — баба Нюра присела на табурет, поставила корзинку на пол и поправила платок, который сполз набок. — А что? Она тебе чего сказала?

— Ничего особенного. Просто она странная. Вроде улыбается, а вроде и нет. Вроде помогает, а вроде и... — Саша замялась, подбирая слово.

— А вроде и кол в спину, — закончила баба Нюра и вздохнула, да так тяжело, словно этот разговор она вела не в первый раз. — Знаю, Сашенька, всё знаю. Я ж тебе говорила: хозяйственная она. Чересчур хозяйственная. Всё-то у неё по полочкам, всё-то под контролем, а если что не по ней — так это целая трагедия вселенского масштаба. Она, знаешь, с детства такая. Как Ромка на неё не посмотрел — так и началось. Ты присядь, я тебе сейчас всё расскажу, а то будешь ходить и мучиться догадками.

Саша опустилась на соседний табурет, и баба Нюра, устроившись поудобнее, повела свой рассказ — неспешно, обстоятельно, с подробностями, которые копятся годами.

— Катька Сомова, она ведь здесь родилась и выросла, в соседнем доме от Зориных. Они с Ромкой с пелёнок вместе — в одной песочнице играли, в одну школу ходили, за одной партой сидели. Она в него влюбилась ещё классе в пятом, а он — нет. Не то чтобы он её обижал или отталкивал, просто он в ней девушку никогда не видел. Она ему как сестра была, понимаешь? А ей этого мало. Ей всегда было мало. Она сначала ждала, что он одумается и посмотрит на неё по-другому. Ждала год, два, три — не посмотрел. Потом, когда Лиза появилась, Катька думала: ну, это ненадолго, городские — они все такие, поиграют и бросят. А когда Лиза правда ушла, вот тогда Катька решила: теперь-то мой черёд. Только Ромка — он не такой. Он если не любит, так не любит. Его не заставишь, хоть ты ему медом намажь, хоть на крыльце поселись. А она, дура, всё ждёт.

— А вы не пробовали с ней поговорить?

— Пробовала, — баба Нюра махнула рукой. — И я пробовала, и мать её пробовала, и даже дед Аким как-то раз словами увещевал. Бесполезно. Она слушает, кивает, а потом всё равно по-своему делает. Знаешь, есть такая порода людей: они добрые, пока всё идёт так, как они хотят. А если что-то не по их — тут уж берегись. Она не со зла, Сашенька, не подумай. Она от любви. Только любовь эта — как та пчела: жалит больно, а сама потом умирает.

— Она мне фотографию подкинула, — сказала Саша, решившись. — Ромы и Лизы. И записку, что он до сих пор её любит.

— Ох, змея подколодная! — баба Нюра всплеснула руками так, что корзинка подпрыгнула. — Я так и знала, я чувствовала! Ты Ромке-то сказала?

— Нет. Не хочу его в это втягивать. У него своих проблем хватает.

— И зря, между прочим. Он имеет полное право знать, что у него под боком творится. Но я тебя понимаю — ты человек новый, тебе неловко, ты не хочешь раздувать скандал. Это правильно, это по-взрослому. Только ты ему верь. Не фотографиям, не запискам, не Катькиным кружевам — ему. Он парень честный, я тебе как на духу говорю. Если что не так — он сам скажет, прямо в лицо. Он врать не умеет, пробовал в детстве — так краснел, что за версту видно было.

Саша улыбнулась, представив маленького Рому с пылающими ушами, и вдруг почувствовала, как внутри отпускает. Баба Нюра обладала удивительным даром — говорить о серьёзных вещах так, что они переставали казаться катастрофой. Может, дело было в её голосе, напоминающем воркование голубки, а может — в том, как она называла Катькины интриги «кружевами», словно речь шла о детских шалостях.

— А вы не расскажете мне про деда Акима? — спросила Саша, меняя тему. — Рома говорил, он раньше пасеку держал. И вы в автобусе упоминали, что он знает про легенду. Я хочу сходить к нему поговорить — может быть, он расскажет больше про Аню.

Баба Нюра задумчиво пожевала губу, и Саша уже научилась распознавать этот жест: сейчас последует что-то важное, что нельзя выпалить с ходу.

