Песни Сломанных Крыльев

Меня не забирали в Цитадель.

Я сама выбрала дорогу в клетку.

И собиралась научить ее открываться изнутри.

ГЛАВА 2

Вес человека

К рассвету дождь перестал падать и начал подниматься.

Мелкая водяная пыль стекала по стенам Цитадели снизу вверх, срывалась с черных карнизов и исчезала в разломе. Верхний подъемник полз вдоль скалы сквозь эту мокрую завесу, скрежеща цепями. Я сидела на скамье с оковами, прикованными к полу, и смотрела, как исчезает дорога в Сажный Низ.

Сначала скрылись крыши. Потом трубы крематориев. Последним ушел в серую муть огонь над моей мастерской — крошечная рыжая точка, которую я приняла за отблеск рассвета, пока ветер не донес запах сгоревшей бумаги.

На противоположной площадке подъемника стояли трое солдат. Никто из них не смотрел на меня. Для них я уже перестала быть женщиной, которую нужно обыскивать, и стала грузом, который нужно доставить без лишних отметок в рапорте.

Цепь вздрогнула. Подъемник дернулся на перекладине, и за стеной открылся Черный разлом.

Здесь была только тьма между террасами города, словно Арденгард построили вокруг отсутствия земли. Над ней висели мосты и водопроводные арки; некоторые обрывались на полпути. Из глубины доносился ровный звук, похожий на дыхание механизма, которому забыли поставить предел.

У меня заныли зубы. Блокатор у затылка ответил толчком, и я опустила голову. Лира Кроу не чувствовала чужих частот.

Верхняя площадка встретила нас белым светом. Цитадель оказалась несколькими готическими корпусами, вцепившимися в край разлома. Острые башни поддерживали друг друга каменными арками, между ними тянулись крытые галереи.

Мой транспорт свернул к верхнему контуру. Дорога, по которой увезли Мирена, осталась далеко внизу. Я нашла ее по четырем красным факелам у служебного туннеля и запомнила угол поворота от подъемника.

Ворота закрылись.

Во внутреннем дворе пахло мокрым камнем, лошадьми и тминным маслом, которым смазывали замки. Нас выстроили под навесом: двенадцать человек из общей клетки, двух женщин из другой повозки и меня отдельно, потому что на моей карточке стояла пометка «добровольная явка».

Писарь сверил имена. У старика в халате нашли дар удерживать жар в костях. Женщина из прачечной могла различать яды по запаху. Обритая девушка отказалась говорить, и ее карточку отложили в сторону.

Когда очередь дошла до меня, писарь провел ногтем по строке.

— Кроу. Пепел. Верхний отбор.

— Очень содержательно, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Здесь не нужно содержание. Нужна численность.

Меня отвели в приемную клеть под галереей. Оковы остались на руках, зато с ног сняли мокрую веревку, которой солдат на всякий случай связал меня при погрузке. Я потерла кожу через чулок и получила за это удар древком по колену.

— Не задерживайся.

Я не упала. Это, судя по его лицу, его разочаровало.

За решеткой уже сидела девушка в слишком большой серой куртке. Светлые волосы были коротко обрезаны и торчали над ухом неровными прядями. Она занимала всю скамью у стены, разложив на досках снятые сапоги, ремень и три костяные пуговицы.

— Если ищешь место, — сказала она, — сапоги здесь не голосуют. Садись.

— На пуговицы?

— На них особенно. Они предатели.

Я переступила через ее вещи и села у противоположной стены. Девушка принялась надевать сапоги, не пытаясь понизить голос.

— Ника Север. Камень показывает мне дыры. Иногда полезные, чаще нет.

— Лира Кроу.

— Знаю. Ты та, которая пришла сама.

Я посмотрела на нее.

Она пожала плечами.

— Солдаты говорят, ты либо дура, либо шпионка Трибунала. Я пока не решила, с кем хуже делить клеть.

Ника наклонилась ближе. Ее взгляд скользнул по моим оковам и засохшей у носа крови.

— Если пришла за кем-то, не называй имя при стенах. Они любят превращать имена в рычаги.

— А если я пришла за имперским жалованьем?

— Тогда ты все-таки дура.

Она закрыла глаза, но одну костяную пуговицу передвинула к моему сапогу, отмечая шаги до двери.

За стеной ударил колокол.

Один удар. Потом еще два без паузы.

Ника открыла глаза.

