Мёд, яблоки и тень

Алёна Эвердин

Мёд, яблоки и тень

Пролог

Июль в Яблоневке пахнет мёдом и чабрецом.

Днём жара стоит такая, что воздух дрожит над полем, как над раскалённой сковородой. Пчёлы гудят оголтело — июль самый урожайный месяц, работы у них невпроворот. Яблоки ещё только наливаются соком, висят зелёные и твёрдые, как камешки. Но по ночам от реки тянет прохладой и туманом — густым, белёсым, он наползает на деревню, гасит звуки, крадёт очертания.

В такую ночь спится особенно сладко. Или не спится вовсе.

Дед Аким не спал.

Старая бессонница подняла его затемно, выгнала на крыльцо. Он сидел на лавке, закутавшись в телогрейку поверх ночной рубахи, и смотрел, как туман течёт по улице. Избы проступали из него смутными тенями. Старая липа у колодца тянула к небу корявые ветки — чёрные на сером, как пальцы, скрюченные артритом. Где-то далеко, за полем, сонно загудела корова — и смолкла, будто подавилась собственным голосом.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах.

Дед Аким закурил. Огонёк сигареты дрожал в темноте, как маленький факел. Он курил и смотрел на старый сад, что чернел за пасекой. Яблони стояли плечом к плечу — корявые, замшелые, с дуплами, в которых, говорят, живут души. Дед Аким в это не верил, но на всякий случай крестился, когда проходил мимо.

Он затушил сигарету о перила и вдруг замер.

В саду кто-то был.

Фигура проявилась из тумана бесшумно — не вышла, а именно проявилась, как проступает изображение на фотобумаге. Женщина. Высокая, тонкая, в тёмном платке, который скрывал лицо. Юбка до земли — не то серая, не то белая, не то сотканная из самого тумана. Она двигалась медленно, неестественно плавно, и трава под её ногами не шевелилась. Ни шороха. Ни звука.

Дед Аким перекрестился. По спине пробежал холодок.

Женщина остановилась у старой яблони. Той самой — кривой, с чёрным дуплом в стволе. Местные обходили её стороной даже днём. Говорили, что в полночь там слышен плач. Что это дерево проклято. Что под ним зарыта не то трагедия, не то тайна, не то и то и другое. Говорили разное — но никто никогда не видел того, что видел сейчас дед Аким.

Она подняла руку. Медленно, текуче, как под водой.

Огонёк вспыхнул сам собой — без спичек, без зажигалки. Просто вспыхнул. За ним — второй. Третий.

Три свечи зажглись в дупле. Горели ровно, не мигая, хотя ветер трепал ветки яблони. Свет был не жёлтым, не тёплым — серебристым, холодным, как свет далёкой звезды. В этом свете фигура женщины казалась ещё более призрачной, ещё более нереальной.

Она стояла неподвижно. Смотрела на свечи. Ждала.

Дед Аким не дышал. Он знал, что это за ночь. Знал, кто эта женщина — вернее, кем она была когда-то. Легенду о Яблоневой деве рассказывали в деревне уже двадцать лет. Но одно дело — слушать байки у печки, и совсем другое — увидеть ЕЁ. Своими глазами. В тумане. За час до рассвета.

Час прошёл или минута — дед Аким не поручился бы. Время в такие ночи течёт иначе.

Свечи погасли разом — все три, как по команде. Женщина опустила руку. Повернулась — медленно, неестественно, как будто её тело не слушалось законов человеческой анатомии. И ушла в туман.

Растворилась. Исчезла.

Дед Аким выдохнул. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Он только сейчас понял, что всё это время почти не дышал. Пальцы, сжимавшие перила, побелели. Сердце колотилось о рёбра, как птица о прутья клетки.

Он посидел ещё минуту. Поднялся — ноги не слушались. Перекрестился ещё раз и вошёл в избу. Плотно закрыл дверь. Задвинул засов.

У старой яблони не осталось никаких следов. Только три капли воска в дупле — но их никто не заметит. И туман, который ещё долго клубился у корней, будто не хотел отпускать это место.

Над Яблоневкой занимался рассвет — розовый, нежный, полный птичьего гомона. Заскрипели колодцы. Где-то хлопнула дверь. Деревня просыпалась, не зная, что этой ночью старая легенда снова стала явью.

Деревня просыпалась, не зная, что этой ночью старая легенда снова стала явью.

