Я гарантирую тебе счастье

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно.

Она смотрела на него и думала: «Я искала умного мужчину. Я нашла. Но он не хочет меня. Ирония. Чистая научная ирония».

Ада уже хотела предложить хотя бы дружбу, но он заговорил снова — ровно, без эмоций:

— Но если ты хочешь детей, я не против зачатия

Она поставила чашку — слишком резко, на блюдце плеснуло.

— Что?

— Я могу быть донором. Биологическим отцом. Если ты решишь родить, я готов участвовать в создании потомства.

— Ты предлагаешь мне… сделать ребёнка? От тебя? — переспросила она.

— Да. Ты умная, я умный. У нас хорошие гены. Вероятность получить здорового и интеллектуально развитого ребёнка выше среднего. Я не буду претендовать на воспитание, но могу предоставить генетический материал.

Ада откинулась на спинку стула. Он ждал, не торопил. Взгляд прошёл по залу: витрина, стойка, официант, протирающий край стола, — и остановился на соседнем столике.

Там сидел молодой блондин лет тридцати. Листал телефон, прихлёбывал кофе — ничего примечательного.

— Тогда давай сразу проясним, — сказала она чуть громче, чем хотела. — Наследственные заболевания. У тебя есть что-то в семье? Сердечно-сосудистые, диабет, психические расстройства?

У блондина дрогнула рука — кофе плеснул через край, на блюдце. Будто её слова ударили его по уху. Уши налились краснотой, он уткнулся в телефон, делая вид, что читает.

«Слишком обычный, — подумала она. — Слишком эмоциональный. Один неловкий звук — и он уже сгорает от стыда. Виктор бы даже не моргнул».

Ей стало жаль этого парня. Наверное, он жил в мире, где каждое случайное движение отзывалось стыдом, где неловкость прилипала к коже, как мокрый свитер. Виктор жил в другом измерении: там стыд не существовал, потому что не имел функционального значения.

— Ничего из перечисленного, — спокойно ответил Виктор. — Сердце — здоровое. Диабета не было. По психиатрии — чисто.

— Аутизм? Шизофрения?

— Нет.

— Аллергии?

— Сезонные. На берёзу.

Ада кивнула, мысленно расставляя галочки.

— Хорошо. Дальше. Принципы воспитания. Если я рожаю, я воспитываю одна.

— Принимается.

— Но ты имеешь право знать, как растёт ребёнок. Я присылаю фото, отчёты, если хочешь — встречаешься раз в год.

— Логично, — кивнул он. — Я не претендую на отцовство. Только на генетический вклад.

— И ещё. Если у ребёнка обнаружатся генетические отклонения, ты несёшь ответственность за половину. Я должна знать, что ты не исчезнешь, если что-то пойдёт не так.

Он помолчал секунду.

— Я не исчезну. Я человек слова.

— Я подумаю, — сказала она.

— Хорошо.

— Ладно, — проговорила она. — Я позвоню.

Виктор поднялся и подал ей руку.

— Всего хорошего, Ада. Жду твоего решения.

Ада осталась за столиком. Блондин уткнулся в телефон, но уголком глаза она видела, как он поворачивает голову в её сторону.

— Спасибо за компанию, — бросила она, не глядя на него, и направилась к выходу.

На улице её царапнуло не столько то, что кто-то подслушал, сколько собственная оплошность: она заговорила о личном в общественном месте.

«Идиотка. Надо было молчать. Теперь этот тип будет рассказывать всем, как женщина обсуждала донорство в кафе».

Она взялась за ручку двери машины и краем глаза заметила движение за стеклом кафе: блондин поднял голову. Смотрел на неё не через телефон, не через чашку — просто смотрел, как смотрят на человека, которого уже запомнили.

Ада села в машину. Мысли крутились вокруг предложения Виктора: рациональный, безэмоциональный способ получить то, чего она хотела. Ребёнок от умного, здорового мужчины, который не будет мешать её работе.

