Мёд, яблоки и тень

Она провела пальцем по столу — пыль. По подоконнику — пыль. По рукомойнику — сухо.

— Ну что, ба, — сказала она вслух. — Вот и я. Сбежала. Как ты когда-то. Только ты — к счастью. А я пока не знаю куда. Но хоть от несчастья.

Она распахнула окна, впуская солнце и запах яблок. Нашла веник, ведро. Поняла, что воды нет. Придётся учиться пользоваться колодцем, или просить соседа.

О соседе думать не хотелось. Точнее — хотелось, но слишком сильно, и поэтому — нельзя.

Она включила телефон. Четыре пропущенных от Артура. Одно сообщение: «Надеюсь, ты доехала. Не затягивай с отдыхом. У нас планы на осень».

Планы. У НАС.

Саша выключила телефон. Достала из рюкзака диктофон — старенький, с кассетой. Нажала «запись».

— День первый. Я в Яблоневке. Дом живой. Воды нет. Сосед — хам и красавец в одном флаконе. У него татуировка в виде сот и ямочка на правой щеке. Нет, я не специально заметила. Просто заметила. Кажется, я совершила лучшую глупость в своей жизни. Или худшую. Посмотрим.

Она выключила диктофон. Взяла ведро и пошла к колодцу — учиться выживать.

Утром на крыльце её ждала баночка мёда. Прозрачного, золотого, пахнущего летом. И записка на обрывке крафтовой бумаги, неровным почерком:

«К чаю. Не кисни. Р.»

Саша вертела баночку в руках и улыбалась, хотя твёрдо решила не улыбаться. Заварила чай, намазала мёд на кусок чёрного хлеба и подумала, что ничего вкуснее в жизни не ела.

А потом одёрнула себя: «Это просто мёд!».

После завтрака она достала краски. Этюдник скрипнул. Бумага — плотная, зернистая. Саша выдавила на палитру охру, кармин, лазурь. Окунула кисть. Сделала первый мазок.

Через час на листе было поле, залитое солнцем. Ульи, разноцветные, как пряничные домики. И мужская фигура со спины. Без лица. Но по развороту плеч было ясно — это он.

Саша отложила кисть. Посмотрела на рисунок. Потом на банку мёда.

— Так, подруга, — сказала она вслух. — Ты здесь не за этим. Ты здесь думать. Думай о планах. Об осени. О том, что всё уже решено.

Она убрала рисунок в артбук. Спрятала под матрас. Вышла на крыльцо — подышать.

И столкнулась с ним.

Рома стоял у забора с дымарем в руках. Без футболки. Опять. Саша отвела взгляд слишком быстро — и тут же разозлилась на себя за это.

— Доброе утро, — сказал он. — Мёд попробовала?

— Да. Спасибо. Очень вкусно.

— Это липовый. Свежий буду качать на неделе. Хочешь посмотреть?

— Я работаю. Рисую.

— Я видел. Ты у окна сидела. Красиво рисуешь. Только осторожничаешь.

Саша нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду?

— У тебя мазки рваные. Как будто ты хочешь что-то сказать, но боишься. Ты всегда так рисуешь?

— Не твоё дело.

— Не моё, — согласился он. — Но если захочешь — я тут. Забор невысокий.

И пошёл к пасеке, оставив Сашу стоять на крыльце с открытым ртом.

Она зашла в дом. Включила диктофон.

— День второй. Он сказал, что я осторожничаю. Что мазки рваные. Откуда он знает? Он что, видел мои рисунки? И почему меня это так бесит? И почему я улыбаюсь, когда об этом думаю?

Она выключила диктофон. Посмотрела на банку мёда. Потом на артбук под матрасом. Потом в окно — туда, где за забором виднелась пасека.

Лето только начиналось. И что-то подсказывало Саше, что «просто подумать» здесь не получится.

Глава 2. Сельпо, слухи и тень за забором

К утру второго дня Саша окончательно осознала три вещи.

Во-первых, колодец ей больше не враг. После вчерашней эпопеи с ведром она научилась-таки крутить ручку правильно — не рывками, а плавно, как будто гладишь большого железного зверя. Ведро поднималось послушно, вода лилась ледяная, сладкая, и Саша чувствовала себя почти героиней. Почти — потому что на четвёртом ведре у неё всё равно заклинило цепь, и она простояла минут пять, пытаясь её распутать и тихо ругаясь сквозь зубы. Но в целом — прогресс.

