Песни Сломанных Крыльев

На галерее скрипнуло дерево под чьей-то ладонью.

Я не посмотрела вверх.

Ост остановился на мгновение, удивленный промахом. Мне хватило. Я провела ладонью по его шесту, оставив на кожаной обмотке полосу пепла.

Он дернул оружие, собираясь отправить отдачу мне в плечо. Пепел проник в трещины дерева и стал горячим.

Не обжигающим — достаточно, чтобы Ост изменил хват.

Я ударила его палкой по пальцам.

Он зарычал, выбросил шест вперед и попал мне в грудь. Меня отбросило на песок. Боль растеклась под корсетом, задела серебряные нити у позвоночника. Крылья шевельнулись в печати, и я на несколько секунд перестала различать площадку.

Нельзя лежать. Нельзя дать ему ударить сверху. Нельзя выпустить голос вместе с вдохом.

Я перекатилась на бок. Шест вошел в песок рядом с ухом. Схватила горсть горячей золы с древка шеста — там тлела обмотка — и бросила ему не в глаза, а под заднюю ногу.

Пепел слепился в тонкую пластину, скользкую, как лед.

Ост поехал назад. Он взмахнул руками, пытаясь удержать тяжелое тело. Я встала на одно колено, подсекла его опорную ногу палкой и приставила конец к горлу, когда он упал.

Песок у его затылка потемнел от пота.

— Сдавайся, — сказала я.

Он посмотрел на галерею.

Я надавила чуть сильнее.

— Не на них. Мне.

— Сдаюсь.

Только тогда я заметила, что вокруг тихо. Не сверхъестественная тишина обритой девушки, а обычная людская: двенадцать кандидатов и три офицера раздумывали, было ли то, что они увидели, хорошим боем или ошибкой правил.

Я убрала палку и встала. Ребра болели при каждом вдохе. Пепел еще лежал на песке аккуратной серой дорожкой.

Вейн спустился с галереи.

— Откуда реакция? — спросил он.

— Из Сажного Низа.

— Там учат уклоняться от ударов, которые не видишь?

— Там учат не поворачиваться спиной к двери.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Вблизи я уловила запах холодного металла и дымного мыла. Его глаза опустились к моему лицу, где выбившиеся волосы открыли шрам под левым глазом.

— Это тоже из Низа?

— Стекло.

— Кто-то бросил?

— Я сама разбила.

Ника у барьера издала сдавленный звук, похожий на кашель.

Вейн не улыбнулся.

— Покажи руки.

Я разжала ладони. Кожа была содрана на мосту, сегодняшний бой снова открыл трещины. Он посмотрел на ногти, на мозоли от иглы и веревки, на тонкий ожог от пепла.

— Переплетчица, — сказал он.

— По документам.

— А в остальном?

— Сегодня кандидат.

Томас подошел с моей карточкой.

— Контроль пепла без фокусирующего предмета. Физическая подготовка выше средней. Риск потери контроля при ударе.

Он сказал это ровно, без обвинения. Гаррен стоял за его плечом.

— Добровольная явка после облавы, — заметил он. — Удобное время обнаружить дар.

Я повернулась к нему.

— У тебя есть время, когда удобно обнаруживать свой?

Гаррен сузил глаза.

Вейн взял у Томаса карточку.

— Снова на арену, Кроу.

— Я только что была на арене.

— И все еще разговариваешь. Значит, проверка не закончена.

Он снял с пояса короткий меч в черных ножнах и передал его Томасу. Себе Вейн выбрал учебный клинок без рун. Лезвие было тупым, но тяжелым.

— Правила те же? — спросила я.

— Одно. Не пытайся угадать, чего я хочу.

Он подал знак начинать самой.

Я не стала дожидаться, пока он решит, что мои ребра отдохнули. Ударила в плечо, потом в бедро — два быстрых движения, рассчитанных на противника, который будет защищать голову. Вейн отбил оба, почти не сдвинув стопы. Его меч коснулся моей палки, и она разломилась.

Не перерублена — сломана точно в месте прежней трещины.

Он знал, куда бить.

Я отбросила обломок и выхватила из пепла узкое жало. Оно приняло форму клинка, но оставалось хрупким. Вейн сделал шаг внутрь моей защиты. Я ударила пепельным острием в его запястье.

Он перехватил мою руку.

