Песни Сломанных Крыльев

Алина Верейская

Песни Сломанных Крыльев

Алина Верейская

ПЕСНИ

СЛОМАННЫХ

КРЫЛЬЕВ

РОМАН

Независимое издание

2026

© Алина Верейская, 2026

Все права защищены.

Все персонажи и события романа вымышлены. Совпадения с реальными людьми и событиями случайны.

Возрастная маркировка: 18+.

Оформление обложки: по материалам, предоставленным правообладателем.

Содержание

Глава 1. Тот, кто уносит голос 1

Глава 2. Вес человека 24

Глава 3. Право на удар 42

Глава 4. Номер без карты 60

Глава 5. Трещина в серебре 78

Глава 6. Точная боль 96

Глава 7. Мерное стекло 114

Глава 8. Пепельный Брод 134

Глава 9. То, что мы выбираем 152

Глава 10. Чужие глаза 171

Глава 11. Танец с закрытыми глазами 190

Глава 12. Кожа, которую не скрывают 209

Глава 13. Колыбельная для заговора 227

Глава 14. Небо на плацу 245

Глава 15. Допрос на одной ноте 263

Глава 16. Рассвет на плацу 281

Глава 17. Нижний контур 298

Глава 18. Песнь Разрушения 316

Глава 19. Второе дыхание 333

Глава 20. Голос без приказа 351

ГЛАВА 1

Тот, кто уносит голос

В ночь, когда за Миреном пришли инквизиторы, я сшивала чужие молитвы.

Тонкая игла входила в потрескавшуюся кожу переплета, разрывала гнилые нити и оставляла за собой ровный стежок. На развороте часослова кто-то вымарал чернилами имена богов. Вместо них прежний владелец вписывал имена умерших — десятки мелких, торопливых строк между печатными обращениями к небу.

Я не стала удалять чужие пометки. Мертвые имели право оставаться на бумаге дольше, чем им отвела Империя.

За стеной переплетной шумел Сажный Низ. Вода глухо била в водостоки. Пьяный грузчик спорил с хозяином ночлежки, у лоточника лопнуло колесо тележки, а в переулке за пекарней двое договаривались о цене шепотом, словно даже камни здесь умели доносить.

Мирен сидел на подоконнике и разбирал латунного соловья.

— Ты опять снял заводную пружину, — сказала я, не поднимая головы.

— Она была испорчена.

— Она была целой вчера.

— Вчера я еще не знал, как ее улучшить.

В его пальцах исчезла крошечная шестеренка. Секунду спустя брат принялся ощупывать колени, стол, пол и собственные волосы с видом человека, которого предала не механика, а весь устроенный мир.

Мне захотелось улыбнуться. Вместо этого я откусила нить.

— Проверь левый рукав.

Шестеренка действительно нашлась в рукаве. Мирен торжествующе поднял ее над головой, и латунный соловей, все еще лишенный половины внутренностей, издал короткий металлический свист.

Я застыла с иглой у самого пальца.

На улице смолк грузчик.

Потом перестала скрипеть сломанная тележка.

Даже дождь будто стал тише.

Мирен зажал птичку ладонями.

— Я почти починил его.

— Разбери.

— Ада…

— Сейчас же.

Он послушался не потому, что понял. Просто я редко говорила с ним таким голосом — тем самым, от которого у людей перехватывало дыхание еще до того, как они успевали разобрать слова.

Мирен сорвал с соловья заднюю крышку и выдернул свисток. Остальной механизм он не успел разобрать.

Я прислушалась.

Тишина за окном длилась три удара сердца. На четвертый в конце улицы ударил колокол.

Один раз.

Пауза.

Второй.

Мирен побледнел.

В Сажном Низу не звонили ради пожаров: огонь здесь считался делом семейным, пока не перекидывался на дома сборщиков налогов. Не звонили и к заутрене. Два удара после вечернего комендантского часа означали только одно.

Облава.

Я перевернула часослов, смахнула иглы в ящик и потушила масляную лампу. Комната погрузилась в синеватую темноту. Сквозь щели ставен пробивался свет факелов — не желтый, а мертвенно-белый.

Инквизиторский газ.

— Вниз, — сказала я.

Мирен соскользнул с подоконника. Босые ступни мягко ударились о пол.

— Может, не к нам?

— Вниз.

