Я гарантирую тебе счастье

— И что, можно предсказать, когда кто-то влюбится?

— Можно попытаться, — сказал он.

Катя рассмеялась.

— Тогда предскажите, когда я влюблюсь.

Гордей посмотрел на неё. Без улыбки. Внимательно — так, будто она только что передала ему новый набор данных, и он уже мысленно расставлял их по ячейкам.

— Это займёт время, — сказал он. — Нужно собрать данные.

— Данные? — Катя наклонила голову. — Какие?

— Настроение, частота улыбок, уровень дофамина по косвенным признакам. И ещё — готовность тратить время на человека.

Катя помолчала. Потом прищурилась. Шутки в его интонации не было.

— А если я уже трачу время на тебя?

Гордей не моргнул.

— Тогда это уже наблюдение.

Катя засмеялась — звонко, легко.

— Ты невыносим, Гордей.

— Я знаю, — сказал он. — Это тоже данные.

— Тогда давай соберём их за чашкой чая. Сегодня вечером. Ты, я, твои данные и моя готовность тратить время.

Он посмотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Во сколько?

— В восемь.

— Я приду.

— Я буду ждать.

Катя улыбнулась и вышла. В лаборатории стало тише. Исчезли её шаги, её смех.

Ада посмотрела на Гордея. Он сидел, глядя в ноутбук. Пальцы не двигались. Курсор стоял на середине строки.

Ада снова открыла свою таблицу. Строка «вечер» оставалась незаполненной. Она вписала: «Завтра — теннис. После — танцы. Потом — сверить таблицу».

И, прежде чем закрыть файл, добавила в графу «настроение» одно слово: «устойчиво». Не потому что чувствовала себя спокойно, а потому что это был единственный параметр, который она могла зафиксировать без искажений.

ГЛАВА 12

Через десять дней Ада открыла журнал и посмотрела на цифры. Сон — улучшился на двадцать процентов. Тревожность — снизилась на пятнадцать. Энергия — выросла. Она провела пальцем по строчкам, перечитала, закрыла.

«Работает, — подумала она. — Не быстро, но работает».

Она чувствовала разницу. Утром просыпалась легче. Голова была яснее, в ней не крутились разом все задачи. Даже тревожность — та самая, которая сидела в ней годами, — стала тише. Не ушла, но перестала кричать.

Ада открыла ноутбук, занесла данные в таблицу. Строки ложились ровно, без суеты, и от этой аккуратности становилось спокойнее.

Гордей сидел за соседним столом. Он печатал быстро, не глядя на экран. На лице — лёгкая улыбка. Он напевал вполголоса — Ада не разобрала мелодию, но ритм был лёгкий, танцевальный, и, кажется, у него вообще не было дедлайнов и аномальных всплесков в данных.

Она терпела минуту. Вторую. На третьей она убрала руки с клавиатуры. Этот ритм пробивался сквозь её работу и сбивал с настроя.

— Гордей, — сказала она, не поворачивая головы.

— Мм?

— Вы можете перестать?

— Перестать что?

— Напевать.

Он поднял голову, улыбнулся.

— Я мешаю?

— Да. Мне трудно сосредоточиться.

— Хорошо, — сказал он, но через секунду снова запел, тише.

Ада развернулась.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — ответил он, не переставая печатать. — Просто не понимаю, зачем превращать работу в каторгу.

— Это не каторга. Это концентрация.

— Концентрация — это хорошо, — сказал он. — Но знаете, что ещё хорошо? Улыбнуться хотя бы раз за день. Или посмотреть в окно. Или позволить себе думать о чём-то, кроме цифр.

— Улыбка — это мимическое сокращение. К продуктивности отношения не имеет. У меня нет времени улыбаться.

— Тогда хотя бы не мешайте улыбаться мне.

— Просто делайте свою работу, — сказала она и отвернулась к монитору.

Гордей пожал плечами и снова уткнулся в ноутбук. Напевать он перестал. Ада слышала стук собственных пальцев по клавиатуре.

Через минуту зазвонил телефон. Гордей ответил, и его лицо изменилось — улыбка стала шире, голос мягче.

— Привет, — сказал он. — Нет, не занят. Ты как?

Пауза. Он слушал, кивал.

— Вечером? Да, я свободен. Может, в тот же бар?

Он засмеялся — негромко, тепло.

— Хорошо, договорились. В восемь. Позвони, когда будешь выходить.

Положил трубку, снова улыбнулся. Ада сидела неподвижно. Она слышала каждое слово.

— Гордей, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да?

