Академия Айронвуд. Там, где водятся вороны

— Заблудилась? — раздался голос у неё за спиной.

Элис вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял парень — высокий, светловолосый, с открытым, располагающим лицом и лёгкой, почти незаметной улыбкой. Одет он был не в студенческую форму, а в дорогой тёмно-синий свитер и брюки, которые сидели на нём так, словно были сшиты на заказ.

— Нет, — ответила Элис, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто проходила мимо.

— Мимо восточного крыла? — парень приподнял бровь. — Интересный маршрут. Обычно сюда никто не заходит без причины.

— Я новенькая. Осматриваюсь.

— А, — он улыбнулся шире. — Новенькая. Теперь понятно. Ты ещё не знаешь местных легенд.

— Уже знаю, — сказала Элис. — Крыло закрыто, перекрытия аварийные, внутрь заходить нельзя. Я просто смотрела на дверь.

— На дверь, — повторил он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на интерес. — Что ж, дверь действительно красивая. Но я бы на твоём месте не задерживался здесь. Говорят, от этого крыла у людей начинает болеть голова.

— От аварийных перекрытий?

— От чего-то другого.

Он развернулся и пошёл по коридору, не прощаясь, и Элис проводила его взглядом, пытаясь понять, что это было. Дружелюбное предостережение? Завуалированная угроза? Или просто желание пофлиртовать? Ни один из вариантов не казался правильным до конца.

На истории искусств она села в дальний угол, надеясь остаться незамеченной. Лекцию читал сухонький профессор с фамилией, которую Элис не запомнила, и говорил он о византийских мозаиках с таким монотонным упоением, что к середине пары половина аудитории клевала носом. Элис честно пыталась записывать, но мысли то и дело возвращались к двери восточного крыла, к смазанным петлям, к парню в синем свитере и к тому, что вечером ей предстояло подняться в Воронью башню.

К обеду она добралась до столовой с опозданием на десять минут, но Айви уже заняла столик у окна и махала ей рукой, подзывая. Элис взяла поднос, набрала еды — сегодня действительно давали что-то съедобное, нечто среднее между пастой и овощным рагу, — и села напротив.

— Ну как первый день? — спросила Айви, пододвигая к ней стакан с соком.

— Странно, — ответила Элис. — Профессор Хейз меня похвалила. В библиотеке какая-то блондинка прошла без очереди и посмотрела на меня как на грязь. И ещё парень в коридоре сказал, чтобы я не задерживалась у восточного крыла.

— Парень? — Айви отложила вилку. — Как он выглядел?

— Высокий, светловолосый, в синем свитере. Дорогой такой свитер. Улыбался всё время.

— Артур, — сказала Айви, и её лицо изменилось — стало напряжённым, почти встревоженным. — Артур Уоррингтон. Запомни это имя.

— Почему?

— Потому что Уоррингтоны — единственная семья, которая может конкурировать с Блэквудами. Артур — не глава семьи, но он здесь, и это неспроста. Если он обратил на тебя внимание — будь осторожна. Он не злой, но он... как бы сказать... всегда преследует свою цель. И эта цель никогда не совпадает с твоей.

Элис вспомнила, как Артур улыбнулся ей в коридоре, и эта улыбка теперь казалась ей не доброй, а расчётливой, как у шахматиста, который только что сделал первый ход и ждёт ответа.

— А блондинка? — спросила Элис. — Мара Стоун?

— Мара, — Айви хмыкнула. — Мара — это отдельная песня. Её семья владеет половиной благотворительных фондов на восточном побережье. В Айронвуде она с прошлого года, учится на втором курсе, но ведёт себя так, будто основала это место. Не вступай с ней в открытый конфликт — она не опасна сама по себе, но у неё есть связи. А связи в Айронвуде — это оружие.

Элис кивнула, запоминая. Мара — второкурсница, элита, связи. Артур — конкурент Блэквудов, обаятельный и опасный. Дэймон — неизвестная величина, к которой ей предстояло подняться через несколько часов.

Остаток дня прошёл без происшествий: ещё одна лекция, короткий визит в спортивный корпус, где Элис заполнила анкету на посещение бассейна, и возвращение в Гнездо. К вечеру она сидела на кровати, листала учебник по современной литературе и пыталась не смотреть на часы.