До следующего года. До следующей июльской ночи. До следующей тени в тумане. Если только через год что-то не изменится.

Глава 1. Автобус в никуда

Автобус был из тех, про которые говорят «он ещё дедушку твоего возил».

Дребезжал всем корпусом, пах бензином, пылью и чьей-то придорожной шаурмой, которую предусмотрительный пассажир с заднего сиденья доедал уже полчаса, чавкая с таким упоением, что у Саши начал дёргаться глаз. Она сидела у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как за окном проплывают поля, перелески и покосившиеся указатели с названиями деревень, о которых она никогда не слышала.

Телефон в кармане был выключен уже третий час — и это было лучшее, что она сделала за последнюю неделю. А может, и за последние два года.

Телефон вообще в последнее время превратился в устройство для трансляции чужой уверенности. Артур писал с утра: «Как доехала?», «Напиши, как будешь на месте», «Я волнуюсь». Его мама — в общий чат: «Сашенька, Артур сказал, ты уехала? Надолго? А как же летние планы?» И смайлик-сердечко.

Саша выключила телефон, когда автобус проезжал мимо заправки с облупившейся вывеской «АЗС» и одинокой собакой, которая спала прямо у колонки, развалившись на спине и выставив брюхо солнцу. Пёс даже ухом не повёл. Вот он — дзен. Вот к чему надо стремиться.

Она снова прокрутила в голове тот вечер. Неделю назад. Квартира Артура — минимализм, белые стены, дизайнерский стол, на который нельзя ставить кружку без подставки. Они ужинали вдвоём, без родителей, и Артур был в хорошем настроении — рассказывал про новый проект, про тендер, про то, что осенью они, наверное, начнут делать ремонт в его квартире. «Ну, в нашей квартире», — поправился он с улыбкой.

Саша кивала. Ела пасту. Думала о том, что «наша квартира» — это его квартира, в которой у неё нет даже своей полки. Её вещи до сих пор лежали в чемодане в кладовке. Артур говорил: «Зачем распаковываться, если скоро переедем в большую?» Она не спорила.

— Кстати, — сказал он, наливая вино, — я тут прикинул: следующей осенью будет красиво. Свадьба в сентябре, золотая листва, фотки — огонь. Моя мама обрадуется. Ты же не против?

Он сказал это так, будто речь шла о покупке нового дивана. Легко. Невзначай. Как что-то, что уже решено и не требует обсуждения.

Саша замерла с вилкой в руке.

— Свадьба? — переспросила она.

— Ну да. Мы же два года вместе. Пора бы уже определяться. Я, конечно, не тороплю, но осенью — самое то. Я прикинул: загс, ресторан, гости. Ты как?

«Я как» — это было единственное, что он спросил. И то в конце. И то между делом.

— Я не знаю, — сказала Саша.

— Что — не знаешь? Ресторан? Я сам подберу, не переживай.

— Нет. Я не знаю, хочу ли я замуж. Вообще.

Он посмотрел на неё — не сердито, а с лёгким недоумением. Так смотрят на кошку, которая вдруг отказалась есть корм.

— Ну, все хотят. Это нормально. Ты просто не думала об этом. А я подумал. Ты скажешь спасибо потом.

— Артур, я серьёзно. Я не уверена.

— Саша, — он отложил вилку и взял её за руку. — Ты просто устала. У тебя заказ горит, ты не спала трое суток. Не принимай решений в таком состоянии. Отдохнёшь — и всё встанет на свои места.

— А если не встанет?

— Встанет, — он улыбнулся. — У нас всё хорошо. Мы же команда.

Команда. Это слово всегда её цепляло. В команде кто-то капитан, а кто-то — игрок на скамейке запасных. И Саша точно знала, кто из них кто.

Она не стала спорить. Допила вино. Убрала тарелки в посудомойку. А через три дня, роясь в кармане его пиджака в поисках чека на химчистку, нашла бархатную коробочку. Открыла. Кольцо. Простое, дорогое, с бриллиантом. Не в её вкусе — она любила винтажное серебро и камни с историей, — но очень в его. Правильное. Статусное. Как всё в его жизни.

Он купил кольцо. Не спросив. Даже не намекнув.

Саша закрыла коробочку. Положила обратно в карман. И в тот же вечер сказала Артуру, что ей нужно уехать. К бабушкиному дому. В деревню. Поработать, подумать.

Он не понял. Нахмурился.