Он откинул ковер у печки. Под ним скрывался узкий люк, которого не было ни на одном плане дома. Моя мать вырезала его собственными руками задолго до того, как ее имя впервые занесли в реестр подозреваемых. Она же придумала двойное дно, засыпанное золой: древесной сверху, человеческой ниже.

Инквизиторские ищейки хуже различали запах крови там, где пахло крематорием.

Мирен опустил ноги на лестницу, но вдруг остановился.

— А ты?

— Закрою и лягу. Если войдут, я спала.

— Они вскроют пол.

— Только если ты будешь стоять и спорить.

Он исчез под полом. Я опустила крышку, вернула ковер, придвинула ножку печки и поставила на прежнее место корзину с углем. Руки двигались точно и быстро, будто всю жизнь я только и делала, что прятала брата.

Так, в сущности, и было.

У входной двери загрохотали еще до того, как я успела сесть.

Не постучали — ударили прикладом. Щепки брызнули на порог. Верхняя петля вырвалась из косяка, дверь перекосило, и в комнату ворвался запах мокрой кожи, железа и резкого инквизиторского бальзама, которым обрабатывали раны, чтобы человек не умер раньше признания.

— Имя.

Их было четверо. Трое в серых плащах поверх черных камзолов остались у двери. Четвертый вошел внутрь.

На его воротнике серебром был вышит раскрытый глаз. На правой перчатке темнела свежая кровь.

Я опустила голову.

— Лира Кроу.

Имя легло на язык легко. Я носила его три года — с тех пор как дочь кладбищенского сторожа умерла от рудничной лихорадки, а ее отец за шесть серебряных монет согласился забыть, когда именно хоронил девочку.

По бумагам Лира Кроу была переплетчицей. Не имела родственников. Никогда не проявляла магического дара.

Идеальная женщина: бедная, одинокая и уже похороненная.

— Смотри на меня, когда говоришь.

Я подняла лицо.

Инквизитор оказался моложе, чем его голос. Лет тридцати пяти, с узким шрамом, пересекающим бровь, и аккуратной серебряной печатью Трибунала на ремне. Взгляд его задержался на моих волосах. В темноте медь в них почти не различалась, но белый огонь факела выхватил у лица рыжие пряди.

Я не отвела глаз. Трусихи опускали взгляд, невиновные позволяли себе возмущаться, а я слишком долго училась быть именно невиновной.

— Кто еще живет здесь?

— Никто.

Он перевел взгляд на два стула.

— Посуда?

На столе остались две кружки. Я выругала себя про себя, но плечами пожала лениво, словно вопрос касался чистки картофеля.

— Мне иногда приносят работу после закрытия. Заказчики пьют чай. Вы тоже хотите?

Ближайший солдат усмехнулся. Инквизитор — нет.

— Лира Кроу, — повторил он. — Где регистрационная карта?

Я подошла к комоду. Они следили за каждым движением, поэтому я открыла ящик медленно, двумя пальцами достала промасленный конверт и протянула его. Внутри лежали метрика умершей девушки, разрешение на переплетное ремесло и справка о постановке на учет в Сажном Низу.

Бумаги были настоящими. Это делало их почти надежными.

Инквизитор просмотрел документы при свете факела. Пока он читал, я слышала стук в соседнем доме, женский плач, собачий вой. На углу лопнуло стекло. Кто-то закричал: «Я записан! Проверьте реестр!» — и крик оборвался тяжелым ударом.

Внутри блокатора, скрытого под высоким воротом рубашки, шевельнулся холод.

Тонкие пластины черного металла прилегали к коже у затылка. От них вдоль позвоночника тянулись едва заметные серебряные нити, вплетенные в швы корсета. Они удерживали крылья под кожей так же надежно, как швы удерживают разорванную плоть.

Иногда мне казалось, что мать вшила в меня не защиту, а второй скелет.

— Что это? — спросил инквизитор.

Он касался пальцем нижней строки регистрационной карты.

— Разрешение работать с архивной бумагой.

— Ты умеешь читать?

— Названия, счета и проклятия, если заказчик платит за восстановление обложки.

Солдат у двери снова хохотнул.

Инквизитор сложил карту и неожиданно убрал ее в собственный карман.

— Мастерская закрыта до окончания проверки.

— На каком основании?

— На основании того, что я не люблю повторять приказы.