Во-вторых, мёд на завтрак — это гениально. Она съела уже полбанки, намазывая его на чёрный хлеб, который привезла с собой (уже немного чёрствый, но с мёдом сойдёт), и думала о том, что никогда не понимала людей, которые заедают стресс сладким. Теперь понимала. Правда, стресс у неё был не совсем обычный — у него были светлые волосы, татуировка в виде сот и привычка ходить без футболки. Но это детали.

В-третьих — и это было самое неприятное, — ей нужно в магазин. Потому что хлеб кончился, чай кончился, а банка мёда хоть и была волшебной, но питаться одним мёдом всю неделю — верный путь к диабету и разговорам с пчёлами на их языке. Саша представила, как жужжит проходящим мимо пчелам: «Уважаемая, не подскажете, где тут ближайший супермаркет?» — и решила, что пора выбираться в люди.

Деревня встретила её полуденным зноем и запахом пыли. Дорога, по которой она вчера плутала с чемоданом, сегодня казалась почти родной — вон тот забор с облезшей краской, вон та коза (опять смотрит осуждающе), вон поворот к колодцу. Саша надела самую лёгкую рубашку, соломенную шляпу, которую нашла в сенях, и теперь шагала, обмахиваясь ею, как веером. Толку было мало — жара стояла такая, что даже кузнечики притихли.

Сельпо обнаружилось в центре деревни — деревянное крыльцо, выцветшая вывеска «Продукты», рядом с которой кто-то заботливо прибил фанерку с надписью от руки: «Хлеб завозят в среду и пятницу. Кому срочно — стучите в дом». Саша толкнула дверь и вошла в прохладу, пахнущую мукой, мылом и чем-то пряным — не то корицей, не то гвоздикой.

За прилавком стояла баба Нюра — в том же платке с маками, только теперь без корзинки и без петуха. Увидев Сашу, она всплеснула руками точь-в-точь как в автобусе.

— Сашенька! Добралась-таки! А я уж думала — не дойдёшь, придётся поисковую группу снаряжать. Ну как дом? Живой?

— Живой, — улыбнулась Саша. — Пыльный только. Я вчера три часа полы мыла.

— Это правильно. Дом — он внимание любит. Как женщина. Без внимания чахнет. Ты проходи, не стой в дверях. У меня сегодня хлеб свежий, утром привезли. И чай есть — с мятой и смородиновым листом. Будешь?

— Буду. И хлеб, и чай.

— Вот и славно.

Баба Нюра засуетилась, загремела чашками. Пока она разливала чай из пузатого заварника, Саша разглядывала прилавок. Конфеты в стеклянных банках, печенье в бумажных пакетах, спички, соль, сахар, три вида круп. На отдельной полке — местный мёд в банках разного калибра. Золотой, янтарный, тёмный — гречишный, догадалась Саша.

— Это всё с пасеки Зориных, — перехватила её взгляд баба Нюра. — Ромкина работа. Он в прошлом году на ярмарку в область возил — первое место взял. У него рука лёгкая, пчёлы его любят. А пчёлы, знаешь, кого попало не терпят.

— Да, он мне вчера банку занёс. Липовый.

— Липовый — это хорошо. Липовый от сердца помогает. И от нервов. Тебе, я гляжу, от нервов надо. Вон, глаза дёргаются.

Саша машинально прижала пальцы к веку. Действительно, левый глаз слегка подёргивался — то ли от жары, то ли от всех приключений, то ли от того, что она полночи ворочалась и думала о словах Ромы. «Ты осторожничаешь». Надо же — увидел. За пять минут разговора увидел то, что Артур за два года не заметил.

— Кстати, о нервах, — баба Нюра поставила перед ней чашку с дымящимся чаем и села напротив, подперев щёку рукой. — Ты с Ромкой-то поосторожнее. Парень он хороший, но... сложный. После Лизы сам не свой.

— Лизы?

— Невеста его бывшая. Уехала три года назад, прямо перед свадьбой. Говорят, сказала, что он слишком сильно любит и ей дышать нечем. Не знаю уж, что там у них вышло, но Ромка после этого год из дома не выходил почти. Дед Аким его вытаскивал — на пасеку, к пчёлам. Пчёлы-то не спрашивают, любишь ты кого или нет. Им мёд подавай.