Воронья башня. Семь вечера. Сегодня.

Она закрыла учебник, поправила пиджак, собрала волосы в хвост и вышла из комнаты.

Воронья башня возвышалась над главным корпусом, как страж, который никогда не спит. В сумерках она казалась ещё выше, ещё мрачнее, и единственное освещённое окно на верхнем этаже горело жёлтым светом — как глаз, который смотрит на тебя, не мигая. Элис подошла к подножию и увидела тяжёлую дубовую дверь с коваными петлями и ещё одним гербом — тем же, что на конверте: железное дерево и терновник. Она толкнула дверь, и та подалась, открывая винтовую лестницу, уходящую вверх, в полумрак.

Ступени были каменными, стёртыми посередине от тысяч шагов, сделанных за два века. Элис поднималась медленно, считая пролёты и ведя рукой по деревянным перилам — старым, тёмным, отполированным чужими ладонями. Примерно на середине подъёма пальцы наткнулись на что-то неровное. Она остановилась и наклонилась, чтобы разглядеть. В дереве темнела одна глубокая царапина — длинная, с рваными краями, словно кто-то провёл по перилам чем-то острым и нажал слишком сильно. Дерево внутри царапины уже потемнело от времени, но края ещё не сгладились окончательно — этому следу было, может быть, несколько лет. Элис провела по нему пальцем и пошла дальше, рассеянно подумав, что в такой старой башне наверняка полно отметин, оставленных самыми разными людьми за два века.

Наверху её ждала ещё одна дверь — уже не дубовая, а обитая тёмной кожей, с латунной табличкой: «Д. Блэквуд».

Она постучала.

— Войдите, — произнёс голос изнутри.

Элис повернула ручку и переступила порог.

Глава 3. Чужие грехи

Дверь открылась без скрипа — мягко, почти беззвучно, словно петли смазывали каждый день. Элис переступила порог и оказалась в просторном кабинете, который занимал весь верхний этаж Вороньей башни. Первое, что бросилось в глаза, — окна. Их было три, высоких, от пола до потолка, и все они выходили в разные стороны: одно на лес, другое на внутренний двор, третье на Туманный тракт, по которому она приехала два дня назад. В дневное время здесь, наверное, было светло — даже слишком, — но сейчас, в вечерних сумерках, кабинет освещался только настольной лампой и огнём в камине, который горел в дальнем углу, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Дэймон Блэквуд стоял у центрального окна, спиной к двери, и не обернулся, когда она вошла. Он был выше, чем ей показалось в столовой, — или, может быть, дело было в том, что теперь она видела его не со стороны, а на расстоянии вытянутой руки. Плечи, обтянутые тёмной тканью пиджака, прямая спина, руки, сцепленные за спиной, — вся его поза говорила о том, что он здесь хозяин, и это не требовало дополнительных подтверждений.

— Вы опоздали на две минуты, мисс Миллз, — произнёс он, не оборачиваясь.

Элис вздрогнула. Она не ожидала, что он следит за временем с такой точностью.

— Я поднималась по лестнице, — ответила она. — Она длиннее, чем кажется.

— В следующий раз выходите раньше.

Он повернулся, и теперь она увидела его лицо вблизи — то, что в столовой было лишь профилем в толпе, здесь, в полумраке кабинета, оказалось подробным и резким, как гравюра. Тёмные волосы падали на лоб, глаза — светло-серые, почти прозрачные — смотрели прямо и не мигая, а губы были сжаты плотно, но без напряжения — как у человека, который давно отучил себя от лишних слов. Ей вдруг пришло в голову, что он похож на одного из тех айронвудов, что росли вдоль Туманного тракта, — такой же прямой, такой же молчаливый и, вероятно, такой же неспособный гнуться.

— Садитесь, — сказал он и указал на стул перед столом.

Она села. Стул был жёстким, с прямой спинкой — не для комфорта, а для дисциплины. Дэймон остался стоять, и это создало неприятную асимметрию: он возвышался над ней, как преподаватель над нерадивой студенткой, и не думал садиться.

— Вы знаете, почему вы здесь? — спросил он.

— Потому что вы меня пригласили.

— Я никого не приглашаю, мисс Миллз. Я вызываю.