Он подал знак. Двое вошли внутрь. Один сразу направился к полкам, другой принялся переворачивать стулья и простукивать стены. Из-под их сапог летели угольная пыль и крошки бумаги.

Я стояла посреди комнаты, прижав руки к бокам. Не из покорности. Мизинец левой руки упирался в узкую прорезь на внутренней стороне пояса, где за двойной строчкой лежал стальной клинок длиной с палец.

Если они найдут люк, я успею вонзить его в горло ближайшего.

Если не найдут, мне придется поблагодарить их за визит.

Третий солдат остался на улице. Сквозь распахнутую дверь я видела его спину и черную крышу переносной клетки на колесах. Внутри кто-то двигался. Металл тонко дрожал от каждого прикосновения.

Инквизитор достал из-за пазухи круглую пластину размером с ладонь. По краю шли деления, в центре под стеклом плавала капля ртути.

Резонансный игольник.

Мать показывала мне рисунок такого прибора в книге, которую мы потом сожгли. Игла реагировала на активную магию. На спящую кровь — только вблизи.

Я посмотрела на ковер у печки.

Мирен не обладал голосом сирены. Его кровь не подчиняла волю, не вызывала видений. Но с детства он слышал то, чего не могли слышать другие: натяжение металла, усталость камня, тихий звон воды под мостовой. Механизмы под его пальцами начинали работать, даже если в них не хватало деталей.

Для Трибунала этого хватало, чтобы назвать его наследником запретной крови.

Игла дрогнула.

Инквизитор остановился.

— Выйди на середину комнаты.

Я сделала шаг. Блокатор впился в затылок так остро, будто под кожу вогнали иглу. Ртуть в приборе покачнулась и замерла.

— Руки.

Я показала ладони. Он провел пластиной перед моей грудью, затем поднес к горлу. Игла дернулась в сторону и снова легла на ноль.

— Нервы, — сказал солдат, простукивавший стену. — Они всегда дают помехи.

Инквизитор не ответил. Он медленно опустил прибор.

Игла повернулась к печке.

В подполе скрипнула деревянная ступень.

Совсем тихо. Может, Мирен решил лечь. Может, у него свело ногу. Может, от страха он обнял колени и случайно задел лестницу.

Но инквизитор уже улыбался.

— Отодвиньте печь.

Я сдвинулась раньше них.

Стальной клинок выскользнул из пояса в ладонь. Я знала, где у ближнего солдата открыта шея между шлемом и воротником. Знала, что второй держит факел в правой руке и не успеет выхватить меч. Знала, что если ударить инквизитора под нижнюю челюсть, его крик будет коротким.

Я не знала только, как вывести Мирена мимо инквизитора и трех солдат, когда на улице был целый патруль.

Пальцы уже сжимали рукоять, когда из-под ковра донесся голос брата:

— Не надо.

Солдат рванул ковер. Люк открылся с треском.

Мирен поднялся сам.

В одной руке он все еще держал разобранного соловья. Другой прижимал к груди материну серебряную фибулу — я не заметила, когда он успел ее взять.

— Она ничего не сделала, — сказал он инквизитору. — Это мой тайник.

Ему было шестнадцать, но в белом свете факела он вдруг стал похож на отца, которого я почти не помнила. Та же привычка выпрямлять спину перед бедой, будто ужас можно победить осанкой.

Инквизитор поднес игольник к его запястью.

Ртуть пошла вверх.

Стрелка вскочила к красной отметке.

Солдаты перестали сорить. Один даже отступил, словно под полом нашли не мальчишку с латунной игрушкой, а змею.

— Мирен Вейл, — сказал инквизитор.

Мой желудок свело холодом.

Он знал имя до обыска.

Не сосед донес из страха. Не случайный стражник услышал свист соловья. Они пришли за братом и принесли с собой его настоящее имя.

— Вы ошиблись, — ответила я. — Его зовут Нильс. Он мой подмастерье.

Инквизитор повернул пластину. На обратной стороне оказался не герб, а сложенный вчетверо лист бумаги. Он развернул его одной рукой.

На портрете, выполненном серебряным карандашом, Мирен был на три года моложе. Под рисунком стояла печать дома призрения в Верхнем Арденгарде. Того самого, где мать работала до нашего исчезновения.

— Ошибки выглядят иначе, — сказал инквизитор. — Наденьте на него мерный браслет.