Саша молчала, вертя в руках чашку. Чай был душистый, мятный, с привкусом смородины. Значит, его бросили. Как её — не бросили, но даже не спросили. Разные вещи, а боль одна.

— А Катя? — спросила она, вспомнив вчерашний разговор. — Вы говорили, она в сельпо работает.

— Катька-то? — баба Нюра махнула рукой. — Сегодня как раз её смена. С минуты на минуту придёт. Ты уж с ней поласковее. Она девочка неплохая, только вот... ну, ты сама увидишь.

Дверь скрипнула, и на пороге возникла девушка.

Саша обернулась — и первое, что она почувствовала, было нечто похожее на укол. Катя Сомова оказалась миловидной, даже красивой — в том самом тихом, акварельном смысле. Светлые волосы, заплетённые в длинную косу, перекинутую через плечо. Серые глаза, опушённые белесыми ресницами. Тонкие черты, бледная кожа — видимо, она старалась не загорать, в отличие от местных, ходивших с бронзовыми от солнца руками и лицами. Одета просто, но опрятно: ситцевое платье в мелкий цветочек, на ногах — не резиновые сапоги, а аккуратные босоножки.

— Добрый день, — сказала она, и голос у неё оказался под стать внешности — тихий, мягкий, какой-то... обволакивающий.

— Катюша! — баба Нюра поднялась. — А у нас гостья. Помнишь Анну Степановну Миронову? Это внучка её, Саша. Из Москвы приехала.

Катя перевела взгляд на Сашу. Улыбнулась — вежливо, без теплоты.

— Очень приятно. Я Катя. Мы с Ромой соседи.

С Ромой. Не «с Ромой Зориным», не «с пасечником». Просто «с Ромой». Как будто это что-то само собой разумеющееся. Как будто они — пара, а Саша — просто прохожая.

— Мы тоже соседи, — сказала Саша и тут же пожалела об этом. Слишком быстро. Слишком похоже на оправдание.

— Да, он говорил, — Катя прошла за прилавок, поправила банки с мёдом — чисто машинально, но Саша заметила, как её пальцы на секунду задержались на этикетке. — Вы недавно приехали, да? Рома помог вам донести чемодан. Он вообще всем помогает. У него такое... хобби. Спасать.

Последнее слово было сказано с лёгкой усмешкой. Не злой — но с оттенком. Баба Нюра покосилась на Катю и кашлянула.

— Ты, Катюш, чайник, что ли, поставь. Выпей чайку.

— Я не хочу, — отозвалась Катя, не оборачиваясь. — Я лучше товар пересчитаю. Там крупа пришла, надо разобрать.

Она скрылась в подсобке, и в сельпо снова стало тихо. Только муха билась о стекло — бззз, бззз, бззз.

— Вот, — тихо сказала баба Нюра, — я ж говорила. Хозяйственная. Даже слишком.

Саша допила чай, расплатилась за продукты. Уже у двери её догнал голос Кати — она вышла из подсобки с коробкой в руках.

— Саша, можно вас на минуточку?

Саша обернулась. Катя стояла, прижимая коробку к груди, и улыбалась — всё той же вежливой, негреющей улыбкой.

— Я просто хотела предупредить. По-соседски. Рома — он человек непростой. У него было много... разочарований. Невеста ушла. Потом ещё одна девушка, из города, приезжала прошлым летом — тоже уехала. Он тяжело переживает. Вы уж не обижайтесь, если он покажется грубоватым. Это у него защитное.

Саша смотрела на неё и пыталась понять: это искренняя забота или что-то другое? Глаза у Кати были ясные, чистые, но где-то на самом дне — тень. Как в колодце: вода прозрачная, а что на дне — не видно.

— Спасибо, — сказала Саша. — Я учту.

— И ещё, — Катя чуть понизила голос. — Вы ведь надолго к нам?

— Не знаю. Может, на пару недель.

— Ну, это недолго. Он переживёт, — она улыбнулась ещё раз и скрылась в подсобке.

Саша вышла на крыльцо, и её обдало жаром. Она стояла, сжимая в руке пакет с хлебом, и думала. Значит, Рома спасает. Значит, у него хобби такое. Значит, она для него — просто очередная городская дурочка, которую нужно донести до дома, напоить водой, занести мёд и забыть.

И почему её это задело? Она же сама твердила себе: «У тебя парень, ты здесь не за этим». Но Катя с её тихим голосом и холодными глазами задела какой-то оголённый нерв. Как будто Сашу только что поставили на место. Твоё место — в Москве. Твоё место — рядом с Артуром. Твоё место — не здесь.