Она отметила про себя это «мисс Миллз» — он произносил его сухо, как секретарь в приёмной, без тени эмоций. Словно её имя было просто строкой в его списке дел на сегодня.

— Хорошо, — сказала она. — Почему вы меня вызвали?

Вместо ответа он взял со стола папку — тонкую, серую, без опознавательных знаков — и протянул ей. Элис открыла её и почувствовала, как внутри всё холодеет. В папке лежало её досье: копия свидетельства о рождении, фотографии отца, вырезки из газет, которым было несколько лет. Она подняла глаза на Дэймона. Он смотрел на неё с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел бы на жука, ползущего по подоконнику, — без злости, без интереса, просто фиксируя факт её существования.

— Это вы, — сказал он. — Дочь Томаса Харта. Скрываетесь под фамилией матери. Поступили в Айронвуд по документам, которые вам помог оформить бывший коллега вашего отца. Живёте в Гнезде, стараетесь не привлекать внимания и, судя по всему, ищете информацию о том, что ваш отец делал здесь за год до ареста.

Она молчала. Всё, что он сказал, было правдой, и опровергать эту правду не имело смысла.

— Не буду спрашивать, откуда у вас это, — произнесла она наконец. — Вы Блэквуд. У вас есть доступ ко всему.

— Ко всему, что происходит в Айронвуде, — поправил он. — И ко всему, что происходило здесь за последние двести лет. Мой прапрадед основал эту академию. Мой прадед построил эту башню. Мой дед заложил архив. Мой отец управляет попечительским советом. А я — я слежу за тем, чтобы никто не нарушал правил.

— И какие правила нарушила я?

— Вы лжёте о своей личности. По уставу Айронвуда это достаточное основание для немедленного отчисления. — Он закрыл папку и отложил её в сторону. — Но я не собираюсь вас отчислять.

Элис ждала. Она чувствовала, что сейчас последует «но», и оно последовало.

— Вы будете на меня работать, — сказал Дэймон.

— В каком смысле?

— В прямом. В Айронвуде есть студент по имени Артур Уоррингтон. Вы наверняка его уже видели — высокий, светловолосый, всегда улыбается. С этого дня вы будете с ним общаться. Войдёте в доверие. Узнаете, чем занимается его семья и какие у них планы относительно Блэквудов.

— То есть вы хотите, чтобы я шпионила?

— Я хочу, чтобы вы собирали информацию. — Он произнёс это так, будто разница между «шпионить» и «собирать информацию» была очевидна и принципиальна.

— А если я откажусь?

— Тогда завтра утром администрация получит уведомление о том, что вы предоставили ложные сведения при поступлении. Вас отчислят в течение суток. Документы аннулируют. И вы окажетесь за воротами Айронвуда без денег, без образования и без надежды когда-либо узнать, что здесь делал ваш отец.

Он говорил спокойно, даже буднично, как будто описывал погоду или расписание поездов. Именно это спокойствие пугало больше всего. Элис поняла, что он не блефует. Такой человек не блефует — ему это просто не нужно.

— А что я получу взамен? — спросила она.

— Вы останетесь в Айронвуде. Это первое. Второе — ваша мать.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, быстро и глухо. Он произнёс это слово — «мать» — так же спокойно, как всё остальное, и Элис почувствовала, как внутри неё поднимается волна — не надежды, а гнева, смешанного с болью. Мама умерла два года назад. Ей показали урну с прахом — закрытую, опечатанную, — и вручили свидетельство о смерти. Ей не дали попрощаться, не дали даже прикоснуться к тому, что осталось. Просто вручили бумагу и сказали, что всё кончено. А теперь этот человек стоит напротив и бросает слово «мать», как монету на стол, — просто чтобы посмотреть, как она отреагирует.

Она заставила себя не отвести взгляд. Внутри у неё всё дрожало, но лицо осталось спокойным — она надеялась на это, во всяком случае.

— Мне нечего обсуждать с вами на эту тему, — сказала она ровно.

— Вам — возможно, — ответил он. — А мне есть что сказать. Но не сегодня.

Она смотрела на него и пыталась понять, что за игру он ведёт. У него было досье на неё — значит, он знал о смерти матери. И всё равно упомянул её. Зачем? Чтобы сделать больно? Чтобы проверить реакцию? Чтобы зацепить и держать на крючке? Последнее казалось самым вероятным. Он манипулятор — хладнокровный, расчётливый, — и он только что нашёл её ахиллесову пяту. Но она не доставит ему удовольствия. Не покажет, как сильно ей хочется вцепиться в край стола и закричать.