— Что значит «подумать»? О чём тут думать? Всё же ясно.

— Мне не ясно. Мне нужно время.

— Сколько?

— Неделя. Может, две.

Он помолчал. Потом пожал плечами:

— Ладно. Отдохни. Только не затягивай. Осенью у нас планы.

Планы. У НАС. Она кивнула. Вышла. Села в такси. И только когда за окном поплыли московские пробки, выдохнула — длинно, с присвистом, как воздушный шарик, из которого наконец вынули пробку.

Автобус тряхнуло на ухабе. Саша стукнулась лбом о стекло.

— Осторожнее там, — раздался голос сзади. — Дороги у нас — сами видите. После зимы каждый год как после бомбёжки. В прошлом годе вообще фура в кювет съехала. Три дня доставали.

Саша обернулась. Сзади сидела женщина лет шестидесяти, в цветном платке, завязанном под подбородком тугим узлом. Платок был весёленький — в маках, — а вот лицо у женщины было серьёзное, изучающее. На коленях у неё стояла корзинка, накрытая полотенцем, и оттуда доносилось подозрительное копошение.

— А далеко ещё до Яблоневки? — спросила Саша.

— Минут через пятнадцать будем. А вы к кому? Я всех тут знаю. У нас не деревня — большая семья. Даже слишком большая. Иногда хочется никого не знать, но не получается.

— Я... к себе. Бабушкин дом. Мироновых.

Женщина всплеснула руками так, что корзинка подпрыгнула. Из-под полотенца высунулся жёлтый петушиный гребень и тут же спрятался обратно, издав возмущённое кудахтанье.

— Мироновых? Анны Степановны внучка? Да ты что! А я баба Нюра, из пятого дома. Мы с твоей бабушкой двадцать лет дружили. Она про тебя всё уши прожужжала: «Сашенька рисует, Сашенька в художку поступила, Сашенька в Москве теперь». Царствие небесное Анне Степановне, золотой человек была. Только вот характер — кремень. Если что решила — трактором не сдвинешь.

Саша улыбнулась. Про бабушкин характер она знала не понаслышке. Однажды та в одиночку перекрыла крышу, потому что «мужики нынче ненадёжные». Ей тогда было семьдесят два.

— А чего одна? Без мужа? Без парня? — баба Нюра подалась вперёд, и в её глазах зажёгся тот самый огонёк, который бывает у людей, искренне уверенных, что личная жизнь ближнего — это их профессиональный интерес.

— Парень в Москве. Я просто отдохнуть. Поработать.

— Отдохнуть — это правильно. У нас хорошо. Тихо. Воздух — ложкой ешь. Правда, скучно бывает, особенно молодым. Из молодых тут только Ромка Зорин, пасечник, да Катька Сомова, она при матери живёт. Мы с ней вместе в сельпо работаем, я за прилавком, она товар принимает. Ромка — тот бирюк бирюком, четвёртый год один, никого к себе не подпускает. А Катька... девочка хорошая. Хозяйственная. Очень хозяйственная. Чересчур даже.

Последнее слово было сказано с такой интонацией, что Саша сразу поняла: «хозяйственная» — это не комплимент. Это приговор.

— А что за легенда? — спросила Саша, вспомнив вдруг что-то смутное из детства. — Мне бабушка вроде рассказывала... про свечи какие-то?

— Ой! — баба Нюра снова всплеснула руками. Петух в корзинке возмущённо закудахтал, и она прикрикнула на него: — Цыц, Петруша! — и снова повернулась к Саше. — Ты про Яблоневую деву? Так это ж наша главная достопримечательность! Неужто не помнишь?

— Смутно. Я маленькая была.

— Ну так слушай. Двадцать лет назад жила тут девушка, Аня Орлова. Красивая, тихая, только несчастная. Родители — звери. Отец пил, мать бил. Аня влюбилась в парня — говорят, приезжего, — и решила с ним сбежать. Договорились встретиться ночью у старой яблони, что на краю сада. Она зажгла три свечи в дупле — условный знак: «Я здесь, я жду». А он не пришёл. Она прождала до рассвета, а потом пропала. Никто не знает куда. Может, утопла. Может, в город подалась. А может, и похуже что.

Баба Нюра перекрестилась. Петух в корзинке затих, будто тоже слушал.