— Куда вы его забираете?

Он не удостоил меня взглядом.

— Молчать.

Солдат защелкнул на запястье Мирена черный обруч. Брат дернулся, и на его коже проступили тонкие синие линии. Они поползли к локтю, как трещины по льду.

Я шагнула вперед.

— Снимите это.

Инквизитор наконец посмотрел на меня.

— Еще одно слово, и ты поедешь следом — в мешке.

Мирен встретился со мной взглядом. Совсем легкое движение подбородка: не пой.

Он знал, что я могла остановить их.

Один выдох на нижней ноте — и ближний солдат выпустил бы оружие. Два слова с придыханием — и инквизитор забыл бы, зачем пришел. Если развернуть голос полностью, я могла приказать всем четверым выйти в дождь и не оглядываться.

А потом белые огни вспыхнули бы на каждой улице. Резонансные колокола Арденгарда начали бы отсчет. Через минуту здесь оказался бы не патруль, а легион. Сирен не отправляли в Цитадель Наследников. Их вскрывали на столах Трибунала, чтобы узнать, почему мертвый голос все еще звучит в записывающем стекле.

Я могла спасти брата на один вдох.

И убить его следующим.

Мои пальцы разжались. Клинок вернулся в прорезь пояса.

Мирена вывели первым. У порога он обернулся.

— Ада, в мастерской течет крыша. Не ставь книги у северной стены.

Он говорил о крыше, чтобы не сказать другое.

Не молчи. Не исчезай. Не оставляй меня там.

— Я помню, — ответила я.

Инквизитор забрал у него фибулу. Серебро мелькнуло в его перчатке и исчезло в кармане. Соловей упал на пол. Латунные крылья отлетели под комод.

На улице дождь смешался с пеплом.

Сажный Низ лежал между старыми печами и черной водой каналов, и над ним всегда кружило что-нибудь: снег зимой, угольная пыль летом, белые хлопья крематориев в любую погоду. Но сейчас пепел был теплым. Он падал на кожу, словно город горел где-то целиком, а мы видели только отдельные окна.

У клетки на колесах стояло двенадцать человек. Старик в мокром халате. Девушка с обритой головой. Мальчик лет десяти, тонкий, как ручка метлы. Женщина из прачечной, которая прошлой зимой оставила нам полбуханки хлеба и не попросила долга.

Никто не кричал. Кричали те, кто оставался.

Мирена повели не к общей клетке, а к закрытой повозке с серебряным глазом на дверце. Возница в черной коже распахнул заднюю створку. Внутри горел холодный голубой свет.

Я успела заметить еще две фигуры и ряды стеклянных трубок на стене.

— Это не тюремная повозка, — сказала я.

Инквизитор шел мимо.

— Для наследников нет тюрьмы в Низу.

— Значит, Цитадель?

Он остановился.

Любой другой на его месте мог промолчать. Но люди с вышитым глазом любили, когда страх собеседника получал точный адрес.

— Отбор начнется на рассвете.

Дверца закрылась за Миреном.

Через решетчатое окошко я увидела его лицо. Он приложил ладонь к стеклу. На запястье пульсировал черный браслет.

Повозка тронулась.

Я сделала шаг следом. Потом еще один.

Солдат преградил дорогу древком алебарды.

— Назад.

Голос пришлось собирать по частям.

— Возьмите меня.

Инквизитор обернулся медленно. Дождь стекал с краев его капюшона на плечи.

— Что?

— У меня дар. Незарегистрированный.

Теперь молчали даже те, кто остался в общей клетке.

Добровольное признание считалось смягчающим обстоятельством. Так было написано на афишах у мостов: «Яви наследие — сохрани жизнь». Под строками о милосердии Империи обычно не уточняли, чья именно жизнь будет сохранена.

Инквизитор подошел ближе.

— Три года в реестре без дара. И вдруг признание.

— Три года в реестре, потому что я не хотела висеть на городских воротах.

— А теперь хочешь?

— Теперь я хочу попасть в Цитадель.

В его глазах мелькнуло не удивление — интерес. Маленький и грязный, как блеск монеты в выгребной яме.

— Покажи.

Я опустила взгляд на землю.

Пепел покрывал мостовую серыми разводами. Часть его слетела с крыш, часть принесла облава: инквизиторы жгли вещи тех, кого забирали, чтобы соседи запомнили запах.