— Хорошо, — сказала она. — Не сегодня — значит, не сегодня.

Он едва заметно сузил глаза — то ли удовлетворённый её ответом, то ли, наоборот, раздражённый тем, что она не сорвалась. Элис не стала разбираться. Она просто ждала, пока он продолжит.

На подоконнике что-то шевельнулось. Жук — маленький, чёрный, медленно ползущий по деревянной поверхности. Дэймон заметил его. Не прерывая разговора, он протянул руку и придавил жука пальцем — одним точным, ленивым движением, как человек, который делает это не в первый раз и не в последний. Хруст был едва слышен. Он вытер палец о край стола и продолжил:

— Вы будете докладывать мне о каждом разговоре с Артуром. О каждом его слове, каждом жесте, каждом намёке. Взамен — ваша тайна останется тайной. Ваше место в Айронвуде — вашим.

— А мать? — вырвалось у неё прежде, чем она успела себя остановить. Она тут же пожалела об этом — не стоило показывать, что это слово вообще имеет для неё значение.

— А мать, — он сделал едва заметную паузу, — останется темой нашего следующего разговора. Когда вы принесёте что-то ценное.

Она сжала зубы. Всё, как она и думала. Приманка на верёвочке. Он не даст ей ничего, пока она не отработает свой долг. Он даже не сказал, что именно знает, — просто бросил приманку и ждёт, когда она клюнет. Что ж, по крайней мере, теперь она знает правила игры. И она не клюнет. Она сделает вид, что клюнула, — но только потому, что у неё нет другого выхода.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю то, что вы просите.

— Я не прошу, — поправил он. — Я ставлю условия.

Он наконец сел — не напротив, а в кресло у камина, так что теперь их разделяли несколько метров и языки пламени.

— Вы можете идти. Первый доклад — через три дня. Я хочу знать, с кем Артур общается, о чём говорит и что планирует. Не подведите меня.

Элис встала. Ноги были ватными, но она заставила себя идти ровно. У двери она остановилась и, не оборачиваясь, спросила:

— Почему вы выбрали меня? У вас наверняка есть другие люди, которые могут следить за Артуром.

Пауза. Затем его голос — сухой, как шелест осенних листьев:

— Другие люди не дочь Томаса Харта. А вы — да. И это делает вас идеальным инструментом.

— Инструментом? — она всё-таки обернулась.

— Вы хотели услышать «союзницей»? — он даже не улыбнулся. — Союзники мне не нужны. Мне нужны те, кто делает то, что я говорю.

Она вышла. Дверь закрылась за ней — так же мягко и беззвучно, как открылась. Лестница встретила её темнотой и холодом, и она спускалась медленно, держась за перила, чувствуя, как дрожат пальцы. Царапина на дереве снова попалась под руку, и на этот раз она задержалась на ней дольше — провела по углублению, ощутила его шершавость. Интересно, кто здесь был? Кто оставил этот след? Может быть, кто-то такой же, как она, — загнанный в угол, не знающий, как выбраться.

На улице стемнело окончательно. Вороны молчали — то ли спали, то ли просто решили, что сегодня не стоит кричать. Элис пересекла двор, вошла в Гнездо, поднялась на второй этаж и закрылась в комнате. В коридоре было тихо, и эта тишина была кстати.

Она села на кровать, не раздеваясь, и долго смотрела в одну точку на стене. Мысли возвращались к матери. Он сказал «ваша мать» — и замолчал. Элис закрыла глаза. Она не будет думать об этом. Не сейчас.

Она протянула руку к тумбочке и взяла книгу — старый томик Блейка в потрёпанной обложке, с отцовскими пометками на полях. Книга лежала там с первого дня, и Элис не открывала её с момента приезда — боялась, что она вызовет слишком много воспоминаний, — но сейчас ей нужно было что-то, что связывало бы её с домом. С тем домом, который у неё был до всего этого.

Она открыла книгу, и из неё выпала фотография.