Блондин с красными ушами не шёл из головы. Она знала этот тип: слишком живой, слишком заметный. С такими — только проблемы.

Она завела двигатель.

ГЛАВА 8

Ада стояла у лабораторного стола и надевала перчатки. На столе, в пластиковых клетках, сидели мыши. Одни — в изоляции, поодиночке, без контакта, — их движения были редкими, настороженными. Другие — в обогащённой среде, с туннелями, игрушками, поглаживаниями, — жили густо, насыщенно: то и дело кто-то нырял в трубу, толкал шарик, карабкался по лесенке. Третьи — контрольные, в стандартных клетках, без сюрпризов, — держались спокойно, буднично.

Сегодня начиналась финальная фаза. Ада должна была ввести всем мышам вещество, которое встраивается в ДНК делящихся клеток, оставляя в них метку, которая останется видимой даже после того, как всё остальное исчезнет. Через две недели она умертвит животных, извлечёт мозг, нарежет гиппокамп на тонкие срезы — прозрачные, невесомые, как плёнка, которую нельзя взять руками, — окрасит, и под микроскопом увидит, сколько клеток выжило. Сколько осталось от жизни, когда из неё убрали всё, кроме голого существования.

Катя подошла с планшетом и пробиркой в руках.

— Я приготовила раствор. Концентрация как вы просили.

— Хорошо.

Ада взяла шприц. Мышь в углу клетки смотрела на неё чёрными бусинками глаз. Ада поймала её, перевернула, ввела иглу в брюшную полость. Мышь пискнула и затихла.

— Готово, — сказала она, отпуская животное.

Катя записала время.

— Вторая группа — обогащённая среда. Им тоже вводить?

— Да. Всем одинаково.

Ада работала быстро, без лишних движений. Шприц, игла, метка, отпустить. Пятнадцать мышей, по пять в каждой группе. Через сорок минут всё было готово.

Она сняла перчатки, выбросила в контейнер. Подошла к столу, открыла журнал. Страница была чистой. Мысли, которые набивались в голову во время работы, теперь рассеивались, как пыль, поднятая сквозняком. Она подождала, пока они соберутся снова, и написала:

«Если я хочу проверить, как дофамин и серотонин влияют на нейрогенез, мне нужны измеримые параметры. Не только кровь и срезы. Поведение. Ощущения. Реакции».

Данные по мышам были ясны: социальная связь работает, новизна работает, предсказуемость — нет. «Как проверить это на себе?» — спросила она себя. У неё было её собственное тело, которое не подчинялось правилам.

Физическая нагрузка. Теннис — реакция, скорость, дофаминовая вспышка в момент удара, когда мир сужается до одной точки. Танцы — тело, ритм, серотониновая стабильность, когда перестаёшь думать и начинаешь двигаться, и шаг становится важнее мысли. Бег — движение, чтобы не думать, чтобы вытрясти из головы всё лишнее, пока ноги отбивают ровный, упрямый ритм. Три способа. Три вектора.

«Чем больше будет физической нагрузки, тем лучше… Чтобы не лезли дурные мысли в голову…»

Катя уже сняла халат и стояла у двери, когда заметила, что Ада всё ещё смотрит в клетку с мышами.

— Что-то не так, Ада Константиновна? — спросила она, задерживаясь на пороге.

— Всё так, — ответила Ада. — Просто думаю.

Катя подошла ближе, заглянула в клетку с изолированными мышами.

— Им грустно, да? — спросила она тихо.

— Им не грустно. У них просто нет стимула.

— А если их переселить в обогащённую среду через две недели? Нейрогенез восстановится?

Ада повернулась к ней. Вопрос был не праздным.

— Я не знаю, — сказала Ада. — Проверим.

Катя кивнула.

— Я, наверное, пойду. Спокойной ночи, Ада Константиновна.

— Спокойной ночи, Катя.

