Песни Сломанных Крыльев

Он остановился.

В руке у него была узкая папка без печати. Не моя. Он пришел за собственным делом и увидел раскрытый шкаф.

— Кроу, — сказал он.

Я не вышла.

Он повернул голову к темному проходу.

— Если тебя найдет ночной архивист, разговор будет короче. И больнее.

Я вышла из-за стеллажа с проволокой между пальцами.

— Вы следили за мной?

— Не льсти себе. Я читаю здесь по ночам, потому что днем приходится смотреть, как люди учатся убивать на мосту.

Его взгляд упал на реестр у моей ноги.

— Нижний контур, — сказал он.

Я молчала.

— Что ты искала?

— Имена.

— Чьи?

— Тех, кого вы записываете до того, как решить, живы ли они.

Он положил свою папку на стол. Подошел ближе, закрывая выход к двери.

— Ты проникла в закрытый архив, вскрыла хранилище и читала сведения Трибунала. За это тебя могут отправить вниз без испытания.

— Тогда вызывайте стражу.

— Не торопи меня.

Я кивнула на его папку без печати.

— А что ищете вы? Тоже имена?

— Мой допуск не обсуждается с кандидатами.

— Ваша папка лежит на столе. И похожа на ту, которую не хотят заносить в каталог.

Его пальцы едва заметно сжались на краю кожаного переплета. Я поняла, что попала близко к запретному, но не узнала ничего, кроме самого запрета.

— Осторожнее, — сказал он.

— Это угроза?

— Совет. Ты слишком часто смотришь на вещи, которые нельзя унести.

— А вы слишком часто отвечаете, не отвечая.

— Для человека, стоящего в закрытом архиве, ты очень требовательна к чужой откровенности.

Он был прав, и это раздражало сильнее его обвинений. Между нами лежали два набора тайн, но только мои могли привести меня вниз сегодня же ночью.

Я сделала шаг вбок, к узкому проходу между шкафом и стеной. Он повторил движение. Я бросилась в другую сторону, надеясь проскользнуть у стола.

Вейн перехватил меня за запястье.

Я ударила его свободной рукой в горло. Он блокировал предплечьем, развернул меня и прижал спиной к каменной стене. Проволока осталась у меня в пальцах. Я приставила ее к коже над его воротом.

Он замер.

— Острее, чем выглядит? — спросил он.

— Проверьте.

Его рука удерживала мое запястье между нами. Другой он не касался меня. Тело все же оставалось слишком близким: грудь к груди, его колено не давало мне сделать выпад. Я чувствовала холод его кожи через ткань и собственное сердце, бившееся слишком быстро.

— Ты могла позвать стражу, — сказала я.

— Ты могла уколоть меня, пока говоришь.

— Я еще выбираю место.

Его взгляд опустился к моим губам.

В архиве стало очень тихо. Где-то за стеной капала вода. Синий огонь отражался в его глазах тонкой линией, и я впервые увидела в них не командирскую оценку, а усталость человека, который тоже пришел сюда ночью за тем, чего не хотел оставлять на бумаге.

Он наклонил голову.

Я не отстранилась.

Мои пальцы все еще держали проволоку у его горла. Его ладонь ослабила захват, давая мне возможность вырваться. Я слышала его дыхание, чувствовала его тепло там, где холод наконец отступал.

До поцелуя оставалось меньше дюйма.

Он остановился.

Не потому, что за дверью прошел охранник. Не потому, что я отвернулась. Он сам задержался на границе движения, затем отпустил мое запястье и отступил на полный шаг.

— Нет, — сказал он тихо.

Я не спросила, к чему это относилось.

Он стоял достаточно далеко, чтобы я могла пройти, но я все еще прижималась лопатками к стене. Тело откликнулось на его близость с предательской готовностью: кожа стала чувствительнее, дыхание глубже. Мне хотелось обвинить в этом страх. Страх не задерживал взгляд на чужих губах и не помнил тепло ладони после того, как захват исчез.

Я выпрямилась сама. Вейн не сделал попытки удержать меня или повторить движение. Он только провел большим пальцем по красной полосе у ворота — там остался след от моей проволоки.

Между нами возникло новое знание, опаснее сведений из реестра. Я видела, как он остановился. Он видел, что я не отвернулась раньше. Ни одно из этих сведений нельзя было внести в рапорт, но оба теперь имели последствия.