— Завтрак отменяется.

Нас вывели на мост отбора при сером свете. К пятнадцати людям из моего транспорта добавили десять задержанных с северной террасы. Небо над разломом было цвета старого жестяного ковша. Ветер дул снизу, выворачивал полы плащей и нес запах озона, ржавчины и мокрой извести.

Мост соединял приемный двор с верхним контуром. Три узких пролета лежали между каменными башнями; под ними провисали несущие цепи толщиной с мою руку. По краям не было сплошных перил — только столбы и две кованые рейки на высоте колена. Каменный настил пересекали широкие медные полосы с рунами.

Вдоль моста стояли отборщики с длинными жезлами. На дальней площадке виднелись ворота и группа наблюдателей под черными зонтами.

Старик в халате перекрестился. Солдат немедленно записал это движение на маленькой дощечке.

Отборщик с белой нашивкой прошел вдоль нашей линии.

— Правило одно. Дойти до дальних ворот. Разрешается использовать дар, силу и чужие ошибки. Запрещается возвращаться. Кто сойдет с медной линии, будет считаться выбывшим. Кто упадет, освободит нас от бумажной работы.

По ряду прошло движение. Мальчик, которого я видела в клетке, начал плакать беззвучно, одними плечами.

— А цепи? — спросила Ника.

Отборщик остановился перед ней.

— Снимут перед входом.

— Романтично. Обычно мне хотя бы лгут про безопасность.

Он ударил ее жезлом в плечо. Ника пошатнулась, но устояла.

Я проследила за жезлом. В его навершии был заключен осколок синего стекла. Такие же стекла вставлены в столбы по обе стороны моста. Резонаторы. Они не просто освещали путь — на медных полосах уже дрожала ртуть.

Первой пятерке солдаты открыли оковы, но руны на меди вспыхнули: дар не исчезал, однако каждый толчок отдавался в запястьях болью.

Подняли черный флаг. Звук резонатора прошел не через уши, а через ступни. На втором пролете медная полоса наклонилась. Мужчина с каменными наростами на коже схватил упавшую женщину за куртку и получил удар жезла по пальцам.

— Чужие ошибки, — напомнил отборщик.

Мужчина разжал руку. Крик женщины ушел в разлом и не вернулся.

Я считала: восемь ударов сердца от сигнала до наклона, три до удара. Отборщики не реагировали на опасность — выбирали, кого толкнуть следующим.

Ника водила носком сапога по шву между камнями.

— Под вторым пролетом пусто, — сказала она. — Кладка поет там, где должен быть массив.

Нашу группу вызвали через несколько минут. Солдат повернул ключ в моих оковах. Руны погасли, и дар пепла вернулся так резко, что у меня потемнело в глазах. Ветер, мокрая кожа, чужое дыхание — все на миг отступило перед тонким теплом сгоревших вещей. Зола лежала в трещинах моста, в складках одежды, в копоти на стенах. Даже здесь, над бездной, город не умел обходиться без сожженного.

Я убрала руки за спину.

— Вперед, — сказал солдат.

Ника наступила на медь рядом со мной. Дальше встал мальчик, старик и обритая девушка. Нас оказалось пятеро, как будто отборщики заранее решили, что число падений должно быть одинаковым.

Черный флаг опустился.

Первый удар пришел снизу. Плита качнулась, и мальчик вскрикнул. Я поймала его за локоть прежде, чем вспомнила, что помощь здесь поощряется только как чужая ошибка.

— Смотри не под ноги, — сказала я. — На столбы.

— Что?

— Стекло темнеет перед ударом.

Я не успела проверить, понял ли он. Второй резонатор включился. Воздух стал плотным, каждый вдох приходилось вытягивать из него силой. Старик выставил перед собой тепловой щит. Пламя мгновенно потускнело, прижатое к камню.

Мы двинулись вперед.

Я ступала по краям медных полос, где руны были вытравлены слабее. Пепел отзывался на каждое движение. Я собрала его из швов и рассыпала тонким слоем под подошвами. Серые зерна врастали в мокрый камень, образуя шероховатую корку. Не защита от магии — просто возможность не поскользнуться.

На середине первого пролета ударили сразу два жезла.

Меня бросило на одно колено. Блокатор впился в затылок. Я почувствовала, как напряглись запечатанные крылья, и направила боль в ладони. Пепел поднялся столбом перед лицом, принял на себя следующий толчок и осыпался черными комьями.