— Это рабочее место.

— Я знаю.

— Тогда, может быть, вы будете обсуждать свои личные дела в другом месте?

— Я не обсуждал личные дела. Я договорился о встрече.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал он. — Это разные вещи. Личные дела — это когда жалуются на жизнь. А я просто сказал, что приду. Без драмы.

— Вас не смущает, что я всё слышу?

— А вы не слушайте, — ответил он с той же улыбкой. — Это же просто фоновый шум. Как моё пение.

— Хорошо, что вы сами это понимаете, — сказала Ада. — А то я уже начала думать, что вы любите не только петь, но и слушать чужие разговоры. У вас ведь это хорошо получается. Я имею в виду — слушать. Сидя за соседним столиком.

Гордей хмыкнул, но не отвёл взгляда.

— Ну, если бы я знал, что это будет так интересно, я бы записал, — сказал он. — А так — только самое важное. Например, что у вас нет аллергии на берёзу.

Ада повернулась к нему. Она сцепила пальцы под столом.

— Мне трудно работать, когда рядом кто-то флиртует по телефону.

— Я не флиртовал. Я был вежлив.

— Это была не просто вежливость.

— А что?

— Вы улыбались.

— Я всегда улыбаюсь. Это моё лицо.

Ада захлопнула журнал.

Гордей смотрел на неё с лёгкой насмешкой, без злобы.

Катя вошла без стука и остановилась на пороге. Она переводила взгляд с Ады на Гордея, потом снова на Аду.

— О, я не вовремя? … Я вижу, у вас с Гордеем небольшое недопонимание, — сказала она.

Ада повернулась к ней.

— Небольшое недопонимание? Это у Коперника с церковью было небольшое недопонимание.

Катя посмотрела на Гордея. Тот не ответил — не то «не знаю», не то «не лезь».

Ада взяла ручку и склонилась над журналом. Разговор был закончен. Но ручка не двигалась. Цифры, которые ещё минуту назад ложились в строки ровно, теперь казались бессмысленными. Гордей напевал, договаривался о встрече — и не считал это помехой. Для него лаборатория была не зоной, где каждый звук — помеха, а местом, где можно работать и улыбаться.

ГЛАВА 13

Солнце остывало за высотками. Свет, ещё час назад плотный и жёлтый, теперь разжижался, стекая по стёклам, превращаясь в тени, которые ползли по стенам. Ада сидела, прислонившись к спинке стула.

За столом — четыре женщины, которых она знала пятнадцать лет, почти половину своей жизни. Зоя, Марина, Алла, Света. Они когда-то шли по одним траекториям, а потом их маршруты разошлись — не резко, а постепенно, как нейронные связи, которые перестают активироваться от неиспользования. У всех, кроме Зои, на пальцах блестели кольца.

Разговор тек привычно: школа, кружки, няни, мужья, которые не замечают усталости, отпуска, которые не приносят отдыха. Ада слушала, кивала, иногда вставляла слова. Она знала эти лица, эти усталые улыбки — но между ними и ею лежало расстояние, которое не измерить в метрах. «Женатый неженатому не товарищ, — подумала она. — А сытый — голодному». И тут же поправила себя: голодная — здесь она.

Подруги говорили о мелочах, из которых складывалась их жизнь, и в этих мелочах была своя надёжность: расписание, договорённости, предсказуемость. Слушая их, она ловила странное чувство: не отчуждение, а лёгкая дезориентация. Будто она вернулась в знакомое место, где все говорят на понятном языке, но смысл слов чуть не совпадает с тем, что она привыкла слышать.

Подруги знали, что Ковалёв уже с другой. Эту новость невозможно спрятать — она просачивается через общих знакомых, через случайные встречи, через паузу, которая наступает, когда кто-то произносит его имя. Но они не знали ни про деньги, ни про то, что он не хотел детей. Ада не понимала, радоваться этому или жалеть. Их молчание было заботой — она это понимала. Но иногда ей хотелось, чтобы кто-то спросил.

Марина поправляла салфетку, Алла тихо смеялась над какой-то внутренней шуткой, Света, не глядя, тянулась к стакану и пододвигала его ближе к соседке — движение, отточенное годами привычки заботиться друг о друге.

Зоя, сидевшая напротив, поймала её взгляд и улыбнулась. Ада ответила тем же. И впервые за долгое время ей показалось, что этот вечер, этот разговор, эти усталые, но любящие лица — не фон, а сама жизнь. Та, которую она, сама того не замечая, откладывала на потом.