Проволока дрожала в моей руке. Я опустила ее.

— Если я открою дверь сейчас, — сказал он уже обычным голосом, — ты попадешь в рапорт ночной смены. Вернешься тем же путем. У тебя есть семь минут.

— Вы отпускаете меня?

— Я не дал тебе разрешения входить. Не путай.

— И что вы запишете о вскрытом архиве?

Он посмотрел на поврежденную раму, затем на реестр.

— Пока ничего.

— Цена?

— Ты не будешь лгать, что это была прогулка.

— Я не настолько плохо лгу.

— Вот именно.

Он отошел к столу, освобождая дорогу. На его лице снова была маска старшего инквизитора, но руки он держал неподвижно, словно не доверял им лишнего жеста.

Я прошла мимо. У двери он спросил:

— Ты нашла то, что искала?

Я вспомнила черные буквы имени Мирена, код без карты, вытравленную пометку.

— Нет.

На этот раз ответ дался почти без усилия. Адреса брата у меня по-прежнему не было.

Я вернулась через водосточную шахту за пять минут. Ника сидела у стены с кирпичом на коленях. Когда я вылезла, она сразу закрыла лаз и ткнула пальцем мне в плечо.

— Ты пахнешь архивной пылью и чужим одеколоном. Плохая комбинация.

— Там нет одеколона.

— Значит, кто-то был хуже пыли.

Я села на койку и только теперь почувствовала боль в ребрах. Ладонь, которую Вейн держал, горела. Я растерла кожу, стирая ощущение.

— Н-17, — сказала я.

Ника перестала улыбаться.

— Код?

— Нижний контур. Больше ничего.

— На верхних схемах такого нет. Значит, нужна карта нижних лабораторий или человек, который там работает.

Я кивнула. Не сказала ей ни о реестре с вытравленной строкой, ни о Вейне, ни о поцелуе, которого не случилось. Первое касалось брата, второе было слишком опасным, третье — слишком непонятным.

Под доской лежал латунный соловей. Я нащупала его пальцами через щель.

Теперь у меня был код.

У Цитадели по-прежнему был мой брат.

ГЛАВА 5

Трещина в серебре

Три дня спустя гроза пришла со стороны разлома.

Сначала потемнели белые террасы Верхнего Арденгарда. Потом ветер сорвал с башен флаги и бросил их на крытые галереи. Когда отряд закончил вечернее занятие, дождь уже молотил по плацу так густо, что факелы у стен превратились в смутные оранжевые пятна.

Мы выходили с арены группой, мокрые и злые. Ника несла под мышкой размокший щит. Томас остановился у двери, сверяя список снаряжения. Гаррен спорил с оружейником о тренировочных минах. Со мной он за три дня ни разу не заговорил, но его взгляд я ловила постоянно.

Вейн стоял у дальнего барьера.

— Кроу. Останься.

Ника замедлила шаг.

— Защита от ментального давления закончилась час назад, — сказала я.

— Это не защита. Спарринг.

— В такую погоду арену обычно закрывают.

Он посмотрел на открытый верх арены, по которому хлестал дождь.

— Значит, у тебя будет преимущество: ты жалуешься раньше, чем я промокну.

Ника наклонилась ко мне.

— Если он убьет тебя, я найду в его кабинете очень большую пустоту.

— Не помогай слишком громко.

Она ушла с остальными. Томас задержался у Вейна, что-то сказал ему тихо. Командир кивнул, и заместитель вышел, закрыв за собой внутреннюю дверь. Наружная охрана осталась за стенами.

Мы остались одни на круглой площадке под грозой.

Вейн снял мокрый плащ и положил его на каменную скамью. Под ним оказался привычный черный камзол, но серебряный ворот он расстегнул. На поясе висел боевой меч. Для спарринга он взял с оружейной стойки тупой клинок.

— Ты три дня ждала другого вызова, — сказал он.

Это было похоже на утверждение о моих мыслях, и мне не понравилось.

— Я три дня работала.

— И проверяла смены у нижнего лифта.

Я остановилась на полпути к оружейной стойке. Действительно проверяла — дважды по дороге к столовой, один раз после занятия. Не подходила близко, не спрашивала. Он мог заметить только если искал.

— Вы все-таки следили.

— За лифтом следит мой отряд. Ты встала на месте, которое видно с нашей галереи.