Элис подняла её. Снимок был старым, выцветшим по краям, но всё ещё чётким: мужчина и девочка на фоне старого корпуса. Она знала этот корпус — сегодня утром она проходила мимо него. Отец держал её за руку, она смеялась. Ей было шесть. Он был ещё жив. Ещё свободен. Ещё не знал, что через год его арестуют.

Она перевернула фотографию. На обороте — выцветшая надпись его почерком, мелким, аккуратным, каким пишут только те, кто привык к цифрам и точности: «Элис Харт, 6 лет. С папой. Айронвуд, 2009».

Она смотрела на эти слова, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Потом закрыла книгу, прижала её к груди и легла, не раздеваясь. За окном кричали вороны. Она слушала их, пока не провалилась в сон.

Глава 4. Чужая игра

Он не спросил разрешения. Он вообще никогда не спрашивал — просто брал то, что считал своим, а считал он своим всё, что попадало в поле его зрения. Элис поняла это в ту самую секунду, когда его ладонь легла ей на затылок, сжала волосы в кулак и потянула назад — не сильно, но достаточно, чтобы она вскрикнула. Вскрик вышел сдавленным, потому что он тут же закрыл ей рот поцелуем — если это можно было назвать поцелуем. Он не целовал. Он брал. Его язык протолкнулся между её губ с той же уверенной, хозяйски-ленивой манерой, с какой он всё делал, и Элис почувствовала, как внутри неё всё сжимается — от страха, от неожиданности, от чего-то ещё, чему она боялась дать имя.

Кожа у него была горячей — она почувствовала это, когда он прижал её к себе. От него пахло деревом, дымом и чем-то ещё, металлическим, как озон перед грозой. Ладонь на её затылке была твёрдой и сухой, пальцы длинные, с выступающими костяшками, и они сжимались ровно на грани боли — так, чтобы она чувствовала его силу, но не могла сказать, что ей по-настоящему больно. Он умел дозировать. Он вообще всё умел дозировать.

— Ты моя, — произнёс он, отстранившись ровно настолько, чтобы его губы всё ещё касались её губ. Голос у него был низкий, с хрипотцей, как будто он только что проснулся или, наоборот, не спал всю ночь. — Ты будешь делать то, что я скажу. Ты будешь чувствовать то, что я разрешу. Ты — моя.

Она не ответила — не потому что не хотела, а потому что не могла. Его вторая рука уже скользнула вниз, к её животу, к бедру, и пальцы сжали её ягодицу с такой силой, что она ахнула. Он рванул её блузку, и пуговицы брызнули в стороны, застучали по полу. Он не утруждал себя тем, чтобы расстёгивать их по одной. Он сдёрнул ткань с плеч, обнажая её грудь, и на секунду остановился, разглядывая её с тем же выражением, с каким разглядывал жука на подоконнике, — оценивающе, холодно, без тени желания. Но желание было — она видела его по тому, как напряглась его челюсть, как дрогнул кадык, когда он сглотнул.

— Хорошая девочка, — сказал он. — А теперь замолчи.

Он развернул её лицом к столу — резко, без предупреждения. Её щека прижалась к холодной деревянной столешнице, и она почувствовала, как его пальцы скользнули по её позвоночнику — от шеи вниз, медленно, почти лениво, задерживаясь на каждом позвонке. Когда они достигли поясницы, он задрал её юбку одним движением и сдёрнул бельё — она услышала треск ткани и поняла, что он просто разорвал его. Его ладонь легла на её ягодицу, погладила, сжала, а потом пальцы скользнули ниже, между ног.

Она ахнула, когда он коснулся её там. Он не был нежен. Он раздвинул её складки двумя пальцами — грубо, по-хозяйски, — и провёл по ним снизу вверх, собирая влагу, которой было больше, чем ей хотелось бы признать. Он хмыкнул — коротко, удовлетворённо, — и один палец скользнул внутрь.

— Ты уже мокрая, — произнёс он, и в его голосе не было ни удивления, ни гордости — только констатация факта. — Хорошо. Значит, тебе понравится.

Он добавил второй палец, растягивая её, двигая ими медленно, размеренно, с каждым движением задевая что-то внутри, от чего у неё подкашивались ноги. Она вцепилась пальцами в край стола и зажмурилась. Ей было стыдно. Ей было страшно. Но бёдра сами подались назад, навстречу его пальцам, и она ненавидела себя за это.