Я вытянула руку ладонью вниз.

Дар пепла не требовал голоса. Он жил глубже — в костях, в том месте, где человек заканчивается и начинается память о сгоревшем. Мать называла его вторым лицом нашей крови. Опасным, но не редким. Таким, за который могли не убить сразу.

Я потянулась к теплым хлопьям.

Пепел поднялся с мостовой.

Сначала одна нить, тонкая, как дым от потушенной свечи. Затем вторая. Они закрутились над моей ладонью, слепились в маленького серого мотылька. Он взмахнул крыльями, разлетелся и снова собрался — уже птицей с длинным хвостом.

Солдат с алебардой отступил на полшага.

Я сжала кулак. Пепельная птица рассыпалась, но не упала: серая пыль легла на пальцы инквизитора тонким кольцом.

Он посмотрел на нее.

— Контроль без жестовой формулы. Кто учил?

— Пепел не спрашивает разрешения.

Я почти видела, как он считает. Не мою жизнь — мою цену. Сколько даст наместник за незарегистрированную одаренную. Сколько отнимет Трибунал за сокрытие. Сколько можно сохранить себе, если вписать в рапорт нужную строку.

— Имя, — снова сказал он.

— Лира Кроу.

— Родственники?

— Нет.

Он посмотрел на разворошенную мастерскую, на две кружки, на следы мальчишеских ног на сыром полу.

Я не дрогнула.

Лгать вслух было проще, чем петь. Для лжи не требовалось разрешать чужому сердцу стучать в собственной груди.

— Если соврала хоть в одном слове, — сказал инквизитор, — отбор станет для тебя последним воспоминанием.

— Записывайте.

Он кивнул солдату с реестром.

Тот раскрыл длинную книгу. Страницы раздувал ветер. На верхней значились имена задержанных за эту ночь: двадцать семь строк. У некоторых в графе «назначение» стояло «архив». У других — «материал».

Мирен был вписан отдельно, красными чернилами. Назначение — «Цитадель. Нижний контур».

Солдат повел пером по чистой строке.

— Лира Кроу. Двадцать лет. Магия пепла. Добровольная явка.

Он поднял глаза к инквизитору.

— Назначение?

— Верхний контур. Отборочный транспорт.

Он произнес это так, будто оказал милость.

На мои запястья легли оковы. Не мерный браслет, как у Мирена, а тяжелые кандалы с тусклыми рунами внутри. Металл сразу стал холодным. Пепел, еще круживший у моих ног, упал мертвой серой крупой.

Блокатор на затылке ответил короткой болью. По спине пробежал жар, упираясь в старое клеймо между лопатками.

Я наклонила голову, чтобы скрыть гримасу.

Там, под корсетом и кожей, проснулись крылья.

Не настоящие — те, которых никто не должен был увидеть. Тени их лопнули вдоль позвоночника, тяжелые и мокрые. На мгновение мне показалось, что перья вот-вот разорвут швы, и черные кончики брызнут наружу вместе с кровью.

Блокатор сжался.

Запечатанные крылья ушли обратно в плоть.

На мостовую передо мной упало одно перо.

Черное. Тонкое. По краям его тлели золотые искры.

Я накрыла его носком ботинка раньше, чем солдат опустил взгляд.

— Что с тобой? — спросил он.

— Не люблю кандалы.

Он принял это. Люди охотно верят в слабость, если она не требует от них действий.

Меня поставили у последней повозки. Не в общую клетку — рядом с ней, на открытой скамье для сопровождающих. Цепь от оков продели через кольцо в полу. Свободы она прибавила ровно настолько, чтобы я могла поворачивать голову.

Инквизитор собирался уходить, когда я окликнула его:

— Фибула мальчика.

Он остановился.

— Серебряная. Вы забрали.

— Теперь это собственность Трибунала.

— Там была прядь волос его матери.

— Значит, ему будет что вспомнить перед отбором.

Он отвернулся.

Я смотрела ему вслед, пока его плащ не растворился в белом свете. Запоминала походку. Рост. Шрам на брови. Положение левой руки, которой он держался за рукоять короткого меча.

Мать учила не ненавидеть всех инквизиторов сразу.

Ненависть, говорила она, должна быть аккуратной. Иначе она сожрет тебя раньше, чем ты доберешься до виновных.