— В следующий раз выберу стену без окон.

— В следующий раз тебя застрелят раньше, чем ты решишь, куда смотреть.

Он говорил без угрозы, просто указывал неправильный шаг на чертеже. Я подошла к оружию и провела пальцами по рукоятям.

— Если вы собирались арестовать меня за архив, могли сделать это тогда.

— Ты тоже могла не прийти сегодня.

— Вы сами только что приказали.

— Приказ остаться на спарринг. Не драться со мной любой ценой. Если боль в ребрах мешает, скажи. Если не хочешь боя, уйдешь к остальным.

Я посмотрела на закрытую дверь. За ней были Ника, горячая вода, относительная безопасность казармы. Здесь — человек, который видел мой провал в архиве и не внес его в рапорт. Уйти означало оставить ему все вопросы без единого моего ответа.

— Я остаюсь, — сказала я.

— Тогда правила: сдаешься словом или бросаешь оружие. Останавливаемся сразу. Никаких скрытых клинков. Дар разрешен до границы, за которой ты перестаешь его контролировать.

— А ваше пламя?

— Будет направлено на оружие и руны. Не на кожу.

Он ответил так точно, будто заранее записал условия для себя.

— Опять индивидуальная проверка? — спросила я.

— Обычная.

— В архиве вы тоже проводили обычную проверку?

Он не изменился в лице.

— Выбирай оружие.

Я взяла пару коротких палок. Ребра за три дня почти перестали болеть, но глубокий вдох все еще напоминал об Осте. Под курткой лежал темный корсет. Мать вшила в него серебро так давно, что нити казались частью кожи. Я проверяла их каждую ночь. Пока они оставались холодными и ровными.

На краю арены догорала жаровня. Дождь заливал угли, и над ней поднимался густой пар. Я прошла мимо, собрала ладонью тонкий слой сырого пепла и разогрела его изнутри. Вода испарилась. Серые зерна послушно легли на палки.

Вейн наблюдал.

— Ты используешь сгоревшее дерево, чтобы укрепить новое.

— Пеплу все равно, чем он был раньше.

— А тебе?

Молния прошла за его спиной. На миг вся арена стала белой, потом гром ударил в стены.

Я атаковала на этом ударе.

Правая палка пошла к его ребрам, левая — к запястью. Он отбил первую, ушел от второй и поставил ногу так, что я сама чуть не влетела в его клинок. Я остановилась, перекинула палку в другую руку и ударила снизу.

Он поймал меня за локоть, но не стал ломать захват. Развернул и толкнул к барьеру. Я уперлась ладонью в мокрое дерево, перебросила тело через него и оказалась за его спиной.

Палка легла ему на плечо.

Учебный удар. Чистый.

Вейн посмотрел на нее, затем на меня.

— Еще.

Мы сошлись снова. Он двигался экономно, не тратя шагов на красивые финты. Каждый удар заставлял меня выбирать: принять боль или открыть следующий участок. Я выбирала третье — меняла направление, использовала мокрый песок, пепел, шероховатость камня. Дважды мне удалось коснуться его плеча. Взамен он оставил на моем бедре тяжелый синяк и однажды приставил клинок к ребрам.

— Сдавайся, — сказал он.

— Вы любите это слово больше остальных.

— Оно сохраняет бойцов для следующего боя.

— Тогда произнесите его сами.

Он ударил сильнее.

Я едва успела скрестить палки. Одна треснула. Я бросила ее ему под ноги и отступила к жаровне. Пепел потянулся за мной низкой серой лентой, тяжелой от дождя. Я заставила его нагреться. Пар закрыл площадку между нами.

Вейн исчез в белой мгле.

Я слушала шаги. Дождь стирал их, но вода на камнях отзывалась на каждый перенос веса. Он приближался слева. Я ударила туда пепельной плетью.

Из пара вышел черно-синий огонь.

Он сжег форму, не тронув остальной пепел. Плеть рассыпалась мертвыми хлопьями. Вейн возник на расстоянии двух шагов, с клинком в одной руке и холодным пламенем на пальцах другой.

— Ты прячешь движения за дымом, — сказал он. — Противник с даром не станет смотреть глазами.

— Вы смотрели.

— Я слушал, как ты не дышишь.