— И с тех пор, — продолжила она шёпотом, — каждое лето в одну и ту же ночь на той яблоне сами собой загораются три свечи. Ровно в полночь. Горят час — и гаснут. Я сама видела. Своими глазами. И фигура там стоит — женская, прозрачная. Тень. Это душа Ани. Ждёт своего неверного.

Саша почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не верила в призраков — конечно, нет. Она была взрослым, разумным человеком с высшим образованием и скептическим складом ума. Но что-то в этой истории царапало. Девушка, которая зажгла свечи и ждала. Которая надеялась, что за ней придут. А за ней не пришли.

— И когда это бывает? — спросила она.

— Через пару недель. В ночь на пятнадцатое июля. Ты поосторожнее, внучка. Не ходи туда ночью. Призраки — они не кусаются, но душу вынимают. Я знаю, что говорю.

Автобус затормозил. Водитель — мужик в кепке, похожий на уставшего медведя, — обернулся и рявкнул:

— Яблоневка! Кому надо — выход. Кому не надо — тоже выход, конечная. Дальше я не еду, у меня обед.

Саша начала подниматься. Баба Нюра всплеснула руками:

— Ой, а я-то дальше еду! В Малиновку, к сестре. Она там третий год одна, помочь надо по хозяйству. Ты, Сашенька, заходи в сельпо, как обустроишься! Я тебя познакомлю с нашими. Хлеб тебе отложу, а то его быстро разбирают.

— Спасибо, — улыбнулась Саша. — Обязательно зайду.

— Ну, с богом, внучка. Дом Мироновых — он на отшибе, за липами. Спроси кого — покажут. А нет — сама найдёшь, не забыла небось.

Саша подхватила рюкзак. Чемодан выволокла из багажного отсека с третьей попытки — старая «молния» заела, а колёсико, до этого исправно скрипевшее, решило, что с него хватит, и отвалилось, покатившись в пыль. Саша чертыхнулась, поймала колёсико и сунула в карман. Автобус фыркнул сизым выхлопом, развернулся на узкой дороге, едва не снеся покосившийся указатель «Яблоневка», и укатил в сторону Малиновки.

Тишина накрыла её, как тёплое одеяло.

Саша выпрямилась и огляделась. Дорога уходила в сторону деревни, петляя между полем и старым яблоневым садом. Вдалеке виднелись крыши домов, утопающие в зелени. Над полем дрожал нагретый воздух. Пахло — божественно: скошенная трава, речная вода, что-то сладкое, наверное липа цветёт. И стрекот кузнечиков стоял такой густой, что казалось, будто звенит сам воздух.

Она посмотрела на чемодан. Чемодан посмотрел на неё — жалобно, одноколёсно, с торчащей из сломанной «молнии» рубашкой.

— Ну что, дружок, — сказала она вслух. — Пойдём искать смысл жизни.

Она потащила чемодан по дороге. Тот скрежетал, упирался, цеплялся за каждый камушек. Через двести метров Саша поняла, что с обувью вышла промашка: балетки на тонкой подошве собирали всю пыль и мелкие камушки, а заодно норовили соскользнуть с ноги на каждом шагу. Ещё через двести метров она поняла, что не помнит дороги.

Последний раз она была здесь десять лет назад — после школы, на летних каникулах. Они с бабушкой ходили в деревню короткой тропой через поле. Но где начиналась эта тропа, Саша не имела ни малейшего понятия. Она включила телефон. Экран загорелся, показал три пропущенных от Артура — и тут же погас. «Нет сигнала сети». Замечательно. Двадцать первый век, люди на Марс собираются, а в ста пятидесяти километрах от Москвы не ловит связь.

— Я художница, а не картограф, — пробормотала Саша, пиная непослушный чемодан. — Я рисую обложки к любовным романам. Там героини не плутают по бездорожью с чемоданом-инвалидом. Их сразу встречают загорелые красавцы на лошадях.

Загорелый красавец не появлялся. Появилась коза.

Белая, облезлая, с наглыми жёлтыми глазами и бородкой, придававшей ей сходство с восточным мудрецом. Она стояла у покосившегося забора и смотрела на Сашу с таким выражением, будто впервые в жизни видела человека, который не знает, куда идёт. И осуждала его за это.

— Добрый день, — сказала Саша. — Вы не подскажете, где дом Мироновых?

Коза дёрнула ухом. Отвернулась. Всем своим видом она давала понять: твои проблемы — это твои проблемы.

— Спасибо, очень информативно.