Холод прошел сквозь кожу. Не магия — просто его пальцы были ледяными после вчерашнего пламени. Я использовала его захват как опору, подалась ближе и ударила лбом туда, где должна была оказаться его переносица.

Вейн уклонился. Мой лоб скользнул по его скуле. На миг мы оказались слишком близко: я услышала его ровный выдох, увидела тонкую линию у края губ.

Он отпустил меня и отступил.

Не потому, что я победила. Потому что проверка закончилась.

— Достаточно, — сказал он.

Я стояла с пепельным жалом в руке и пыталась выровнять дыхание. Вейн смотрел на мое горло.

Я почувствовала, как сжимается блокатор. Он не мог знать, что именно я прячу. Но взгляд его задержался там, где ворот рубашки закрывал черные пластины у затылка.

— Ты боишься не боли, — сказал он тихо, так что остальные не расслышали. — Ты боишься звука, который можешь издать.

Во рту пересохло.

— Я боюсь глупых вопросов перед обедом.

Он отвернулся к списку.

— Закрытый отряд: Север, Кроу, Дейн. Остальным распределение у мастера арен.

Гаррен шагнул к нему.

— Командир, Кроу почти потеряла контроль.

— Она его вернула.

— Доброволец без истории.

— У всех здесь есть история. Не у всех хватает дисциплины ее скрывать.

Он говорил обо мне так, будто я уже ушла. Я бросила пепельное жало на землю, и оно рассыпалось.

— Если это проверка моей благодарности, я ее не прошла.

Вейн взглянул через плечо.

— Это назначение. Благодарность можешь оставить при себе.

Так я стала бойцом закрытого отряда Кассиана Вейна. Без клятвы, без новой формы и без права знать, чем этот отряд занимался. Нам выдали черные нашивки с серебряной нитью по краю. Ника получила перевязь для плеча и разрешение не носить тяжести до вечера. Я — пакет с холодной глиной для ребер и замечание о ненадлежащем обращении с учебным оружием.

В лазарете Ника села на соседний стол, пока лекарь стягивал ее разрезанную куртку.

— Ты ему лбом чуть не разбила лицо, — сказала она.

— Чуть — это промах.

— Поэтому он взял тебя в отряд?

— Он взял меня, чтобы иметь возможность поставить эксперимент без очереди.

Лекарь хмыкнул, прикладывая к моим ребрам холодный компресс. Я втянула воздух сквозь зубы.

Ника дождалась, когда он уйдет за новой повязкой.

— Ты не просто хорошо двигаешься, — сказала она. — Ты иногда двигаешься до того, как человек начинает удар.

— У него плечо дернулось.

— Я про второй удар.

Я прижала компресс сильнее.

— Тебе показалось.

— Хорошо.

Она согласилась слишком легко. Я посмотрела на нее. Ника ковыряла ногтем край повязки.

— Мне многое кажется, — продолжила она. — Например, что за моей койкой есть пустой канал шириной с обе мои руки. Или что у охранника на восточной двери один сапог весит больше другого, потому что он носит там ключи. Обычно я не прошу людей подтверждать то, что мне кажется.

— И что ты хочешь за свою слепоту?

— Правду, когда она касается моей жизни. Остальное оставь себе.

Я подумала о соловье в наволочке, о развилке у нижнего туннеля, о том, что Ника заметила пустоту в опоре раньше трещины.

— Мне нужно попасть в нижний контур, — сказала я.

Она перестала ковырять повязку.

— Это не ответ, а смертный приговор с плохим почерком.

— Ты спрашивала правду.

— И теперь жалею.

Она соскользнула со стола, поморщилась от боли в плече.

— Я не знаю дороги вниз. Здесь камень лжет хуже, чем люди: слишком много искусственных пустот. Но верхний архив хранит списки назначений. Я видела ящики с ними, когда нас вели на мост.

— Где?

— Западная галерея, за комнатой с желтыми дверями. Туда пускают по допуску.

Доступа у меня не было. Зато теперь было направление.

— Ты поможешь?

Ника посмотрела на меня долго и честно.

— Найду, где кончаются стены. Дальше ты сама. Я не собираюсь умирать за человека, который врет, что разбил себе лицо стеклом.

— Договорились.

Она протянула здоровую руку. Я пожала ее, стараясь не потянуть поврежденные ребра.