Он бросил пламя не в меня, а в металлическую полосу на краю арены. Черный огонь побежал по ней вокруг меня, выжигая руны. Мои ноги оказались внутри кольца. Воздух стал ледяным.

— Что это?

— Ограничение площадки.

— Вы сказали спарринг, а не допрос.

— Перестань уклоняться от обоих.

Он шагнул в кольцо. Пламя не коснулось его сапог.

Я ударила оставшейся палкой. Он отбил клинком, и теневое пламя перешло на дерево. Пепел в трещинах вспыхнул золотом. Не черным, не синим — золотым, как перо на сапоге в ночь облавы.

Блокатор ответил резкой болью.

Я почти выронила оружие.

Вейн заметил.

— Стоп.

Но мне уже показалось, что он увидел слабое место и теперь нажмет на него. Я ударила снова, быстрее, собрала весь пепел из жаровни и обвила его клинок. Серая масса затвердела, удерживая оружие.

— Кроу, остановись.

Я потянула клинок в сторону и шагнула к нему вплотную, чтобы ударить в солнечное сплетение.

Вейн высвободил меч одним рывком. Пепельная оболочка лопнула. Он нанес удар плоскостью клинка мне между лопатками, когда я потеряла равновесие.

В тот же миг молния ударила в водосток на стене.

Белый свет прошел через руны арены. Черное пламя на металле взметнулось вверх, пепел вокруг нас стал золотым, а пластины у моего затылка треснули.

Звук был крошечный.

Щелчок, с каким ломается заводной ключ.

Я упала на одно колено.

Мир разделился на боль и свет. Серебряные нити в швах корсета натянулись так, будто кто-то пытался вытащить их через спину. Старое клеймо между лопатками вспыхнуло. Под кожей раскрылись крылья — еще не наружу, но достаточно, чтобы я почувствовала каждое перо, каждую кость, каждый участок плоти, который мать запечатала много лет назад.

Я ударилась лбом о его плечо. Вейн поймал меня за руки.

— Не двигайся.

— Отпустите.

Он отпустил правую руку, левую оставил, потому что я начала падать набок.

По подбородку потекла кровь. Я не сразу поняла, что разбила губу. Спина стала мокрой не от дождя.

Следующая молния осветила стену перед нами.

На камнях легла моя тень.

За плечами у нее раскрывались два огромных черных крыла. Не отражение в воде, не игра плаща. Длинные перья разлетались отдельно в свете, изломанные линии суставов поднимались выше головы. Одно крыло было прижато печатью, другое рвалось в сторону, и его тень накрыла половину стены.

Вейн увидел.

Его пальцы на моем запястье сжались, потом ослабли. Он повернул меня так, чтобы его собственное тело закрыло меня от наружной двери.

Свет погас.

Тень исчезла, но на мокрый песок упало черное перо. По его краям рассыпались золотые искры.

Я накрыла перо ладонью, сожгла его остатком тепла и собрала пепел. Это стоило мне последних сил. Серая пыль поползла по коже, смешиваясь с кровью.

Вейн не отвел взгляда от моих плеч.

— Что под корсетом? — спросил он.

— Кровь.

— Я видел не кровь.

— Тогда не спрашивайте, если уже решили.

За стеной послышался голос охранника:

— Командир? Нужна помощь?

Вейн ответил, не поворачивая головы:

— Нет. Никого не впускать.

Его слово остановило стражу. Меня оно не успокоило.

Я попыталась встать. Ноги подогнулись. Он подхватил меня под локоть и помог добраться до скамьи под навесом. Я позволила это только потому, что на песке осталась бы кровавая дорожка к двери.

Под навесом он снял со скамьи свой плащ и набросил мне на плечи. Ткань была мокрой снаружи, но внутри сохраняла тепло.

— Нужен лекарь, — сказал он.

— Нет.

— У тебя идет кровь.

— Лекарь снимет корсет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— В боковой комнате есть вода и повязки.

— Вы умеете зашивать печати?

— Нет.

— Тогда принесите чистую иглу.

Вейн не стал спорить. Он вышел, а я добралась до боковой комнаты и села у стены. Он вернулся через минуту с металлической коробкой, полотенцем и кувшином. За это время я успела расстегнуть куртку, но корсет снять не могла: нити держали печать, а открытая спина оказалась бы доказательством для любого вошедшего.

Он закрыл дверь боковой комнаты и поставил лампу на пол.