— Дед Аким — это да. Он много чего знает, только не каждому рассказывает. Ты к нему с уважением подойди, без наскока, не как городские, которые привыкли ответы гуглить за две секунды. Он старый, ему под восемьдесят, но ум у него ясный, как у сорокалетнего. Живёт на отшибе, за пасекой, в старой избе — там ещё яблоня у крыльца, не промахнёшься, и пёс рыжий, Дымок, он хоть и ленивый, а чужих чует. Раньше дед Аким лучший пчеловод в районе был, его мёд в Москву возили, на выставки. А как здоровье сдало — он всё Ромке передал, и пасеку, и секреты свои, и даже дымарь тот самый, с которым ещё его дед ходил. Но не уехал никуда — сказал: «Здесь родился, здесь и помру, нечего меня из родной земли выковыривать». Так и живёт бобылём, только травы собирает да книжки читает.

— А про Аню он знает?

— Ох, Сашенька, — баба Нюра вздохнула, и вздох этот был долгим и каким-то особенно печальным. — Про Аню все знают. Да не все говорят. Двадцать лет прошло, а до сих пор как свежая рана — тронешь, и кровит. Ты уж сама с ним потолкуй. Может, тебе расскажет. Ты ж художница, у тебя душа тонкая, чувствительная. Он таких любит. Он вообще людей по душе выбирает, а не по прописке.

Она поднялась, подхватила корзинку и направилась к двери, но на пороге обернулась.

— Я пойду, у меня пироги сегодня, с яблоками, как раз поспели. Ты, если что, заходи — угощу и новости расскажу, у меня их всегда полная голова, как у сороки в гнезде. И про Катьку помни: не верь. Она не со зла — она от любви. Но это, знаешь ли, не оправдание. Любовь — она созидать должна, а не разрушать. Если твоя любовь приносит людям боль — значит, что-то с ней не так.

Дверь закрылась за ней, и Саша осталась одна в тишине, которая теперь казалась не гнетущей, а задумчивой. С минуту она стояла, глядя в окно на яблоню, ветви которой гнулись под тяжестью зелёных плодов, и переваривала услышанное. Потом решительно надела шляпу, взяла бутылку воды и вышла — ей нужно было познакомиться с дедом Акимом, и почему-то казалось, что откладывать этот разговор нельзя.

Дорога к его дому шла через поле, а потом — мимо пасеки, где Рома как раз возился с крайним ульем. Он стоял в своей неизменной сетчатой шляпе, с дымáрем в одной руке и стамеской в другой, и выглядел при этом так, будто не работал, а священнодействовал. Увидев Сашу, он выпрямился и кивнул ей, как старой знакомой.

— Ты куда намылилась в такую жару? До вечера бы подождала, всё равно никуда твой дед не денется.

— К деду Акиму, — ответила Саша, останавливаясь. — Хочу поговорить с ним про легенду и про Аню.

Рома нахмурился и сдвинул шляпу на затылок, открывая взмокший лоб.

— Он тебе вряд ли расскажет, если честно. Я его знаю сколько лет — он эту тайну двадцать лет как могила хранит. Я сколько раз ни спрашивал, и по-хорошему, и настырно — молчит, только глазами сверкает. Он вообще из тех людей, которые если решили молчать, то хоть ты их пытай — не расколются.

— А ты сам во что веришь? В призрака или в то, что она на самом деле жива и просто уехала?

Он помолчал, снял шляпу совсем и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Я верю, что Аня была настоящая и что ей было по-настоящему больно. А всё остальное — это уже детали, которые, может, и не имеют значения. Я вообще не люблю гадать, я люблю знать. Факты, понимаешь? А когда фактов нет, то хотя бы понять — сердцем, что ли.

— А если нельзя понять сердцем?

— Тогда остаётся только ждать. Ждать и надеяться, что правда когда-нибудь всплывёт сама, как мёд из переполненных сот.

Он отвернулся к улью, давая понять, что разговор окончен, и Саша пошла дальше, чувствуя его взгляд где-то между лопаток.

Изба деда Акима стояла за пасекой, на пригорке, окружённая старыми яблонями, которым было, наверное, столько же лет, сколько их хозяину. Изба была маленькая и покосившаяся — казалось, что она держится исключительно на честном слове и многолетней привычке не разваливаться, — но при этом ухоженная, с целым забором, с выцветшими занавесками на окнах и с горшками герани на крыльце. В палисаднике цвели бархатцы — оранжевые, жёлтые, бордовые, — и от них шёл такой густой пряный запах, что у Саши на секунду закружилась голова. Пахло ещё дымом и сушёными травами — где-то рядом явно топилась печка, несмотря на летнюю жару.