В столовой нам достались места у самой двери. Длинный стол был прикручен к полу, ложки — к столу короткими цепочками, будто вареная репа нуждалась в защите от вооруженного нападения. Ника попыталась отковырять мясной кусок от края миски и безрезультатно подула на него.

— Не выдавай меня, если я однажды сбегу, — сказала она. — У меня слишком мало причин оставаться.

— У тебя только что появилась причина: черная нашивка.

— Ее можно снять.

— Вместе с рукой, если верить правилам.

Она оглядела людей за соседними столами. Вчерашние кандидаты сидели отдельно от старых бойцов. Никто не громко обсуждал мост, но на нас смотрели. Особенно на мои руки: слух о пепле распространился быстрее официального списка.

— Вейн не берет людей ради забавы, — сказала Ника. — Мой прежний надзиратель называл его отряд ящиком с двойным дном. Снаружи зачистки и охрана Трибунала, а что внутри — не положено знать.

— Ты слушала надзирателя?

— Я чинила замки в его комнате. Он думал, если человек ползает под столом, то не имеет ушей.

Я опустила ложку. Ника впервые упомянула, где работала до облавы.

— Тебя держали на исправительных работах?

— В городском ремонтном корпусе. Наследники с полезным даром редко портят вещи сами. Я находила, где в стенах можно спрятать проводку. Они называли это исправительной работой.

Она говорила буднично, но цепочка ложки натянулась в ее кулаке.

— Теперь ты мне должна правду на одну историю больше, — добавила она. — Но не сегодня. Сегодня у тебя лицо человека, который планирует съесть ложку и ответить за убийство столового имущества.

Я отпустила металл. Пальцы оставили на нем теплый след.

— Я не прошу тебя лезть в архив.

— Хорошо. Я не люблю, когда меня просят дважды.

За соседним столом Гаррен Слоут повернулся на скрип лавки. Он слышал последнюю фразу или сделал вид. Ника подняла миску, салютуя ему холодной репой.

— Новые правила, — сказала она мне, не понижая голоса. — Первое: не ешь ничего, что не пыталось тебя укусить. Второе: если светловолосый офицер смотрит слишком долго, проверь, не записывает ли он твои сны.

Гаррен встал и ушел, не донеся миску.

— Ты обязательно должна делать врагов по расписанию? — спросила я.

— Нет. Иногда они записываются сами.

Впервые за два дня я почувствовала вкус еды. Он оказался горьким, но это было лучше, чем ничего.

После обеда закрытый отряд построили на плацу. Нас оказалось восемнадцать человек. Некоторые носили черные нашивки давно, у других под ними виднелись следы тюремных клейм. Гаррен стоял справа от Вейна, Томас — слева. Командир говорил коротко: вечером проверка снаряжения, утром занятие по защите от ментального воздействия, выезд по приказу без предупреждения.

— В отряде не существует личных заданий, — сказал он, и его взгляд на мгновение остановился на мне. — Есть приказы, есть сведения, есть последствия. Кто скрывает первое и второе, получает третье.

Я выдержала взгляд.

Он знал ровно столько, сколько мог увидеть: нетипичную реакцию, шрам, подозрительные документы, дар, который я контролировала лучше, чем собственное лицо. Этого хватало для подозрения. Не хватало для обвинения.

После построения нас отпустили. Ника направилась к казарме, я — к доске расписаний. Нужно было запомнить смены у западной галереи. Желтые двери оказались отмечены знаком архива взрослых одаренных. Рядом стояли две строки: «хранилище допусков» и «регистрация перемещений».

Томас нашел меня там.

Он подошел без оружия в руках, с тонкой черной папкой под мышкой. До этого я слышала только его приказы на арене. Вблизи он выглядел спокойным человеком, который умеет ждать, пока собеседник сам скажет лишнее.

— Кроу, — сказал он.

Я отошла от доски.

— Если по поводу сломанной палки, она начала ломаться первой.

— По поводу командира.

Он протянул мне узкую полосу черной бумаги. На ней стоял знак личного крыла Вейна и время — после вечернего колокола.

— Что это?

— Вызов на индивидуальную проверку.

— Я уже была на индивидуальной проверке. У нее синяки на ребрах.

Томас посмотрел на место под моей курткой, где лежал компресс.

— Тогда постарайся не ударять его лбом дважды.

— Он боится второго раза?

— Он не любит незавершенные вопросы.

В голосе Томаса не было угрозы. Именно поэтому я поверила, что отказаться нельзя.