Она тряхнула головой и пошла обратно.

Вечером она сидела на крыльце с чашкой чая и смотрела, как солнце скатывается за холмы. От пасеки тянуло дымком — Рома развёл дымарь, успокаивал пчёл перед ночью. Саша смотрела на его фигуру, двигавшуюся между ульев, и думала о том, что рассказала баба Нюра. Бросили. Перед самой свадьбой. Сказали, что он любит слишком сильно, и от этого нечем дышать.

Она вспомнила Артура — как он сказал: «Ты вечно всё драматизируешь». Вспомнила, как он купил кольцо, не спросив. Вспомнила, как сидела на том ужине с белой скатертью и прятала руки в краске. И вдруг поняла: её тоже не спрашивают. Просто она не невеста, которую бросили, а невеста, которую не замечают. Что хуже?

Она не успела додумать эту мысль. Краем глаза она заметила движение — там, где забор упирался в край сада. Что-то мелькнуло. Тень? Фигура? Она повернула голову, но там уже никого не было. Только ветка яблони качалась, хотя ветра не было.

Саша поёжилась. Вспомнилась легенда — Яблоневая дева, три свечи, призрак, который ждёт. Глупости, конечно. Но что-то в этом саду было не так. Что-то висело в воздухе — как запах гари после дальней грозы.

Она допила чай и зашла в дом. Плотно закрыла дверь. Задвинула засов.

Утром на крыльце её ждала банка мёда. На этот раз — тёмного, почти коричневого. И записка, всего два слова:

«Гречишный. Р.»

Саша улыбнулась — и тут же нахмурилась. В углу крыльца, у самых перил, лежало что-то ещё. Она наклонилась.

Старая фотография. Цветная, но выцветшая по краям. На ней — Рома, молодой, с короткой стрижкой (без пучка, странно видеть его таким), и девушка. Блондинка с холодными глазами. Она прижимается к его плечу, а он улыбается — широко, открыто, как никогда не улыбался при Саше.

На обороте — надпись от руки: «Рома и Лиза. За месяц до свадьбы».

Саша перевернула фотографию. Под ней, на досках крыльца, лежал сложенный вчетверо листок. Она развернула его.

«Привет, соседка. Просто чтобы ты знала: он до сих пор её любит. Ты для него — просто тень. Не обольщайся».

Подписи не было. Но Саша уже знала почерк — аккуратный, округлый, почти ученический. Она видела его сегодня в сельпо, когда Катя заполняла накладную.

Саша стояла на крыльце, сжимая в одной руке банку мёда, в другой — фотографию с запиской. Солнце уже поднялось над яблонями, утро было тёплым, медовым, прекрасным — и всё равно что-то внутри неё оборвалось.

Нет, не из-за Лизы. Из-за того, что кто-то в этой тихой, сонной деревне желал ей зла. Кто-то, кто улыбался в лицо и называл её «соседкой». Кто-то, кто знал о Роме больше, чем она сама.

Она зашла в дом. Положила фотографию на стол. Рядом поставила банку мёда — гречишного, тёмного, почти чёрного.

------

Глава 3. Соты и краски

На третий день Саша поняла, что с рисованием у неё проблемы. Серьёзные.

Она сидела за столом у распахнутого окна, перед ней лежал этюдник, а в этюднике — чистый лист. Абсолютно, девственно, издевательски чистый. Она просидела так уже час. Час! Раньше за это время она успевала сделать три-четыре наброска, накидать композицию, подобрать палитру. А теперь — ноль. Пустота. Белая стена.

Заказчик прислал уже два письма. Первое — вежливое: «Александра, как продвигаются эскизы?» Второе — менее вежливое: «Александра, мы ждём. Сроки горят. Пожалуйста, ответьте». Саша ответила что-то туманное про смену обстановки и творческий поиск, хотя на самом деле творческий поиск заключался в том, что она не могла перестать думать о соседе.

Вот и сейчас: она взяла карандаш, зажмурилась, попыталась представить обложку для нового любовного романа — что-то про пиратов и сокровища, закат, волны, парусник, — а рука сама собой вывела знакомый контур. Широкие плечи. Узкие бёдра. Линия пресса, уходящая под ремень джинсов. Татуировка-соты на предплечье.