— Мы думали, ты пропала. Андрей говорил, что мы тебе мешаем, — сказала Марина.

— Он говорил это не раз, — сказала Ада. — А я верила. Он был не прав. И я очень рада, что вы здесь.

Алла, до этого молча наблюдавшая за ней, наклонила голову:

— Ты какая-то другая. Светлее, что ли.

— Я экспериментирую, — сказала Ада.

— Над чем?

— Над собой. Ищу, что делает человека счастливым.

Алла покачала головой.

— А мы уже нашли. Дети.

— А я думаю, что дети — это не счастье, а работа, — сказала Света. — Но я их люблю. И у меня нет времени думать о счастье.

Ада смотрела на них. Уставшие — это было видно по тому, как Марина поправляла выбившуюся прядь, как Алла растирала запястье, как Света смотрела в телефон, проверяя, не звонила ли няня. Но в каждой из них было что-то, что не спутаешь с оптимизмом. Осевший осадок — то, что остаётся, когда всё лишнее уже выпало. Она не знала, откуда это берётся. Может, от детей, которые каждый день требуют присутствия, или от мужей, которые стали привычным фоном. А может, от того, что они знали, зачем просыпаются утром, — а она всё ещё искала этот ответ в своих данных.

— Зоя, а ты? — спросила Ада.

— Я как ты, — сказала Зоя. — Без детей. Но я не ищу счастья. Я живу.

Ада хмыкнула.

— Это и есть счастье?

— Не знаю. Но я не страдаю.

Марина кивнула, эти слова попали точно в её собственный опыт:

— Да. Иногда счастье — это когда все живы, здоровы и никто не звонит в десять утра с криком «я забыл сменку». Это звучит мелко, но это правда.

Света коротко выдохнула:

— Вот именно. Счастье — это отсутствие катастрофы.

Она помолчала. Потом сказала, глядя в стол:

— Я иногда думаю: если бы я знала заранее, что это будет так… Я бы не решилась. Честно. Никто не говорит об этом вслух, а я скажу. Ты не просто мать. Ты — ведро. Куда они сливают всё, что накопилось. Они орут, они не смотрят в глаза, они хотят ещё. А ты стоишь и принимаешь. И всё это ещё и стоит денег. Кружки, репетиторы, врачи, одежда, которая через месяц мала. Я не считала, сколько уходит. Боюсь считать. — Она подняла глаза. — И я их люблю. Вот что самое страшное. Я их люблю, и я бы всё равно не решилась, если бы знала заранее.

Марина не спорила. Алла смотрела в свой бокал. Ада ничего не сказала. Она смотрела на Свету и впервые за вечер видела перед собой не усталую мать, а женщину, которая сказала правду вслух. Ту самую, которую все знали и никто не произносил.

Она положила руку на телефон, но не открыла его. Ей нужно было записать слова, паузу перед «и я их люблю». Но пальцы не слушались. Она убрала руку.

Зоя подняла бокал:

— А моему организму для счастья срочно нужен витамин D (деньги), витамин E (еда) и ещё витамин C (сон). Причём в промышленных масштабах.

Подруги засмеялись.

Разговор вернулся к школе, к общим знакомым, к тому, как раньше было. Ада слушала. И только когда все начали собираться, достала телефон и быстро набрала:

«Новый эксперимент. Интервью с женщинами. Вопросы: — Как вы ощущаете свою жизнь сейчас? — Что придаёт ей смысл? — Чего вам не хватает? — Если бы можно было вернуть время, вы бы изменили что-то?»

Она убрала телефон и вернулась к разговору.

ГЛАВА 14

Ада сидела за микроскопом, и мир сужался до круга света, в котором плавали срезы гиппокампа — пластинки в микроны, слоистые, полупрозрачные, хрупкие. В их структуре она видела цепочки связей, которые умела читать: по едва заметным смещениям, по плотности теней, по тому, как один слой налегает на другой. Пальцы двигались плавно, без суеты: перекладывала препараты, меняла увеличение, ловила взглядом мельчайшие детали, незаметные для случайного глаза. В этой сосредоточенности не было напряжения — только выверенная точность человека, который знает: один микрон смещения фокуса может открыть новую картину.

Она отодвинула микроскоп, подошла к ноутбуку, открыла чистый файл. Пальцы заскользили по клавишам. Строки ложились ровно: клетка с перегородкой, самец и самка, визуальный контакт без физического. Через час — убрать перегородку. Зафиксировать: время рядом, частоту касаний, уровень окситоцина в крови. Она печатала без пауз.