Он ушел по направлению к офицерскому крылу. Я осталась у доски с черной полосой в пальцах. Вечерний свет окрасил камни плаца в цвет старой крови. На арене рабочие засыпали свежим песком серый след моего пепла, аккуратно стирая его до следующего испытания.

Вейн вызвал меня одну.

Значит, на арене он увидел больше, чем показал.

ГЛАВА 4

Номер без карты

Кабинет Кассиана Вейна был устроен так, чтобы посетитель не нашел в нем места для себя.

Стол стоял у дальней стены, но хозяин не сидел за ним. Два кресла у камина занимали стопки бумаг. Карты на стенах закрывали черные шторы. Даже окно выходило не на город, а на узкий внутренний колодец, где свет вечернего фонаря гас между каменными стенами.

Вейн стоял у стола и чистил лезвие короткого меча. При моем входе он не поднял головы.

— Закрой дверь, Кроу.

Я закрыла. Щеколда не щелкнула: запор был на его стороне.

— Руки болят? — спросил он.

— Нет.

— Тогда перестань держать правую у пояса.

Я опустила руку. Там больше не было ножа за двойной строчкой, но привычка осталась.

Он провел тканью вдоль лезвия и убрал меч в ножны.

— Ты вошла в Цитадель добровольно, заявила об отсутствии родственников, скрыла дар три года и на мосту рисковала жизнью ради людей, которых видела впервые. Какая часть тебя переплетчица?

— Та, которая умеет чинить переплеты.

— А остальные?

— Вы вызвали меня ночью, чтобы составить список?

Он наконец посмотрел на меня. В кабинете горела одна масляная лампа. Ее свет лежал на его скулах, оставляя глаза в тени.

— Остальные части могут оказаться опасными для моего отряда.

— Тогда не берите меня в отряд.

— Уже поздно.

— Для вас или для меня?

Уголок его рта дрогнул так слабо, что я решила не считать это улыбкой.

Он достал из папки мою регистрационную карту. Инквизитор Малет забрал ее в мастерской, и теперь на бумаге виднелся жирный след от его пальцев. Вейн положил карту между нами.

— Лира Кроу умерла в четыре года.

Я почувствовала, как холодеет кожа на затылке.

В документах дочь сторожа умерла в семнадцать. Если он назвал другое число, это была проверка, не знание.

— Значит, я опаздываю на собственные похороны, — сказала я.

— В семнадцать, — поправил он. — Ты не спросила, откуда мне известно.

— Вы читаете карту. Я надеюсь, что умеете.

Он перевернул бумагу. На обратной стороне кто-то вывел список имущества: рубашка, плащ, нить, костяные пластины. Соловья там не было.

— Почему добровольная явка?

— Я устала ждать, когда за даром придут без моего согласия.

— Это не ответ.

— Это единственный, который вам положен.

Вейн обошел стол. Я не отступила, хотя ребра все еще болели, а от моего напряжения серебряные нити блокатора начали мелко дрожать.

— На мосту ты сожгла тесьму, — сказал он. — На арене использовала пепел как оружие, хотя до этого создавала из него птиц. Где научилась боевым формам?

— Книги горят. Люди тоже. Разница в форме.

— Кто учил?

— Тот, кого вы не найдете в вашем архиве.

Я подумала о матери и впервые за вечер пожалела, что он стоит так близко. Не потому, что мог услышать мысль. Потому что лицо иногда предавало раньше голоса.

Вейн остановился.

— Твой взгляд убедительнее твоей лжи.

— А вы задаете вопросы лучше, чем даете ответы.

Он поднял руку. Я не успела понять, что он делает: между пальцами блеснула тонкая стальная пластина. Она полетела мне в лицо.

Я уклонилась, перехватила ее у самого уха и только потом услышала удар о каменную стену за моей спиной — вторую пластину он бросил одновременно, чтобы звук скрыл первую.

На ладони остался холодный металл.

Вейн смотрел на мою руку.

— Нечеловеческая реакция, — сказал он.

— Неудачная попытка убить кандидата.

— Пластина не задела бы глаз.

— Тогда в следующий раз пришлите приглашение на бумаге.

Я бросила пластину на стол. Она встала ребром в дерево между нами.

Он не стал ее вытаскивать.

— Завтра Томас проверит твою устойчивость к ментальному давлению. Не используй голос как защиту, если не хочешь новых вопросов.