Он убрал пальцы, и она услышала, как расстёгивается его ремень. Звук был металлический, резкий — пряжка звякнула о пол, ткань зашуршала. Он прижался к ней сзади, и она почувствовала его — твёрдый, горячий, больше, чем она ожидала. Головка скользнула по её складкам, раздвигая их, и он вошёл резко, одним движением, заполняя её до самого конца. Она вскрикнула — на этот раз громко, потому что боль смешалась с чем-то, чего она не ожидала, с ощущением наполненности, которое граничило с удовольствием.

Он не остановился. Он двигался размеренно, сильно, каждый толчок отдавался где-то внизу живота и поднимался выше, к позвоночнику, к затылку, к губам, которые она кусала, чтобы не застонать. Но стон всё равно вырвался — низкий, сдавленный, почти звериный. Он накрыл её тело своим, и она чувствовала, как его грудная клетка прижимается к её спине, как его дыхание — ровное, даже не сбившееся — касается её уха. Он не запыхался. Он вообще, казалось, не прилагал усилий.

— Вот так, — прошептал он. — Ты моя. Скажи это.

— Я… — голос сорвался.

— Скажи.

— Я…

Она не успела. Волна накрыла её раньше, чем она смогла произнести хоть слово, — горячая, ослепляющая, выкручивающая всё внутри. Она закричала, не сдерживаясь, и её тело сжалось вокруг него, пульсируя. Он продолжал двигаться, жёстко и ровно, пока она содрогалась, и только когда она обмякла на столе, совершенно обессиленная, он позволил себе ускориться. Несколько последних, резких толчков — и он вышел из неё, горячее семя пролилось на её поясницу и ягодицы. Он провёл пальцем по белой дорожке, размазывая её по коже, и наклонился к её уху.

— Это только начало.

А потом она проснулась.

Она лежала в своей постели в Гнезде, и сердце колотилось так, словно всё, что только что произошло, было настоящим. Простыня сбилась в комок, подушка оказалась на полу, а сама Элис была мокрой от пота — и не только от пота, как она с ужасом обнаружила, проведя рукой по внутренней стороне бедра. Она села, тяжело дыша, и несколько секунд просто смотрела в стену, пытаясь отделить сон от реальности. Сон. Это был сон. Всего лишь сон.

Но почему тогда губы всё ещё горели от его прикосновений? Почему низ живота всё ещё сводило сладкой судорогой? Почему она не могла выбросить из головы его голос — «ты моя, скажи это»? И — самое страшное — почему мысль о том, что это был всего лишь сон, вызывала у неё не облегчение, а глухое, ноющее разочарование?

Она встала с кровати и подошла к окну. За стеклом было серое октябрьское утро, и лес айронвудов стоял неподвижно, как армия, ожидающая приказа. Вороны кричали где-то вдалеке — резко, отрывисто, словно обсуждали между собой что-то важное. Элис прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Нужно взять себя в руки. Нужно забыть этот сон. Но она знала, что не сможет. И от этого было ещё страшнее.

Душ она принимала долго — стояла под струями, которые сначала были едва тёплыми, а потом стали откровенно ледяными, и ждала, когда тело перестанет помнить. Не перестало. Она всё ещё чувствовала его пальцы внутри себя — фантомное ощущение, которое не смывалось водой. Она тёрла кожу мочалкой до красноты, словно пыталась стереть невидимые следы, но следы были не снаружи. Они были внутри, в голове, в памяти, и вода против них была бессильна.

Она вытерлась, оделась, выпила остатки вчерашнего кофе, который предусмотрительно оставила на тумбочке, и вышла из комнаты. В коридоре было тихо. Она спустилась на первый этаж, миновала пустой вестибюль и вышла на улицу. Утро было промозглым, и туман ещё не рассеялся — он лежал на земле, густой и белёсый, скрывая траву и корни деревьев. Вороны сидели на карнизах, провожали её взглядами и перекрикивались между собой — резко, отрывисто.

У входа в главный корпус её ждала Айви с неизменным подносом.

— Ты сегодня рано, — сказала она, протягивая чашку.

— Плохо спала, — ответила Элис, беря кофе.

— Опять? Тебе нужно что-то с этим делать. Может, снотворное попросить у врача?