Академия Айронвуд. Там, где водятся вороны

Алёна Эвердин

Академия Айронвуд. Там, где водятся вороны

Глава 1. Воронье гнездо

Автобус ушёл, и тишина, накрывшая дорогу, оказалась такой плотной, что Элис на мгновение зажмурилась — просто чтобы проверить, не оглохла ли она за последние шестнадцать часов. Когда она открыла глаза, ничего не изменилось: пустое шоссе, мокрый асфальт, лес по обе стороны. Она осталась одна, и это одиночество было не из тех, про которые пишут в книгах по самопознанию, — никакого просветления, никакого единения с природой, только промозглый ветер и ощущение, что где-то в небесах над ней только что захлопнулась крышка гроба. Элис поёжилась, перехватила рюкзак поудобнее и зашагала вдоль обочины, туда, где в серой пелене угадывались очертания ворот.

Лес здесь был не похож на те леса, которые она помнила с детства. Там деревья хотя бы притворялись живыми: шумели, дышали, роняли листву под ноги, и воздух пах прелью и грибами — в общем, вёл себя прилично. Здесь деревья откровенно игнорировали все законы ботаники. Они стояли плотным строем — высокие, с голыми чёрными ветвями, искривлёнными так, словно каждое из них когда-то пыталось вырваться из земли и застыло на полпути, передумав. Айронвуды. Железные деревья. В буклете академии, который Элис изучила вдоль и поперёк перед отъездом, о них говорилось с почтительным придыханием: «уникальный реликтовый вид, не подверженный гниению и горению». В реальности это означало, что лес вокруг Айронвуда не жил и не умирал — он просто существовал, как существует старая мебель на заброшенном чердаке: без цели, без смысла, без надежды когда-нибудь снова пригодиться. Элис поймала себя на мысли, что идёт быстрее, чем нужно, почти бежит, хотя вокруг не было ни души и бояться было решительно некого. Она заставила себя замедлиться и даже остановилась на минуту, чтобы разглядеть ближайшее дерево. Кора напоминала окаменевшую кожу — бугристую, покрытую глубокими трещинами, тёмную до синевы. Интересно, сколько им лет? Сотня? Две? Может быть, они стояли здесь ещё до того, как первые камни легли в фундамент академии. Может быть, они помнили тех, кто был здесь до неё, — и, судя по их молчанию, ничего хорошего рассказать не могли.

Ворота возникли из тумана внезапно — высокие, кованые, с гербом, на котором переплетались ветви железного дерева и шипы терновника. Элис надавила на калитку, и та подалась с неожиданной лёгкостью, будто её только что смазали и натерли до блеска специально к её приезду. Будка охранника пустовала, и только красный огонёк камеры проводил её молчаливым взглядом. Никто не вышел, не спросил документов, не поинтересовался, зачем она здесь и что забыла. Это было странно и немного тревожно — как если бы дом, в который ты вошёл, оказался необитаем, хотя в окнах горел свет.

Территория открылась разом, без перехода: мощёный двор, главный корпус из тёмного камня с высокими стрельчатыми окнами, башня, увитая плющом, и на шпиле — ворон. Он сидел неподвижно, вцепившись когтями в камень, и смотрел прямо на неё. Элис замерла. Птица склонила голову набок — точь-в-точь как официант, который ждёт, когда ты наконец определишься с заказом, — и вдруг сорвалась вниз, спланировала над самым двором, едва не задев крылом макушку Элис, и ушла куда-то за деревья. Элис проводила её взглядом и только потом поняла, что всё это время не дышала.

— Нравятся вороны? — раздался голос за спиной.

Элис резко обернулась. Перед ней стояла девушка примерно её возраста — рыжая, взлохмаченная, в растянутом свитере, который был ей явно велик на пару размеров. В руках она держала пустой поднос — видимо, только что сдала посуду и вышла на воздух. Вид у неё был такой, будто она только что выиграла спор с судьбой и теперь ждала, когда та выплатит выигрыш.

— Я их боюсь, если честно, — ответила Элис и тут же пожалела о сказанном. Не стоило начинать знакомство с признания в страхе перед птицами — это как-то сразу задавало не тот тон.