Саша пошла дальше. Дорога раздваивалась. Одна колея уходила вправо, к центру деревни — виднелись дома, заборы, колодезный журавль. Другая — влево, через заросли бузины, куда-то в сторону садов. Саша помнила, что бабушкин дом стоял на отшибе. Значит, влево. Наверное.

Она пошла влево. Через десять минут бузина сменилась крапивой, крапива — каким-то оврагом, овраг — снова крапивой. Дорога петляла, сужалась и в итоге упёрлась в старый яблоневый сад. Яблони, яблони, яблони — высокие, запущенные, с корявыми стволами и мелкими зелёными плодами. И никаких домов. Саша чертыхнулась, развернулась и пошла обратно.

Через некоторое время она вышла к колодцу. Старый, с деревянным срубом и железной ручкой, он стоял на краю деревни, в тени огромной липы. И тут Саша наконец узнала местность. Да, точно! Вот этот колодец. А вон там, за липами — дорога к бабушкиному дому. Они с бабушкой ходили сюда за водой по утрам. Саша помнила, как бабушка крутила ручку и приговаривала: «Вода из этого колодца самая вкусная. Сладкая, как мёд». Десять лет прошло, а колодец — вот он. Стоит. Ждёт.

Саша бросила чемодан, подошла к колодцу и поняла, что не умеет им пользоваться. В детстве бабушка не подпускала её близко — боялась, что внучка свалится. А в тот единственный приезд после школы Саше было не до колодцев: она читала книжки в гамаке, рисовала акварельки и считала дни до возвращения в Москву. Дура была.

Она покрутила ручку. Та скрипнула. Ведро булькнуло где-то в глубине, но наверх не пошло. Она покрутила в другую сторону — цепь заела. Она дёрнула — ведро издало звук «хлюп» и осталось на месте.

— Да что ж ты такое, — прошептала Саша. — Я взрослая женщина. У меня высшее образование. Я могу отличить Мане от Моне. Я веду переговоры с заказчиками. Я почти плачу ипотеку. Но колодец — колодец сильнее меня.

— Помочь?

Голос раздался откуда-то сбоку и сзади, и Саша вздрогнула так, что едва не выронила ручку.

Он стоял в нескольких шагах. Босой. В одних джинсах, низко сидящих на бёдрах, открывающих косую линию пресса. На плече висела мятая льняная рубашка — видимо, только что снял и не успел надеть. Солнце било ему в спину, и Саша не сразу разглядела лицо. Зато разглядела всё остальное: широкие плечи, загорелую до бронзы кожу, светлые выгоревшие волосы, собранные в низкий небрежный пучок, из которого половина прядей выбилась. Татуировка на левом предплечье — пчелиные соты, уходящие под закатанный рукав. И мышцы. Много мышц. Не бодибилдерские, бугристые, а другие — длинные, рельефные, как у пловца. Такие мышцы бывают у людей, которые не качаются в зале, а просто живут телом. Работают. Двигаются. Дышат.

Саша сглотнула. В горле почему-то пересохло.

— Городская? — спросил он. Голос был низкий, с ленивой хрипотцой, как будто он только что проснулся. Или как будто ему было всё равно. — Заблудилась?

— Нет, — ответила Саша, и собственный голос показался ей каким-то чужим. Слишком высоким. — Я так развлекаюсь. Пеший туризм с чемоданом на колёсиках. Очень модный тренд этим летом. Все московские девушки так делают. Вы просто отстали от моды.

Он усмехнулся — уголком губ, не разжимая. И на правой щеке проступила ямочка. Одна. Несимметричная.

Саша тут же подумала, что это самая раздражающая деталь мужского лица, которую она когда-либо видела. Потому что невозможно было не смотреть на неё.

— Ну-ну, — сказал он. — Далеко собралась?

— Дом Мироновых. Анны Степановны.

Усмешка исчезла. Он посмотрел на неё внимательнее — уже без ленивого прищура, а с каким-то новым, острым интересом. Как будто она только что назвала пароль.

— Анны Степановны? Так ты — Саша? Внучка?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Баба Аня много про тебя рассказывала. Говорила: «Приедет — не обижай». Я тогда пацаном был, но запомнил. Она мне книжки давала читать. С картинками. Про пчёл.

У Саши что-то сжалось в горле. Бабушка. Она говорила с соседским мальчишкой о ней. Просила не обидеть. Давала книжки про пчёл. А она, Саша, за десять лет выбралась сюда один раз.