— Контроль формы, — произнес кто-то на дальней площадке.

Не сейчас.

Я заставила остатки пепла лечь на рейку. Ника схватилась за них, хотя к серой пыли не стоило доверять вес тела. Материал затвердел под ее пальцами и стал похож на обожженную веревку.

— Удобно, — выдохнула она.

— Держись за камень. Это ненадолго.

Обритая девушка открыла рот, и звук вокруг нее исчез: смолкли скрип цепей и стук дождя по камню. В глухоте я увидела, как отборщик меняет хват, но мой крик тоже провалился в ничто.

Жезл ударил девушку по ногам. Она упала на медь, разбив подбородок. Тишина лопнула, звуки вернулись разом. Ника рванулась к ней, но я перехватила ее за ремень, прежде чем обеих нас снесло к краю.

Обритая поднялась сама и посмотрела на жезл. Стекло в его навершии треснуло.

Мы перешли второй пролет.

Здесь медные полосы были уже, а ветер сильнее. Старик отстал. Он стоял, широко расставив ноги, и грел руками холодеющий камень. Под его ладонями появлялись оранжевые пятна.

— Он держит плиту, — сказала Ника.

— Он держит себя.

Следующий резонатор заставил старика вскрикнуть. Пятна жара погасли. Он покачнулся к краю.

Я бросила пепел ему под ноги. Серая корка удержала подошву, но тело продолжало падать. Мальчик схватил его за халат. Ника вцепилась в мальчика. Меня потянуло вслед за ними, и я уперлась сапогом в столб.

На миг вся наша нелепая цепь повисла над разломом.

Отборщик поднял жезл.

Его остановил чей-то голос с дальней площадки.

— Снизить нагрузку на второй контур.

Голос был низкий, спокойный и настолько привыкший к повиновению, что отборщик опустил руку до того, как посмотрел на говорившего.

Под черными зонтами стояли офицеры. Вперед вышел мужчина в темном кожаном камзоле с серебряным шитьем на вороте. Без зонта. Дождь намочил угольные волосы и оставил темные полосы на широких плечах. Он был молод для командирских нашивок, но никто рядом не пытался объяснить ему, как устроен отбор.

— Старший инквизитор, — сказал отборщик с белой нашивкой, — правила требуют…

— Я видел, что требуют правила. Второй контур до красной отметки.

Мужчина перевел взгляд на нас. На миг его внимание коснулось моих рук, где еще не рассеялся пепел. Потом он посмотрел на несущую цепь.

— И уберите людей с центрального пролета.

Его голос изменился. Не громче — суше.

Поздно.

Ника вдруг повернула голову к каменной башне.

— Там пусто, — сказала она.

В кладке пошла трещина.

Сначала откололся тонкий слой известки. Потом верхний камень опоры сдвинулся на ширину ладони. Цепь, к которой крепился второй пролет, натянулась с протяжным скрипом.

Мальчик все еще держал старика. Обритая стояла на наклонной плите. Я видела лицо отборщика, когда он понял, что мост не выдержит следующего удара, и все равно посмотрел на наблюдателей, ожидая разрешения прекратить испытание.

— Назад! — крикнул командир.

Солдаты на дальнем конце бросились к лебедке. Отборщики начали отступать. Люди на мосту замешкались, потому что за одно это слово их еще минуту назад могли вычеркнуть из списка.

Я сделала выбор раньше.

— На башню! — Я толкнула Нику к ближайшему столбу. — Не по центру, по краю!

Мы побежали.

Настил встал под ногами почти отвесно. Я поймала рейку правой рукой, левой выбросила вперед весь пепел, какой смогла собрать из копоти на столбах. Серые нити вплелись в верхнюю цепь, не удерживая ее, а показывая линию, за которую можно цепляться.

Старик упал на четвереньки. Мальчик перетащил его через разошедшийся шов. Обритая девушка осталась позади.

— Давай руку! — крикнула Ника.

Девушка шагнула, и плита под ней провалилась.

Я вытянула пепел вниз. Он обвил ее запястье, затвердел, но вес тела разорвал форму почти сразу. Она успела ухватиться другой рукой за край камня.

Пепла не хватало.

Я сорвала с пояса обрывок пропитанной маслом тесьмы, зажгла его теплом ладони. Ткань съежилась от жара и обратилась прямо в серую массу. Боль резанула по костям руки. Я не стала делать веревку — слишком долго. Пепел лепился вокруг пальцев девушки и камня, создавая шероховатую опору.