— Зря, — хмыкнула девушка. — Они здесь вместо охранников. Если видишь ворона — всё в порядке. Если не видишь — тоже в порядке, просто он сидит у тебя за спиной.

Она сунула поднос под мышку и протянула свободную руку.

— Айви. Монро. Можно просто Айви. Можно просто Монро. Можно никак, если ты не любишь новые знакомства. Но я бы советовала Айви — так короче.

— Элис. Миллз.

— Новенькая?

— Новенькая.

— Оно и видно, — Айви улыбнулась, но без ехидства. — У тебя лицо человека, который надеялся увидеть Хогвартс, а ему показали тюрьму строгого режима. Давай-ка я тебя провожу до Гнезда, пока ты не сбежала обратно.

— До Гнезда?

— Общежитие для первокурсников. Его тут все так называют. Не спрашивай почему — легенд много, и все врут, а я устала врать ещё в прошлом семестре.

Они пошли через двор, и Айви заговорила — быстро, перескакивая с темы на тему, и в её болтовне было что-то успокаивающее, как в шуме дождя за окном, когда никуда не нужно идти. Она рассказала, что живёт при академии почти всю жизнь, потому что её отец — смотритель.

— Это значит, что он знает, где что течёт, где что сломалось и какой ключ открывает какую дверь. А я знаю то, чего не знает даже он. Например, где прячутся студенты, когда прогуливают пары. Или у кого до сих пор хранятся ключи от библиотечного архива, пропавшие два года назад. Нет, я не скажу, не смотри так.

Она рассказала, что восточное крыло главного корпуса закрыто уже второй год.

— Официальная версия — аварийное состояние перекрытий, — сообщила Айви тоном, каким обычно зачитывают неубедительные оправдания. — Но ты задай себе вопрос: если перекрытия вот-вот рухнут, почему не эвакуировали весь корпус? Почему студенты до сих пор ходят на лекции в двух шагах от аварийной зоны, и никого это не волнует? Почему за два года там не начали ремонт? Серьёзно, два года — за это время можно было построить новое крыло, а не то что перекрытия починить. Но нет. Двери опечатаны, свет не горит, и никто туда не заходит. Даже охрана. Даже мой отец, а он, поверь, заходит везде. Я спрашивала его однажды — он сказал: «Не лезь». И посмотрел так, что я решила не лезть.

Потом она рассказала, что столовая работает до восьми и что опоздание на ужин — это не просто голод, а экзистенциальная катастрофа, потому что торговый автомат в спортивном корпусе принимает только мятые купюры и выдаёт шоколадки, которые, по её подсчётам, застали ещё предыдущего ректора.

— И ещё кое-что, — добавила она, когда они подошли к Гнезду. — У нас тут есть местная достопримечательность. Живая. Зовут Дэймон Блэквуд. Слышала?

— Нет, — сказала Элис, и на этот раз это была почти правда.

Фамилию Блэквуд она видела однажды в отцовских бумагах — мельком, без контекста, — но этого было достаточно, чтобы где-то под рёбрами что-то сжалось. Она постаралась, чтобы голос не дрогнул, и, кажется, получилось.

— Ну так вот, — Айви понизила голос и оглянулась по сторонам. — Блэквуд — это не человек, а явление природы. Как ураган, только в пальто. Его семья владеет Айронвудом примерно с тех пор, как вымерли динозавры. Он здесь главный. Не декан, не ректор — те существуют где-то в параллельной вселенной и занимаются расписанием, — а именно Блэквуд. Если он на кого-то косо посмотрит — всё, с этим человеком перестают здороваться, его не зовут на вечеринки, с ним не садятся за один стол. А если он кому-то улыбнётся... ну, такого я ещё не видела. Может, это просто легенда.

— Звучит как страшилка для младших классов, — заметила Элис.

— Я тоже так думала, — Айви вдруг стала серьёзной. — А потом один парень пропал. Он поспорил с Блэквудом — не знаю, о чём именно, — и сказал, что плевать хотел на его правила. Нарушил комендантский час, ушёл за ворота после отбоя, всем рассказывал, какой он смелый. Через три дня его комната была пуста, документы аннулированы, имя вычеркнуто из всех списков. Как будто его никогда не существовало. Никто не знает, что с ним стало. С тех пор комендантский час не нарушает никто.