Мое сердце пропустило удар.

— Я не певица.

— Я не говорил, что певица.

Он отошел к окну и раздвинул штору на ширину ладони. Разговор был окончен, но я не сдвинулась.

— Можно идти? — спросила я.

— Можно.

У двери он добавил:

— Кроу. Если ты пришла сюда за чем-то, архивы не дадут тебе этого бесплатно.

Я положила ладонь на ручку.

— Здесь хоть что-нибудь дают бесплатно?

— Только возможность умереть по своей ошибке.

Я вышла, чувствуя его взгляд между лопатками. До казармы длился длинный коридор, две лестницы и охранник у поворота. Ни разу я не оглянулась.

Утром Томас поставил на плацу серый резонансный шар размером с голову.

— Это не детектор, — сказал он, заметив наши лица. — Он не отличает правду от лжи. Он давит на внимание. Пока вы способны назвать свое имя, номер нашивки и день недели, давление считается допустимым.

— А если я не помню день недели без давления? — спросила Ника.

— Значит, начнешь с более простых вопросов.

Нас выстроили полукругом. Под действием шара мысли становились тяжелыми, будто каждую перед произнесением нужно было достать из воды. Когда очередь дошла до меня, Томас повернул кольцо на основании.

В голове зазвучал чужой вопрос без голоса: кто ты?

Я представила переплетный стежок. Игла вошла, нить прошла, узел лег на изнанке. Лира Кроу. Двадцать лет. Черная нашивка.

Шар усилил давление. Вопрос повторился, и под ним шевельнулся другой ответ — Аделина. Я вложила его в следующий стежок и затянула шов до боли в пальцах.

— Назови родной дом, — сказал Томас.

— Сажный Низ.

Это было правдой для обеих. Поэтому шар почти перестал мешать.

На галерее стоял Вейн. Он не вмешивался, но смотрел, как я удерживаю взгляд на Томасе. В горле родилась низкая нота: достаточно один раз позволить ей прозвучать, и давление рассыплется. Я проглотила ее вместе с кровью из прикушенной щеки.

Томас выключил шар.

— Хорошо.

— Она побледнела, — сказала Ника.

— Значит, работает не только прибор.

Когда мы уходили, я впервые подумала, что молчание тоже можно тренировать до мозолей. Мать научила меня прятать песню. Цитадель собиралась выяснить, сколько швов понадобится, чтобы сдержать ее под чужой волей.

Следующие две ночи я учила Цитадель по звукам.

Дневная смена архивистов уходила после шестого колокола. Их тележка со свежими квитанциями скрипела левым колесом. Стража у желтых дверей менялась дважды: в сумерках и в полночь. Ночной охранник кашлял перед поворотом, потому что курил в служебном тупике и прятал окурок в карман.

Ника нашла пустоту за стеной нашей казармы еще утром, но не сказала о ней, пока все не легли.

Она коснулась кладки под моей койкой.

— Здесь был ремонтный канал. Потом его заложили с двух сторон.

— Ты сказала, что канал шириной с две руки.

— С две мои. Ты пролезешь, если не будешь дышать слишком глубоко.

Я сняла наволочку с соловьем и переспрятала его под доской, которую Ника показала рядом. Для архива взяла только тонкую проволоку из зажима для бумаг, кусок воска и темный платок. Ножей у нас по-прежнему не было.

Ника вытащила кирпич. За ним открылся черный горизонтальный лаз.

— Он ведет к старой водосточной шахте. Оттуда к западной галерее. Но дальше стены я не вижу: слишком много рун. И пустота может кончиться кладкой.

— Ты остаешься здесь.

— С удовольствием. Если не вернешься до смены, я скажу, что ты провалилась в нужник.

— Правдоподобно.

— Я стараюсь.

Я втиснулась в канал плечами вперед. Камень царапнул ребра, дыхание сразу стало коротким. За спиной Ника вдвинула кирпич на место. Тьма лишила меня направления; остались только холод под ладонями и собственное сердцебиение, отражавшееся от стен.

Я ползла, считая движения. На сороковом канал пошел вниз. На шестидесятом запахло застоявшейся водой и плесенью. Впереди заскреблась крыса. Я остановилась, дала ей пройти по моему рукаву и не издала ни звука.

Водосточная шахта пахла ржавчиной. По стене шла узкая лестница из скоб. Я спустилась до первой решетки, через которую виднелась галерея.