— Подтянись! — сказала я.

Она посмотрела на меня с ненавистью человека, которому не оставили выбора, и подтянулась.

Тем временем командир вышел на дальний пролет. Один. Без щита, без веревки.

На его ладони вспыхнул черно-синий огонь.

Он не осветил мост. Скорее вычеркнул из дождя несколько линий: край камзола, тяжелый боевой пояс, длинные пальцы. Огонь потек по несущей цепи. Металл заскрипел, руны на нем лопались одна за другой.

— Вейн, отойдите! — крикнул кто-то из офицеров.

Он не ответил.

Пламя прожгло поврежденный узел крепления. На мгновение цепь освободилась от рун, которые продолжали нагружать ее по приказу отборщиков. Затем командир сжал кулак, и черный огонь сплавил концы разорванной дуги с резервной цепью ниже.

Весь пролет просел.

Меня оторвало от рейки. Ника ударилась плечом о столб, мальчик упал на старика. Но мост остановился.

Командир стоял на другом конце, по-прежнему держа огонь. Кожа на его руке побледнела, дыхание вырывалось белым облаком. Он говорил коротко, разделяя приказы:

— Лебедку на себя. Спасательные крюки к восточной рейке. Не трогать резонаторы. Томас, снять наблюдателей с площадки.

Широколицый офицер рядом с ним кивнул и начал сталкивать зонты к лестнице. Никто не спорил.

К нам бросили крюки. Не командир — солдаты. Я зацепила один за ремень обритой, второй продела под руки старика. Ника отказалась от помощи, пока не втащила мальчика на устойчивый камень.

Себя я подняла сама.

К тому времени пальцы перестали сгибаться, а пепел осыпался с рук вместе с кровью из ладоней. Я вскарабкалась по цепи на последние два шага и перекатилась через край площадки.

Ветер продолжал дуть. Мост висел под новым, уродливым углом, но держался.

Командир опустил руку. Черно-синий огонь исчез, оставив на металле корку инея.

— Почему запустили третий резонатор? — спросил он.

Отборщик с белой нашивкой сглотнул.

— Порядок испытания…

— Кто проверял опору?

Молчание.

Командир посмотрел на трещину, затем на людей, лежавших на камне. Его взгляд не смягчился. Он просто стал точнее.

— Отбор остановлен. Всех, кто стоит на ногах, в нижнюю приемную. Раненых к лекарю. Тела снять с нижних цепей до полудня.

— Господин Вейн, наблюдатели еще не поставили отметки…

Он повернулся к отборщику.

— Тогда поставьте одну общую: мост не выдержал вашего порядка.

Кассиан Вейн, сын Верховного. В Низу его называли палачом без публичных казней или командиром, возвращавшим отряды почти без потерь, если не считать мятежников.

Вблизи я увидела легкую щетину на скулах и темные глаза. Он посмотрел на мою обожженную тесьму, затем на светлый шрам под левым глазом.

— Пепел, — сказал он.

— Лира Кроу.

— Пепел покажете на распределении.

Он ушел к лебедке, не спросив, жива ли я, и не спас меня отдельно от остальных. Это понравилось мне больше, чем должно было.

В нижней приемной нас пересчитали. Из двадцати пяти вышедших на мост восемнадцать добрались до площадок. Двое умерли позже, пока писари спорили, в какую графу заносить смерть при неоконченном испытании.

Мальчика со сломанным запястьем отправили к лекарю. Старика — в печной корпус. Обритая девушка исчезла за дверью с надписью «Звуковой контроль». Ника села рядом со мной на пол, потому что скамейки заняли офицеры.

— Ты сожгла собственный ремень, — сказала она.

Я посмотрела на сползающие брюки.

— Одолжишь пуговицу?

Ника коротко рассмеялась и вложила мне в ладонь костяную пуговицу.

— Не потеряй. Ее они не сумели записать как опасную.

Мы еще не были союзницами. Но иногда союз начинается с пуговицы на грязном полу.

К полудню нам вернули вещи.

Не все. Ножи, иглы, шило, запасной корсет с металлическими косточками исчезли в комнате конфиската. Остался холщовый мешок, который солдат в мастерской смел с табурета, пока меня выводили. На бирке значилось: «Кроу. Рабочие принадлежности. Малоценные».