Она замолчала, и Элис почувствовала, как холод возвращается — на этот раз изнутри. Не страх. Скорее предчувствие — глухое, тёмное, как вода в колодце, куда лучше не заглядывать.

Они вошли в Гнездо. Внутри пахло старым деревом и хлоркой — запах, который преследовал Элис во всех казённых учреждениях с детства, от больниц до приютов, и она научилась его не замечать, как не замечают шум холодильника. За стойкой сидела женщина с усталым лицом, которая, сверив документы, выдала Элис ключ и сказала:

— Сто семнадцатая, второй этаж, налево. Ключ не теряйте, дубликатов нет, а за взлом замка штраф — в три раза больше, чем стоит сам замок.

Комната оказалась маленькой, но уютной: кровать с серым покрывалом, стол у окна, стул, шкаф и, что самое приятное, вид не на стену соседнего корпуса, а на лес. Элис бросила рюкзак на кровать, села рядом и наконец выдохнула. В тёмном окне, как в мутном зеркале, отражался её силуэт, и она невольно задержала на нём взгляд. Из отражения смотрела девушка с длинными тёмными волосами, которые после целого дня в дороге уже не лежали аккуратной волной, а рассыпались по плечам неровными прядями, и с бледным, чуть осунувшимся лицом. Глаза у неё были серые, с тёмной каймой по краю радужки — из-за этой каймы взгляд всегда казался настороженным, даже когда она не была настороже. Скулы — узкие, подбородок — острый, а линия губ — та, про которую мать однажды сказала «обиженная», и Элис потом полночи вертелась перед зеркалом, пытаясь понять, что это вообще значит. Она не была красавицей в том смысле, в каком это слово обычно применяют к моделям или актрисам. Скорее — той породы неброской, строгой привлекательности, которая раскрывается не сразу, а в определённом свете или настроении. Сейчас, впрочем, свет был тусклым, а настроение — хуже некуда, и отражение казалось ей чужим: слишком взрослым, слишком уставшим и слишком одиноким для девушки, которой только исполнилось девятнадцать.

Она заставила себя встать, разобрать вещи, разложить книги на столе, повесить куртку в шкаф. Машинальные действия успокаивали — она читала об этом где-то, кажется, в статье о том, как справляться с тревогой. «Сосредоточьтесь на простых физических задачах». Что ж, спасибо, статья, ты отработала свой гонорар.

Из рюкзака она достала книгу — старый томик Блейка, «Песни невинности и опыта», в потрёпанной обложке, с отцовскими пометками на полях. Он подарил ей эту книгу за неделю до ареста, и с тех пор она возила её с собой повсюду, как талисман, как последнее звено, соединяющее её с тем человеком, которым он был до суда. Она открыла книгу, вдохнула запах старой бумаги — он всё ещё хранил что-то отцовское, какую-то тень его присутствия, — и положила на тумбочку у кровати.

Вечерний свет за окном угасал, и лес постепенно превращался в чёрную стену, на которой уже нельзя было различить отдельных деревьев. Вороны всё кричали — их голоса доносились со всех сторон, резкие, скрипучие, и в этих криках Элис слышала что-то похожее на предупреждение. Или на насмешку. У воронов, как она успела заметить, было своеобразное чувство юмора.

Она задёрнула штору и села за стол, пытаясь собраться с мыслями.

Отец был здесь. Она знала это почти наверняка — из обрывочных записей в его ежедневнике, из случайных фраз по телефону, из названия «Айронвуд», которое он упомянул однажды и больше никогда не повторял. Она приехала сюда не за дипломом. Она приехала, потому что верила: где-то в этих стенах есть ответ — тот самый, который не нашли ни адвокаты, ни журналисты, ни полиция. Ответ, который стоил её отцу свободы, а ей — прежней жизни. И она собиралась его найти, даже если для этого придётся притворяться прилежной студенткой до самого выпуска.

В дверь постучали. Элис вздрогнула и посмотрела на часы: половина десятого. Поздновато для визитов вежливости. Она подошла, открыла — на пороге стоял парень в форме персонала. У него было лицо человека, который так давно работает в сфере обслуживания, что уже не различает клиентов по полу, возрасту и видовой принадлежности.

— Элис Миллз? — спросил он тоном, не предполагающим отрицательного ответа.