Саша открыла глаза и застонала.

— Опять, — прошептала она. — Опять ты.

Она вырвала лист, скомкала и швырнула в угол, где уже лежали три таких же комка. Четыре рисунка за одно утро. Четыре! И все — он. Со спины, в профиль, у колодца, с дымáрем в руках. Она не рисовала лица — не решалась, — но по развороту плеч и так было ясно, кто это.

Она встала, прошлась по комнате. Остановилась у окна. Ромы видно не было — он работал на дальнем конце пасеки, только разноцветные ульи желтели и синели среди травы, как пряничные домики из сказки. Пчёлы гудели. Солнце плавило воздух. В доме напротив было открыто окно, и ветер трепал занавеску.

Взять себя в руки. Просто взять себя в руки. У неё парень. У неё планы на осень. У неё кольцо в кармане пиджака, которое она пока не готова надеть, но которое уже куплено — за неё, без неё, — и это нужно обдумать. Это важно. Это её жизнь.

Но вместо этого она думала о том, как Рома сказал: «Ты осторожничаешь». И о том, что никто и никогда не говорил ей таких слов. Артур хвалил её, когда она делала то, что он считал правильным. Мама хвалила, когда она соответствовала ожиданиям. А этот человек, которого она знала третий день, увидел её страх. Увидел и назвал по имени.

— Так, всё, — сказала она вслух. — Иду в магазин. Мне нужен нормальный завтрак. И людное место. И, возможно, та самая коза — для моральной поддержки.

Она вышла на крыльцо и замерла.

У забора стоял мотоцикл. Старый «Урал» с коляской, покрытый пылью и ржавчиной, но, судя по звуку мотора — ровному, сытому урчанию, — вполне живой. Рома сидел в седле, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на неё. На этот раз он был в футболке — старой, выцветшей, с какой-то неразборчивой надписью, — и Саша почувствовала что-то вроде разочарования. И тут же разозлилась на себя за это.

— В сельпо? — спросил он вместо приветствия.

— С чего ты взял?

— Ты вчера ходила. И позавчера. У тебя маршрут уже протоптан. Садись, подвезу.

— Я пешком.

— В такую жару? Опять дурацкая идея.

— Мои идеи — не дурацкие. Они... оригинальные.

— Оригинальные — это когда ты на мотоцикле едешь, а не пешком. Садись, чего ты ломаешься.

Саша хотела отказаться. Правда хотела. Но солнце уже припекало так, что даже мысль о пешей прогулке вызывала дурноту. К тому же, если она откажется, он подумает, что она его боится. А она не боится. Она вообще ничего не боится. Кроме, разве что, собственных рисунков, собственных чувств и вот этой дурацкой ямочки у него на щеке, которая появлялась каждый раз, когда он усмехался.

— Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но только до магазина.

— Само собой. Не в Москву же.

Она забралась в коляску — на сиденье лежал старый плед, пахнущий бензином и мёдом, — и мотоцикл тронулся. Ветер ударил в лицо, трепал волосы, заставил зажмуриться. Дорога убегала под колёса — пыльная, ухабистая, с редкими островками подорожника. Мелькали заборы, яблони, покосившиеся ворота. Где-то залаяла собака. Где-то замычала корова. Саша держалась за край коляски и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Может, от скорости. Может, от ветра. Может, от того, что рядом с ней сидел человек, который не задавал лишних вопросов.

У магазина она слезла, отряхнула пыль с сарафана. Рома заглушил мотор.

— Я быстро, — сказала она.

— Я подожду. Мне всё равно в ту сторону.

В сельпо было прохладно и пусто. Бабы Нюры не было — видимо, у неё сегодня выходной, — а за прилавком стояла Катя. Увидев Сашу, она улыбнулась — вежливо, сдержанно.

— Доброе утро. Что-то забыли вчера?

— Чай кончился, — сказала Саша. — И сыр есть?

— Есть. Свежий, местный. Соседка делает.

Катя достала с полки головку сыра в марле, взвесила, завернула в бумагу. Двигалась она ловко, привычно — видно, что не первый год за прилавком.

— Я смотрю, вы с Ромой подружились, — сказала она, не поднимая глаз. — Он вас на мотоцикле привёз.

— Он просто мимо проезжал.

— Да, он часто мимо проезжает. Вообще Рома — человек щедрый. Всем помогает. Кому чемодан донести, кому крышу починить, кому сердце разбить, — она наконец подняла глаза, и в них мелькнуло что-то острое. — Шучу. Не обращайте внимания.