У входа, на старой лавке, сидел старик и смотрел куда-то поверх яблонь, туда, где поле упиралось в горизонт. Он был высокий и худой — кожа да кости, как говорила бабушка, — с копной седых волос, перехваченных на затылке резинкой в короткий хвост. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и они смотрели не на Сашу, а сквозь неё, как будто он видел что-то другое — может быть, прошлое, может быть, тех людей, которых давно не было рядом. Одет он был просто: выцветшая рубаха навыпуск, старые брюки с пузырями на коленях и калоши на босу ногу. Рядом с лавкой, растянувшись во всю длину, лежал огромный рыжий пёс и лениво стучал хвостом по пыли — размеренно, как метроном.

— Здравствуйте, — сказала Саша, останавливаясь у калитки. Голос её прозвучал громче, чем она рассчитывала, и пёс на секунду приоткрыл один глаз, но тут же закрыл обратно, потеряв интерес. — Я Саша, внучка Анны Степановны Мироновой. Можно к вам?

Дед Аким перевёл на неё взгляд, и что-то в его глазах дрогнуло — не то воспоминание, не то узнавание.

— Анны Степановны? — переспросил он скрипучим, но приятным голосом, напоминавшим звук старого дерева, которое ещё помнит, как быть живым. — Ну-ка, ну-ка, подойди поближе, не маячь у забора, я не кусаюсь.

Саша открыла калитку, вошла и остановилась в нескольких шагах от лавки. Пёс поднял голову, обнюхал её ноги — видимо, проверил паспортный контроль — и снова улёгся, явно удовлетворённый результатом. Дед Аким разглядывал её долго, не стесняясь, как разглядывают старую фотографию, на которой вдруг проступили знакомые черты.

— Похожа, — сказал он наконец с какой-то задумчивой теплотой. — Глаза бабкины — такие же карие, с золотинкой, и так же смотрят: вроде на тебя, а вроде куда-то дальше. А нос дедов, упрямый. Я тебя ещё маленькую помню, ты на пасеку приходила с Анной Степановной. Лет пять тебе было, не больше. Ты тогда пчелу поймать хотела и в банку посадить, а я тебе сказал: «Пчела — не игрушка, она работница, отпусти её». Ты расплакалась в три ручья, но отпустила. А потом весь день рисовала эту пчелу — на листочках, на салфетках, даже на обоях в сенях, за что тебе от бабушки, помнится, влетело.

Саша улыбнулась, потому что эта история звучала очень правдоподобно, хотя сама она её совершенно не помнила.

— Я не помню ни пчелу, ни обои, — призналась она. — Но бабушка говорила, что я в детстве всем говорила, что стану художницей.

— Говорила, — подтвердил дед Аким. — И ведь стала. Анна Степановна тобой гордилась, она мне письма писала, ещё когда силы были. «Сашенька рисует, Сашенька в художку поступила, Сашенька в Москве теперь». Она тебя очень любила. Проходи в дом, Саша, чего на пороге стоять. Я чайник поставлю, и поговорим по-человечески, а не через забор, как соседские куры.

В избе было прохладно и сумеречно, и пахло так, как пахнет в домах старых людей, которые всю жизнь собирали травы и не доверяли аптекам: мятой, зверобоем, душицей, липовым цветом. Под потолком висели пучки сушёных растений, перетянутые бечёвкой, и от жары они источали густой успокаивающий аромат. На стенах — старые фотографии в деревянных рамках: пасека в прежние годы, дед Аким с женой — она улыбалась, он смотрел серьёзно, как часто бывает на старых снимках, — и ещё какие-то люди, незнакомые, с лицами, которые уже стёрлись из памяти. На столе стоял самовар, начищенный до блеска, и несколько чашек с отбитыми краями, которые явно помнили ещё те времена, когда чай пили с сахаром вприкуску.

Дед Аким разлил чай — крепкий, чёрный, пахнущий смородиновым листом — и подвинул Саше чашку. Тут же на столе стояла банка мёда, тёмного, почти коричневого, и Саша, не спрашивая, положила ложку в чай — жест, который в Москве показался бы фамильярным, но здесь был естественным, как дыхание.