— Да.

— Просили передать.

Он протянул конверт, развернулся и ушёл прежде, чем она успела открыть рот.

Элис закрыла дверь и посмотрела на конверт. Плотная серая бумага, герб с железным деревом и терновником, её имя, выведенное каллиграфическим почерком — «Элис Миллз». Внутри лежал лист, на котором тем же почерком было написано три строки:

«Вы меня заинтересовали. Завтра в семь вечера. Воронья башня. — Д. Б.»

Она перечитала записку дважды, потом в третий раз. Руки не дрожали — она вообще перестала что-либо чувствовать, словно кто-то повернул рубильник и отключил все эмоции разом. Остался только холодный, ясный вопрос: что ему нужно? И следом за ним — второй, не менее неприятный: что она ему скажет?

Ответов не было ни на один, ни на второй.

Спать она легла далеко за полночь, и вороны за окном кричали до самого рассвета — должно быть, им тоже не спалось.

---

Глава 2. Место под солнцем

Будильник прозвенел в половине седьмого, и Элис, не открывая глаз, нашарила его на тумбочке. Спала она часа три, не больше, — всю ночь ворочалась, проваливалась в тяжёлую дрёму и снова выныривала обратно, — поэтому пробуждение больше напоминало выход из затяжной болезни, чем начало нового дня. За окном всё ещё было темно — октябрьское утро не торопилось вступать в свои права, — и только редкие крики воронов напоминали

о том, что мир за стенами общежития никуда не делся. Она села на кровати, потянулась, чувствуя, как ноет спина после сна на незнакомом матрасе, и первым делом посмотрела на конверт, который вчера оставила на столе. Он лежал там же, где она его бросила, — плотный серый прямоугольник с гербом, — и при дневном свете выглядел ещё более чужим, чем накануне. Элис отвела взгляд и заставила себя встать.

Первое утро в Айронвуде началось с едва тёплого душа. Элис долго стояла под тонкими струями — крошечная кабинка примыкала к комнате, — и пыталась проснуться, пока вода барабанила по плечам. Удобства здесь были простенькими, но своими: ни очередей, ни чужих полотенец на полу, ни необходимости пробираться по коридору в халате. За это можно было простить и слабый напор, и то, что вода нагревалась минуты три, не меньше, а потом так же стремительно остывала, словно бойлер решал, что с неё хватит. Она вытерлась, переоделась в джинсы и свитер, причесалась перед маленьким зеркалом на внутренней стороне шкафа и уже собиралась выходить, когда в дверь постучали — быстро, нетерпеливо, три удара подряд, словно тот, кто стоял с другой стороны, не привык ждать.

Она открыла. На пороге стояла Айви с подносом в руках, в том же растянутом свитере, что и вчера, и с выражением лица человека, который принёс кофе и считает это достаточным поводом для благодарности.

— Держи, — сказала она, протягивая одну из чашек. — Кофе здесь отвратительный, так что я добавила сахара в два раза больше, чем нужно. Будешь должна.

Элис взяла чашку, сделала глоток и едва не поперхнулась — кофе действительно был отвратительным, но после бессонной ночи даже такая жижа казалась подарком.

— Спасибо, — сказала она. — А ты всегда так рано встаёшь?

— Никогда, — Айви зевнула. — Но отец попросил помочь с утренним обходом, а когда смотритель просит помочь, это значит, что кто-то из студентов опять что-то сломал и нужно найти виноватого. Вчера кто-то выбил окно в спортивном корпусе, и теперь отец ходит злой, как собака, которую разбудили во время спячки.

— И кто это сделал?

— Понятия не имею. Но если узнаю — не скажу, потому что этот человек явно действовал из благих побуждений. Окно в спортивном корпусе всё равно было уродливое.

Они сели на кровать — больше сидеть было негде, — и в тишине допили кофе, заедая тостами.

Сразу после завтрака они спустились на первый этаж, вышли на улицу и направились к хозяйственному корпусу — неприметному зданию между спортивным корпусом и прачечной. Утро было серым и промозглым, туман ещё не рассеялся, и деревья-айронвуды проступали из него, как кости из разрытой земли. Вороны сидели на карнизах, провожали студенток взглядами и перекрикивались между собой — резко, отрывисто, словно обменивались замечаниями по поводу проходящих мимо.