Саша взяла сыр и чай, расплатилась. Уже у двери она обернулась:

— Катя, а вы давно его знаете?

— С детства. Мы выросли вместе. Он, я и Лиза — его невеста. Мы втроём всё время проводили. Пока она не уехала.

— Он говорил.

— Говорил? — Катя чуть приподняла бровь. — Значит, вы уже ближе, чем я думала. Он обычно ни с кем не говорит о Лизе. Вообще ни с кем. Вы, наверное, особенная.

И улыбнулась — так, что Саше захотелось немедленно выйти на воздух.

На обратном пути они ехали молча. Мотоцикл тарахтел, ветер гудел в ушах. Саша смотрела на мелькающие яблони и думала о словах Кати. «Мы втроём всё время проводили». «Вы, наверное, особенная». Это было сказано так, будто Саша — временное явление. Очередная городская дурочка, которая приехала, покрутится и уедет. А Катя останется. Как всегда оставалась.

— О чём задумалась? — спросил Рома, перекрикивая мотор.

— О сыре.

— Врёшь.

— О сыре и о том, почему некоторые люди говорят одно, а имеют в виду другое.

— Это ты про Катю?

Саша вздрогнула. Он что, мысли читает?

— С чего ты взял?

— Ты вышла из магазина с таким лицом, будто тебе лимон подсунули вместо сыра. Катя — она... умеет. Словами.

— Умеет что?

— Делать больно. Не специально. Просто у неё такая манера.

— Ты её хорошо знаешь?

— С детства, — он пожал плечами. — Она хорошая. Просто...

— Просто что?

— Просто ей кажется, что ей все должны. За то, что она хорошая.

Саша замолчала. Он сформулировал то, что она сама почувствовала, но не могла выразить словами. Катя действительно вела себя так, будто весь мир у неё в долгу. И особенно — Рома.

Они подъехали к дому. Саша выбралась из коляски, поправила сарафан. Рома заглушил мотор и вдруг сказал:

— Я сегодня мёд качаю. Первый сбор. Помощь нужна.

— Я не умею.

— Я научу. Ты же художница. У тебя руки ловкие. Должны быть.

Саша хотела сказать «нет». У неё на языке уже вертелось «нет», оно было правильным, безопасным, ожидаемым. Но вместо этого она услышала собственный голос:

— Во сколько?

— После обеда. Как жара спадёт.

— Я приду.

Он кивнул и завёл мотор. Саша зашла в дом, положила сыр и чай на стол и замерла. Она только что согласилась. Сама. Добровольно. Без давления.

— Ты с ума сошла, — сказала она себе. — Ты же решила держаться от него подальше.

Но отступать было поздно.

После обеда жара действительно спала. Солнце уже не палило, а мягко золотило траву и яблони. Пчёлы гудели ровно, успокаивающе. Саша надела закрытую футболку, собрала волосы в хвост и пошла через поле.

Рома ждал её у медогонки — блестящего агрегата с ручкой, похожего на огромную кастрюлю на ножках. Рядом стояли вёдра, ножи, тазы. Пахло воском и мёдом — так густо, что у Саши закружилась голова.

— Держи, — он протянул ей защитную сетку. — Пчёлы сегодня мирные, но бережёного бог бережёт.

Саша натянула сетку. Через неё мир стал чуть размытым, как сквозь тюль. Рома взял дымарь, подымил на улей, открыл крышку. Внутри кипела жизнь: соты, пчёлы, расплод, золотой мёд, светящийся в ячейках.

— Смотри, — сказал он. — Сначала распечатываем соты. Видишь восковую плёнку? Её нужно срезать. Вот нож.

Саша взяла нож. Руки дрожали — она боялась испортить соты, боялась, что пчёлы налетят, боялась, что он стоит слишком близко. Он заметил её дрожь и вдруг накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей и шершавой.

— Плавно. Не дави. Воск мягкий. Как масло.

Он провёл её рукой по соту — и воск сошёл ровной стружкой. Пахнуло мёдом. Саша замерла. Его пальцы всё ещё лежали на её запястье.

— Поняла?

— Поняла, — выдохнула она.

Он отпустил её руку. Отошёл к другому улью. Саша перевела дух. Надо было сосредоточиться на работе. Просто срезать воск. Просто не думать о нём.