Содержимое вывалили на стол: чистая рубашка, моток нити, две костяные пластины для фальцовки, сухой кусок хлеба, превратившийся в камень, и черный плащ.

Служащий пощупал швы, проверил подкладку и бросил мешок мне.

— Подпись.

Я расписалась именем Лиры. Буквы получились ровными, хотя пальцы все еще дрожали.

В казарме было двенадцать коек, узкое окно под потолком и запах мокрой шерсти. Мне досталось место у двери, Нике — через проход. Она сразу подняла кирпич у ножки кровати и заглянула под него.

— Здесь можно спрятать очень ценный зуб.

В моем мешке что-то звякнуло, хотя при досмотре металла не нашли. Я заперлась в умывальне, раздернула наружный шов и нащупала под подкладкой твердый предмет.

Солдат, видимо, поднял его с порога вместе с инструментами и сунул в первый карман. Служащий нащупал только бумажные обрезки и решил, что тонкий шов не стоит внимания.

Я вытащила латунного соловья.

Одно крыло у него было погнуто. Заводной ключ перекосился, хвост покрыт черными царапинами. Но глаз из синей бусины остался цел, а в груди под решеткой виднелась крошечная пружина.

Мирен не оставил его на пороге для красоты. Он знал, что солдаты могут забрать вещи. Знал или просто надеялся.

Я прижала птичку ладонью к губам.

В умывальне пахло ржавой водой и чужим мылом. За тонкой дверью спорили женщины, тащили по полу сундуки, звали кого-то на поверку. Цитадель продолжала распределять нас, взвешивать и ставить на полки.

А я стояла с единственной вещью, которая не знала, что Мирена нужно забыть.

Я осторожно повернула ключ. Он не поддался.

Тогда я разжала клюв соловья. Внутри, под язычком, была выцарапана едва заметная черта — знак, которым брат отмечал механизмы, требующие ремонта. Не письмо. Не тайное послание. Просто его привычка не доверять сломанным вещам молчание.

— Я тоже не сломана, — прошептала я.

Соловей молчал. Это было правильно. Здесь даже латунь должна была уметь не петь.

Я вложила соловья в распоротую наволочку и зашила ее. Когда Ника постучала в дверь, мои руки уже не дрожали.

Перед вечерней поверкой выжившие получили серые нашивки кандидатов. Мне велели явиться на арену для проверки боевого применения дара.

— Закрытый отряд Вейна берет новых, — сказала соседка по койке.

— Ему нужны те, кто не ждет разрешения, когда мост рушится, — ответила Ника.

Я легла поверх одеяла, не раздеваясь. Под нами работали лифты, тянули через глубину людей и ящики. Может быть, Мирен слышал сейчас тот же скрип.

Здесь человеку позволяли иметь вес, пока его можно было использовать как противовес.

Значит, пришло время стать тяжелее.

ГЛАВА 3

Право на удар

На арене пахло влажным песком и старой кровью.

Ее не пытались вывести с каменных трибун. Темные пятна виднелись под свежим слоем песка, на деревянных барьерах и даже на нижних ступенях, куда могла долететь только очень неудачная молния или очень удачный удар. Кто-то перед нашим приходом протащил по площадке грабли, разровняв следы предыдущего испытания. Под свежими бороздами сохранились глубокие отметины когтей.

Я стояла среди двенадцати кандидатов и ждала, когда мои пальцы согреются.

Утренний колокол прозвонил шесть. В казарме мы получили по миске каши, по серой куртке без пуговиц и по короткой речи о чести служить Империи. Ника проглотила свою кашу, мою и всю речь, не изменившись в лице.

Теперь она стояла рядом, покручивая на запястье ремешок с кандидатской меткой.

— Если скажут показать доблесть, падай первой, — шепнула я.

— Если скажут показать послушание, ударь второй раз.

На верхней галерее появился Кассиан Вейн.

Без вчерашнего дождя он выглядел еще более неподходящим для этого места: белая рубашка под черным камзолом, серебро на высоком вороте, ни одной смятой складки. Рядом шел широколицый офицер, которого на мосту он назвал Томасом. Второй мужчина, узкоплечий и светловолосый, держался на полшага позади. Его взгляд бегал по кандидатам с такой жадностью, будто он уже искал, кого поставить в рапорт первым.

Томас разложил на барьере списки.