Желтые двери архива были напротив.

Охранник стоял слева, скрестив руки. До полуночи оставалось мало. Я ждала, прижавшись щекой к холодной решетке. Когда на башне ударили, он кашлянул, оглянулся и пошел в служебный тупик.

Вторая смена опаздывала ровно на столько, сколько требовалось ему, чтобы скрыть нарушение.

Я вылезла из шахты.

Замок на желтых дверях был механическим, но под ручкой тянулась рунная нить. Проволока открыла бы язычок, не тревожа магии, если не коснуться серебряной полосы. Я обмотала конец воском, вставила в скважину и повернула.

Первая попытка согнула проволоку. Вторая ничего не изменила. На третьей за дверью послышались шаги.

Я замерла.

Шаги прошли мимо по перпендикулярному коридору. Чей-то смех, звон ключей, удаляющийся голос.

Замок поддался.

Внутри архив взрослых одаренных напоминал переплетную, если бы из нее вынули все живое. Стеллажи стояли ровными рядами от пола до потолка. Каждая полка имела металлический номер, каждая папка — нить с печатью. Под потолком горели синие огни, не дававшие тепла.

Я закрыла дверь, не защелкивая замок.

Списки перемещений находились в отдельном зале за каталогом. Ника видела ящики с красным кантом. Я нашла их по биркам: «Верхний контур», «Службы», «Материал», «Нижний контур».

Последний шкаф был заперт.

На этот раз замок имел две скважины. Одна принимала ключ, другая — кровь владельца допуска. Я провела пальцем по краю. Руна не отвечала на мою кровь, но отзывалась на тепло. Даже крошечная попытка пепла могла разбудить всю систему.

Я осмотрела нижний ящик. Дерево у основания рассохлось. Костяной пластиной для фальцовки удалось расшатать заднюю планку, после чего верхний ящик открылся вместе со всей рамой.

Ремесленные навыки оказались полезнее воровских.

Папки стояли по месяцам. Я нашла текущий, затем дату облавы. Пальцы оставляли на бумаге серые следы, и я вытирала их платком, прежде чем перевернуть страницу.

Сначала попались имена без лиц. Тар Вельд — переработка. Айя Морн — звуковой контроль. Две женщины из моего транспорта значились в служебных списках. Женщины из прачечной не было вовсе.

Я листала быстрее.

Вейл, Мирен.

Его имя стояло в третьей строке на последней странице. Не портрет, не красная строка из полевого реестра — обычные черные буквы, такие же, как у остальных. Шестнадцать лет. Слуховая настройка резонансных систем. Нижний контур.

Н-17.

Я прижала палец к этим знакам, будто они могли исчезнуть.

Больше ничего. Ни лаборатории, ни этажа, ни расписания. В графе места стоял только код. Рядом находилась вытравленная пометка, которую невозможно было прочитать при синем свете.

Я выдвинула соседний ящик каталога. Карточки с буквой «Н» шли подряд: Н-9, Н-12, Н-16, затем сразу Н-21. Нужной карточки не было. Я проверила нижний ряд и нашла еще четыре упоминания Н-17 в списках за прошлый месяц. Два человека предназначались для калибровки, одного перевели обратно наверх, напротив четвертого стоял черный квадрат.

Код мог означать цех, каземат, коридор или способ хранения. Архив охотно сообщал, для чего нужен человек, но не где его искать.

На отдельной полке лежали тонкие планшеты с планами. Я дотянулась до ближайшего, и весь ряд стеллажей пришел в движение. Полки на рельсах медленно поехали вместе, сжимая проход. Пришлось вытащить руку и отступить, пока плечо не оказалось зажато между железными краями. Планшет остался на месте. Механизм остановился с мягким щелчком, напечатав на крайней полке время вскрытия.

Даже мебель здесь вела протокол.

Я поднесла страницу ближе к лампе.

За спиной щелкнула дверная защелка.

Я закрыла папку и опустилась за шкаф. Синие огни не мигнули. Кто-то вошел без ключей, зная допуск.

Шаги были знакомыми. Не по звуку — по расстоянию между ними. Человек не торопился и не проверял ряды. Он шел к конкретному шкафу.

К моему.

Я перенесла реестр на нижнюю полку и отступила в тень между стеллажами. В тот миг, когда Кассиан Вейн появился в проходе, я успела убрать с полки платок, но не восковой след на полу.