Поэтому я отложила этого человека в отдельную полочку памяти.

Караван тронулся через полчаса.

Дома Сажного Низа поплыли мимо: покосившиеся балконы, мостики над каналами, вывески, на которых краска облезала сильнее, чем кожа с пальцев у местных красильщиков. В окнах гасли свечи. Люди прятались до конца облавы, но за ставнями продолжали дышать целые семьи.

У переплетной остановился мой взгляд.

Дверь осталась раскрытой. Изнутри тянуло дымом: солдаты все-таки бросили в печь стопу бумаги. Горели счета, заказы, восстановленные страницы часослова. Может, и имена мертвых.

На пороге лежал латунный соловей.

Его кто-то вынес и поставил так, чтобы я увидела.

Мирен.

Успел наклониться, когда его выводили. Успел на последнюю глупую нежность, вместо того чтобы думать о себе.

В груди стало тесно. Я вдохнула запах горящей бумаги и удержала его, пока глаза не перестали щипать.

Караван свернул на Мост Плачущих.

Под арками шумела черная вода. Говорили, в ночь большого сожжения сирен сбрасывали с этого моста вместе с камнями на груди, но их голоса не тонули. До сих пор прохожие слышали пение под мостовой и бросали в воду монеты, чтобы мертвые замолчали.

Монеты лежали на дне целым кладом. Пение не прекращалось.

Впереди показалась повозка с серебряным глазом. За толстым стеклом едва различался силуэт Мирена. Он сидел прямо. Наверное, по-прежнему прижимал к груди руку с браслетом.

Я подалась вперед, насколько позволила цепь.

Мы ехали к западному подъему. Там начинался Верхний Арденгард: белые стены, закрытые сады, дворцы на гранитных террасах. А над ним, за тремя кольцами стен и черным разломом, ждала Цитадель Наследников.

О ней рассказывали разное.

Что отборщики выстраивают прибывших на мосту и снимают с них кандалы только после испытания. Что в башнях учат управлять даром, а в подвалах учат не кричать. Что победители получают имперский герб, проигравшие — номер без могилы.

Правдой могло оказаться все сразу.

Но где-то в ее архивах должны были храниться списки нижнего контура. Где-то — карта лабораторий, расписание транспортов и имена тех, кто решал, каким наследникам жить, а каким стать материалом.

Я найду их.

Найду брата.

А если Трибунал спрятал его за семью дверями, я выучу имена всех семи замков.

На подъеме колесо ударилось о бортик мостовой. Меня бросило вперед, и цепь врезалась в кожу. Из носа закапала кровь — темная при белом свете факелов.

Сопровождающий напротив отвернулся.

Я вытерла губы тыльной стороной ладони.

Во рту стоял вкус железа. Я попробовала его языком, словно впервые получила доказательство, что все еще жива.

До Цитадели оставалось несколько миль. Несколько миль, за которые нужно было стать Лирой Кроу окончательно: забыть страх Аделины Вейл, не отзываться на настоящее имя даже мысленно, не позволить голосу дрогнуть на допросе.

Лира Кроу не имела брата.

У Лиры Кроу не было крыльев.

Лира Кроу добровольно сдалась Империи и мечтала пройти отбор.

Я повторяла эти слова в такт колесам, пока повозка с Миреном не приблизилась к развилке.

Тогда я перестала.

Ложь должна была оставаться снаружи, как кандалы. Внутри я сохранила единственное настоящее имя, которое могла себе позволить.

Мирен.

Я закрыла глаза и представила, как он сидит за толстым стеклом. Как считает выбоины на дороге, чтобы не бояться. Как ищет пальцами несуществующую шестеренку и ждет, что старшая сестра снова скажет, где искать потерянную деталь.

— Я найду, — прошептала я.

Оковы заглушили пепел, блокатор держал крылья, а на шее дрожал едва слышный запрещенный звук. Он не стал песней. Даже ветер не подхватил его.

Но впереди, за стеклом закрытой повозки, Мирен обернулся.

На миг мне показалось, что наши взгляды встретились сквозь дождь, темноту и целый отряд вооруженных людей.

Потом дорога разделила нас: его транспорт ушел к нижним воротам, мой — к верхнему подъемнику.

Я не закричала. Не дернула цепь. Только запомнила развилку, знак на столбе и количество факелов у каждой дороги.