— Боевая проверка, — объявил он. — Оружие учебное, дар разрешен. Побеждает тот, кто удерживает противника или заставляет его сдаться. Убийство кандидата приравнивается к провалу. Нанесение увечья — по усмотрению наблюдателя.

Ника подняла руку.

— А увечье наблюдателя?

Томас посмотрел на нее поверх бумаги.

— Считается особенно выдающимся провалом.

Светловолосый усмехнулся. Вейн — нет.

— Гаррен Слоут, — представил Томас узкоплечего, хотя никто не спрашивал. — Томас Рей. Старший инквизитор Вейн проводит отбор в закрытый отряд. Остальные распределения состоятся после обеда.

Он назвал первую пару. Ника и высокий мужчина с кожей, испещренной тонкими серыми шрамами.

Она вздохнула.

— Конечно. Сначала завтрак без мяса, потом противник без чувства юмора.

Ей предложили оружие. Ника выбрала короткую дубину, повертела, отложила и взяла вместо нее круглый щит без рун.

— Пустой, — предупредил оружейник.

— Поэтому и нравится.

Противник вышел на песок с двумя клинками. По сигналу он сразу сократил расстояние, надеясь не дать ей использовать дар. Ника отступила к барьеру, приняла удар на щит и пошатнулась. Второй клинок скользнул по ее плечу, разрезав куртку.

Я напряглась.

Ника не пыталась оттолкнуть его. Она прижала ладонь к земле.

Песок у него под пяткой вдруг просел. Не весь — один аккуратный квадрат размером с подошву. Мужчина потерял равновесие, ударился коленом, и Ника опустила край щита ему на запястье. Первый клинок выпал. Второй она прижала ногой.

— Пустота под плитой, — сказала она, тяжело дыша. — Ты стоял на ней, как на чести Трибунала: твердо и без оснований.

На галерее Томас записал результат.

Вейн смотрел не на победительницу, а на поврежденную плиту.

— Ты знала размер пустоты до удара? — спросил он.

Ника подняла голову.

— Я знала, где камень не отвечает. Размер пришлось угадать.

— Еще раз сможешь?

— Если вы не зальете все дыры в Цитадели.

— Отметь, — сказал он Томасу. — Разведка, не передняя линия.

Ника вышла с арены, держась за порезанное плечо. Проходя мимо меня, она показала язык, но рука у нее дрожала.

Следующими дрались огненный кандидат и женщина, способная гасить свет. Потом мужчина, вызывавший судорогу касанием, и водоносец из портового района. Их проверка закончилась быстро: один потерял сознание, другой попросил лекаря. Наблюдатели записывали не только победы, но и то, сколько раз бойцы оглядывались на галерею.

Я услышала свое имя последним.

— Лира Кроу. Ост Терн.

Из оружейной вышел мужчина на голову выше меня. На его предплечьях лежали кожаные наручи, в руках — шест с утолщением на конце. Он взвесил его, глядя на мою грудь не как мужчина на женщину, а как мясник на тушу: где резать удобнее.

Мне предложили тот же ряд учебного оружия. Меч был слишком тяжел для быстрой защиты, ножи слишком коротки против шеста. Я выбрала палку из черного дерева, похожую на те, которыми в Сажном Низу разбивали застывший уголь.

— Дар применять обязательно, — сказал Томас.

Я посмотрела на урну с обгоревшими тренировочными чучелами у дальней стены.

— Тогда не убирайте пепел с площадки.

Ост стукнул шестом о землю.

— Я не буду щадить добровольцев.

— Я не буду благодарить.

По сигналу он ударил без замаха. Шест пришел снизу, целя в колено. Я отступила и поймала второй удар палкой. Дерево дрогнуло, руку отбило в сторону, а плечо пронзила боль.

Ост владел не силой удара, а его возвращением. Каждое касание моего оружия отправляло обратный толчок в суставы. На третьем блоке палка чуть не выпала из пальцев.

Он улыбнулся.

Я перестала блокировать.

Следующий шест прошел мимо ребер, потому что я шагнула не назад, а к его левой стороне. Ост развернулся и поймал меня концом древка в живот. Воздух вышел из легких. Я согнулась, и он поднял колено к моему лицу.

Тело среагировало раньше мысли.

Я отклонилась на несколько пальцев. Колено прошло у самой скул, волосы хлестнули по щеке. Я не видела удара, но почувствовала его по движению воздуха, напряжению кожи, чужому дыханию.