Катя вышла. Шаги удалились по коридору. Ада закрыла журнал. Посмотрела на часы — восемь вечера. Сняла халат, повесила на крючок, проверила приборы. У двери остановилась, обернулась.

Мыши в клетках спали: изолированные — поодиночке, в углах, будто старались стать как можно меньше и незаметнее; групповые — кучками, прижавшись друг к другу, так тесно, что было не разобрать, где чья лапка, где чей хвост. Контрольные спали ровно, без суеты.

В углу сработал термостат — сухой металлический звук. Ада вздрогнула. Она постояла, глядя на клетки — на том, как они умели быть разными: прятаться, прижиматься, держаться спокойно. Потом опустила глаза.

«Завтра нужно будет заказать новые туннели для обогащённой среды, — подумала она. — И проверить, не перегревается ли лампа над контрольной группой».

Она выключила верхний свет, оставив только тусклую лампу над столом. В полумраке клетки стали похожи на маленькие тёмные комнаты, в которых кто-то жил по своим правилам. Ада ещё раз задержалась у клеток, проверяя, всё ли на месте. Потом повернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.

В коридоре никого не было, и от ламп на линолеум ложились узкие жёлтые полосы. Она шла, и плечи понемногу отпускало.

«Нужно записаться на корт, — решила она, доставая телефон. — Завтра. Или хотя бы на пробежку. Пусть будет хоть один день, когда я не буду думать в терминах срезов и меток».

ГЛАВА 9

Ада наклонилась над микроскопом, когда зазвонил внутренний телефон. Трубка легла в ладонь, и она услышала Ольгу Сергеевну.

— Волконская, зайдите ко мне. Срочно.

Она произнесла это без интонационного окраса, как технический термин. Так начальница говорила, когда не собиралась обсуждать, а собиралась сообщать.

— Иду.

Ада отложила препараты. Сняла перчатки — они хлопнули о край контейнера. По коридору прошла к кабинету руководительницы.

Она открыла дверь, и Ольга Сергеевна оторвалась от бумаг, жестом указала на стул.

— Садитесь.

Ада села. И только тогда заметила, что в углу, у стены, стоит кто-то ещё. Молодой, светловолосый, руки в карманах джинсов. Он не смотрел ни на неё, ни на начальницу, ни на разложенные на столе бумаги.

— Представляю вам нового члена команды, — сказала Ольга Сергеевна. — Константинов Гордей. Биоинформатик. Будет работать с вашими данными.

Ада взглянула на него. Он поднял голову, и их глаза встретились.

Зелёные, те самые, из кафе за соседним столиком. Она узнала их не по лицу — лицо она не запомнила, — а по цвету: зелёные с холодным, серым отливом. Такой же оттенок она видела каждое утро в своём отражении: тот редкий случай, когда природа смешала зелень с серым, создав монохромный, приглушённый цвет.

— Здравствуйте.

Ада молчала. Она смотрела на него и не понимала, зачем он здесь.

— У нас есть своя статистика, — сказала она, поворачиваясь к Ольге Сергеевне. — Мы сами считаем. Я не вижу необходимости в дополнительном...— Это не обсуждается, — перебила та. — У вас сложный эксперимент. Много переменных. Гордей поможет вам выявить скрытые корреляции, построить модели. Это сэкономит время.

Ада снова посмотрела на него. Он стоял у стены, руки в карманах. Его поза оставалась статичной, как график — без колебаний, без признаков внутренней динамики. Ждал, когда она закончит, — без улыбки, без напряжения.

— Мне не нужны модели, — сказала она. — Мне нужны данные. Живые. Из клеток.

— Данные — это цифры, — сказал Гордей. — Без модели они не имеют смысла. Я покажу вам, как они связаны.

Она смотрела на него. Затем повернулась к Ольге Сергеевне.

— Это обязательно?