— Они всегда так орут? — спросила Элис.

— Нет, — ответила Айви. — Иногда они орут громче. Особенно когда поблизости кто-то умирает.

— В каком смысле?

— В прямом. Вороны чувствуют смерть. Старая легенда, но здесь в неё верят. Говорят, когда в последний раз пропал студент, вороны орали так, что закладывало уши. А потом — тишина. Целый день тишины. Как будто они уже всё знали и замолчали из уважения.

Элис поёжилась, но не от холода. Вчерашний рассказ о пропавшем парне всё ещё сидел у неё в голове, и каждая новая деталь только добавляла ему веса.

У входа в хозяйственный корпус Айви остановилась.

— Дальше сама, — сказала она. — Тебе на первый этаж, к завхозу, а мне в подвал — помогать отцу с инвентаризацией. Кто-то напутал с накладными, и теперь он пересчитывает постельное бельё. Веселья — ноль, ответственности — вагон. Если что — я в столовой в час. Не опаздывай на обед, там сегодня, кажется, дают что-то съедобное.

— Кажется?

— Ну, я не уверена. Но выглядит лучше, чем обычно.

Айви скрылась за дверью, ведущей в подвал, а Элис вошла в вестибюль.

Внутри пахло крахмалом и новым сукном. Вдоль стен тянулись стеллажи с коробками, а за длинным столом сидела женщина с сантиметровой лентой на шее и списком в руках. Перед столом уже собралась небольшая толпа первокурсников — человек десять, не меньше, — и все они ждали своей очереди, переминаясь с ноги на ногу.

Элис встала в конец очереди и принялась наблюдать. Процедура была отлаженной, но небыстрой: каждого студента измеряли, сверяли с базой, затем выдавали комплект — пиджак, юбку или брюки, две рубашки, галстук с гербом Айронвуда и значок. Пиджак был тёмно-синим, почти чёрным, с серебряной вышивкой на нагрудном кармане — то самое железное дерево, оплетённое терновником. Элис дождалась своей очереди, прошла измерения и получила стандартный коричневый пакет.

Она вернулась в Гнездо, переоделась, поправила пиджак перед зеркалом и осталась довольна: в форме она выглядела строже, взрослее и — странное чувство — немного более защищённой, словно тёмно-синяя ткань могла уберечь её от косых взглядов. Плечи оказались чуть великоваты, но Элис решила, что это не та проблема, из-за которой стоит переживать в первый учебный день.

Из Гнезда она направилась в главный корпус, в библиотеку — нужно было получить учебники по списку, который она скачала ещё дома. Библиотека Айронвуда занимала два этажа в западном крыле и напоминала скорее музей, чем студенческую читальню: высокие стеллажи из тёмного дерева, галерея второго яруса, стрельчатые окна, выходящие на лес, и запах старой бумаги, от которого у Элис защемило сердце — так пахло в отцовском кабинете. За стойкой выдачи сидела пожилая дама в очках на цепочке, и перед ней уже выстроилась небольшая очередь из студентов. Элис встала в конец и принялась ждать.

Впереди стояли три человека, и двигалась очередь медленно — библиотекарь сверяла каждый формуляр с какой-то бесконечной базой данных, поправляла очки и вздыхала так, словно каждый выданный учебник отрывали у неё от сердца. Элис рассеянно разглядывала корешки книг на ближайшем стеллаже, когда боковым зрением заметила движение. Высокая блондинка с идеально ровной чёлкой прошла мимо очереди, даже не взглянув на ожидающих, подошла к стойке с другой стороны — туда, куда обычным студентам хода не было, — и положила перед библиотекарем свой формуляр.

— Мисс Стоун, — произнесла библиотекарь без всякого удивления, — ваш заказ готов, я отложила его ещё утром.

— Благодарю, — ответила блондинка и, забирая стопку книг, бросила короткий взгляд на Элис. В этом взгляде читалось всё сразу: и демонстрация привилегий, и предупреждение, и что-то ещё — возможно, просто скука человека, которому нужно на ком-то выместить плохое настроение.

Элис выдержала взгляд и отвернулась первой. Она не собиралась ввязываться в войну в первый же день. Но имя запомнила: Мара Стоун.