— Ромкин мёд, — пояснил дед Аким, перехватив её взгляд. — Гречишный, прошлогодний. Он в прошлом году с этого улья собрал рекордный урожай, я уж думал, пчёлы на него обидятся за жадность, а они ничего — любят его. У парня талант, что тут скажешь. От отца передалось, да и от меня кое-что перепало, пока я его учил.

— Он сказал, что вы его научили.

— Я только показал пару приёмов, остальное он сам. У него руки золотые, и пчёл он чувствует так, как я в молодости уже не чувствовал — у меня тогда амбиций было больше, чем терпения, а у него наоборот. Жалко только, что душа у него до сих пор в синяках после той истории с Лизой. Он ведь три года один, как сыч. Никого к себе не подпускает — ни людей, ни чувства. Ты первая, с кем он заговорил по-человечески, а не про мёд и погоду.

Саша промолчала, чувствуя, как тепло от чая разливается по телу, и дед Аким, помолчав немного, посмотрел на неё поверх своей чашки — внимательно, изучающе.

— Ты ведь не просто так пришла, я же вижу. Про свечи хочешь спросить?

— Да, — кивнула Саша. — Баба Нюра рассказала легенду, когда я ещё в автобусе ехала. Но у меня такое чувство, что это не всё — что за легендой есть что-то ещё, какая-то правда, которую никто не рассказывает. Может быть, вы знаете эту правду?

Дед Аким поставил чашку на стол, откинулся на спинку стула и долго молчал, глядя не на Сашу, а куда-то в угол, где висели пучки мяты.

— Ну, слушай, — сказал он наконец. — Только учти: история длинная и невесёлая, без хэппи-энда, как в твоих книжках. Я тебе расскажу то, что знаю, а выводы делай сама — ты взрослая.

— Я никуда не тороплюсь, — сказала Саша и приготовилась слушать.

И дед Аким заговорил — негромко, размеренно, как рассказывают сказки на ночь, только сказка эта была настоящей, и оттого слушать её было ещё страшнее.

— Двадцать лет назад в Яблоневке жила девушка по имени Аня Орлова. Красивая — не той красотой, что в журналах печатают, а настоящей, тихой, как вода в колодце: смотришь и не видишь дна. Но глаза у неё были голодные — она всё ждала чего-то, всё смотрела на дорогу, будто кто-то должен был приехать и забрать её отсюда. Родители у неё были — не дай бог никому таких родителей: отец — тиран, который пил и распускал руки, а мать — тень при нём, запуганная до полусмерти, молчаливая. Они Аню замуж хотели выдать за местного, за сына председателя колхоза, чтобы породниться и укрепить положение в деревне. Аня не хотела — она вообще не хотела жить той жизнью, которую ей навязывали.

И однажды приехал к нам парень из города — то ли на практику, то ли на каникулы, сейчас уж никто точно не вспомнит. Они встретились случайно, у той самой яблони, что на краю сада. Он рисовал — представляешь, какое совпадение? — а она проходила мимо и засмотрелась. Слово за слово — и пропали оба. Влюбились так, что никого вокруг не видели, как будто весь мир сжался до размеров этой яблони. Они встречались тайно, потому что родители Ани ни за что не одобрили бы городского — им нужен был свой, проверенный. И в конце концов они решили сбежать. Договорились: ночью, когда все уснут, она зажжёт три свечи на яблоне — условный знак, что она здесь и готова. Он придёт, и они уедут вместе.

— Но он не пришёл, — сказала Саша.

— Не пришёл. Она зажгла свечи и ждала до рассвета. Я видел её — я в ту ночь не спал, бессонница у меня уже тогда была, — она стояла у яблони в голубом платье, и слёзы текли по лицу, а она их не вытирала. А потом, когда небо посветлело, она просто встала и ушла. И больше её никто не видел. Родители искали, милиция искала — ни следа. Может, утопла. Может, уехала на первом же автобусе, как ты сейчас. Двадцать лет уже никто не знает.

— А парень? Что с ним стало?

— Уехал в тот же день. И никто не знает — испугался ли он, передумал ли, или родители не пустили. Тайна, Саша. Двадцать лет тайна.