— Я не знала, — сказала она тихо.

— Теперь знаешь.

Он взялся за ручку колодца, крутанул — легко, привычно, как будто делал это тысячу раз. Ведро послушно пошло вниз, булькнуло, поднялось — полное ледяной, прозрачной воды, в которой плясали солнечные зайчики. Он налил кружку, прицепленную к цепочке, протянул Саше.

— Пей. Жарко. У тебя лицо красное.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это диагноз. Тепловой удар почти. Ты сколько без воды идёшь?

— С автобуса. Я заблудилась. Пошла через сады, а там тупик.

— Через сады? — он хмыкнул. — Там вообще-то тропы нет. Только козы ходят.

— Я уже поняла. Коза мне не помогла.

— Коза вообще редко помогает. У них характер скверный. Как у некоторых.

Он бросил взгляд на её чемодан — одноколёсный, перекошенный, с торчащей рубашкой — и вздохнул.

— Ладно, пошли. Дом Мироновых — крайний слева за липами. Я рядом живу, через забор.

Он подхватил её чемодан одной рукой — легко, как пустую коробку, — и зашагал по дороге. Саша засеменила следом, чувствуя себя маленькой и нелепой.

— Спасибо, конечно. Но я могла бы сама.

— Могла бы. Но не умеешь.

— Что — не умею?

— Чемодан собирать, — он покосился на её багаж. — Ты зачем столько барахла привезла? Тут не Москва. Тут резиновые сапоги нужны, а не... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...это. Что это вообще?

— Балетки. Обувь такая.

— Я запомню. Буду знать, как выглядит обувь, в которой нельзя ходить.

Саша хотела возмутиться — её балетки стоили восемь тысяч и были куплены на распродаже в «Цветном»! — но не нашлась. Он уже шагал вперёд, и ей пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Со спины он выглядел ещё внушительнее: лопатки двигались под загорелой кожей, на правом плече темнела ещё одна татуировка — какая-то надпись, не разобрать. Пучок на затылке подпрыгивал в такт шагам.

Они вышли к двум домам. И тут Саша всё вспомнила.

Вот он. Бабушкин дом. Старый, деревянный, с резными наличниками и покосившимся крыльцом. Та самая яблоня у входа — раскидистая, старая, с зелёными яблоками, ветки до земли. Синие ставни, краска облупилась, но рисунок тот же — бабушка сама красила, когда Саша была маленькой. Наличники с голубками — дед вырезал на свадьбу. В палисаднике — разросшиеся кусты смородины и пионы, которые уже отцвели.

У Саши защемило сердце. Всё было такое же — и всё другое. Как будто вернулась в детство, но детства уже нет. Только запах остался — яблоки, сухие травы, дерево.

— Ключи есть? — спросил Рома.

— Есть.

Она достала связку, которую дала мама. Стала перебирать — один ключ, второй, третий. Руки дрожали. От жары. Или от встречи. Или от того, что он стоял слишком близко и ждал, не говоря ни слова, и это молчание было хуже любых комментариев.

— Вот.

Она открыла калитку. Та заскрипела — точь-в-точь как в детстве. Саша шагнула во двор и замерла.

Всё заросло. Трава по пояс. Крапива у крыльца. Мох на ступеньках. Но яблоня уже плодоносила, и пахло так, что хотелось стоять и вдыхать бесконечно.

Рома опустил чемодан у крыльца.

— Если комары зажрут — у меня мазь есть. От них и от запущенных случаев. Можешь постучать. Если не сплю.

— А если спишь?

— Тогда терпи. Или кричи — авось проснусь.

Он развернулся и пошёл к своему дому. У крыльца остановился, бросил через плечо:

— Мёд занесу утром. С липы. Он от нервов помогает.

И скрылся за дверью, прежде чем Саша успела ответить, что у неё нет нервов. Нервы у неё были. Просто она их хорошо прятала.

Она вошла в дом.

Внутри было прохладно и сумеречно. Ставенки прикрыты, свет пробивался сквозь щели — золотые полосы на деревянном полу, и в них танцевали пылинки. В углу — печка с изразцами, потускневшими от времени. На стенах — фотографии в деревянных рамках. Саша узнала бабушку: молодая, в сарафане, хохочет, запрокинув голову. Рядом — дед, которого она не застала. Мама в школьном фартуке. И она сама — пятилетняя, с бантом, держит яблоко.