С учебниками в рюкзаке она вышла из библиотеки и поднялась на второй этаж. Первой парой значилась современная литература, и Элис, сверившись с расписанием, нашла нужную аудиторию.

Аудитория оказалась просторной, с высокими окнами и рядами деревянных столов, расположенных амфитеатром. Студентов было уже много — человек тридцать, — и почти все места в верхних рядах оказались заняты. Элис пробежала глазами по лицам, не задерживаясь ни на ком, и села за свободный стол в третьем ряду, ближе к окну. Она достала тетрадь, ручку и приготовилась слушать.

Профессор Хейз вошла ровно в восемь — без опоздания, без суеты, без приветствия. Это была женщина лет пятидесяти с лишним, с резкими чертами лица, коротко стриженными седыми волосами и взглядом, который, казалось, мог просветить студента насквозь и сразу определить, готовился тот к занятию или нет. Она положила на кафедру папку с бумагами, обвела аудиторию долгим взглядом и заговорила — негромко, но так, что каждое слово долетало до самого дальнего ряда.

— Меня зовут Лилиан Хейз, я веду курс современной литературы. Предупреждаю сразу: я не ставлю оценок просто так. Я не жалею тех, кто не успел прочитать материал. Я не терплю опозданий, пустых отговорок и телефонов на столе. Если вы пришли сюда за красивым дипломом — вы ошиблись дверью. Если вы пришли учиться — добро пожаловать.

Элис почувствовала, как по спине пробежал холодок. Профессор Хейз была из тех преподавателей, которых боятся и уважают одновременно, и Элис ещё не решила, какое из этих чувств возобладает у неё самой.

Лекция началась. Хейз говорила о модернизме, о распаде формы, о том, как литература начала двадцатого века отражала трещину, прошедшую по всему миру после Первой мировой. Она цитировала Элиота и Паунда, не заглядывая в записи, и её голос звучал ровно, как метроном, но в этой ровности чувствовалась скрытая страсть — страсть человека, который посвятил своему предмету всю жизнь и не собирается жалеть об этом. Элис слушала, забыв о тетради, и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время испытывает что-то похожее на интерес. Не на страх, не на тревогу, не на желание спрятаться — а именно интерес, чистый и острый, как глоток холодной воды.

После лекции студенты потянулись к выходу, и Элис уже собиралась последовать за ними, когда профессор Хейз остановила её.

— Мисс Миллз, задержитесь на минуту.

Элис замерла. Она не ожидала, что профессор захочет поговорить с ней после лекции, и первая мысль была о том, что она сделала что-то не так.

— Да, профессор?

Хейз дождалась, пока аудитория опустеет, и подошла ближе. Вблизи её лицо казалось ещё более резким, но в глазах читалось не раздражение, а скорее профессиональное любопытство.

— Вы слушали, — сказала она. — Не записывали, не отвлекались, не смотрели в телефон. Просто слушали. В этом семестре я вижу такое впервые. У вас есть литературная подготовка?

Элис замялась. Отец был филологом — он читал ей Блейка и Йейтса с шести лет, и она знала о поэзии больше, чем многие студенты старших курсов. Но говорить об этом сейчас значило бы подойти слишком близко к правде.

— Мой отец любил литературу, — сказала она осторожно. — У нас дома было много книг.

Хейз кивнула, словно подтверждая какую-то свою догадку.

— Что ж, мисс Миллз, приятно видеть студентку, которая умеет слушать. Не теряйте этого навыка — здесь он редкость.

Она развернулась и вышла, оставив Элис одну в пустой аудитории.

Следующей парой была история искусств, и проходила она в аудитории на первом этаже, неподалёку от коридора, ведущего к восточному крылу. Элис шла по холлу, когда её внимание привлекла массивная дверь с опечатанной табличкой: «Вход запрещён. Аварийное состояние». Дверь была старой, дубовой, с потускневшей латунной ручкой, и выглядела так, будто её не открывали не два года, а все двадцать. Элис замедлила шаг, разглядывая печать, и вдруг заметила странную деталь: петли были смазаны. Свежее масло блестело в тусклом свете коридорных ламп, и это означало только одно — кто-то открывал эту дверь. Причём недавно.