— Да, — коротко ответила та. — Твой проект сложнее, чем ты думаешь, Ада. У тебя три группы мышей, поведенческие тесты, биохимия, гистология. Ты собираешь сотни переменных. Гордей поможет тебе найти то, что ты пропускаешь. Твой проект привлёк внимание, Ада. На прошлой неделе я отправила твои предварительные результаты в научный совет. Ты единственная в центре, кто изучает нейробиологию счастья. Это амбициозно.

Ада молчала.

— Ты считаешь, что это лабораторный проект, — продолжила та. — Но он потенциально прорывной. Если ты докажешь, что социальная связь влияет на нейрогенез на молекулярном уровне, это изменит подход к лечению депрессии, посттравматического расстройства, возрастных когнитивных нарушений. Это не отчёт для фармкомпании. Грант. Имидж центра.

— Я не просила о помощи.

— Я знаю, — сказала Ольга Сергеевна. — Поэтому я решила за тебя.

— Ольга Сергеевна, я не знаю, кто провёл его собеседование, но в моём проекте данные — не просто цифры. И если он не понимает разницы между статистической значимостью и биологическим смыслом, мы потратим полгода на красивые графики, которые ничего не объясняют.

— Биоинформатик, — сказала Ольга Сергеевна, — это не программист, который знает биологию. Это человек, который переводит биологию на язык систем. Он видит структуру там, где ты видишь хаос. Ты работаешь с клетками, с белками, с поведением. Он работает с сетями, с зависимостями, с нелинейными связями, которые ты не заметишь, даже если будешь смотреть в микроскоп неделями.

Ада встала.

— Я не буду с ним работать.

— Я не подхожу по вашим параметрам? — спросил он. — У меня нет наследственных заболеваний. Можете проверить.

Пальцы впились в подлокотник. Она заставила себя разжать их — по одному. Он знал. Слышал. И теперь стоял здесь и делал вид, что это шутка.

— Аллергий нет. Сердечно-сосудистых — тоже. Психических расстройств в анамнезе не значится, — он перечислял, будто зачитывал протокол. — И я не курю. Если это важно… Хронических заболеваний нет. Группа крови — вторая положительная. Если это имеет значение для вашего исследования. Вы же так выбираете… коллег?

Ольга Сергеевна перевела взгляд с одного на другого.

— Я что-то пропустила?

— Нет, — сказала Ада, не сводя глаз с Гордея. — Ничего.

— Тогда вопрос закрыт, — сказала Ольга Сергеевна. — Гордей, покажите Аде свои расчёты. Ада, дайте ему доступ к данным.

Ольга Сергеевна вышла из кабинета. Гордей смотрел на неё.

— Вы не имели права, — сказала она тихо. — Это было приватно.

— Это было в кафе, — сказал он. — Я сидел за соседним столиком. Это не приватность. Не я выбирал место.

— Вы могли отвернуться. Могли не слушать.

— Я не подслушивал, — сказал он. — Я сидел. Вы говорили громко. Я не мог не слышать. Это была открытая лекция. Я сидел в первом ряду.

Его зелёные глаза не менялись.

Спорить бесполезно. Он уже здесь. Она не выгонит его. Осталось только работать.

— Значит, работаем, — сказал он.

Гордей наклонил голову. Коротко.

— Ладно, — проговорила Ада. — Но сразу предупреждаю: я не приму ни одной модели, которая противоречит биологической логике. Ни одной.

Гордей кивнул.

— Принято. Начнём с корреляционной матрицы по группам. Я уже разбил переменные на кластеры: поведенческие, биохимические, гистологические. Завтра покажу, какие связи выходят за пределы случайности.

Ада поднялась и вышла из кабинета. В отлаженный эксперимент вводят новую переменную. Придётся считать заново.

ГЛАВА 10

Он явился в её лабораторию на следующее же утро. Ей не сказали «давай попробуем», не спросили, хочет ли она работать с ним. Ей сказали: «Это не обсуждается».

«Я только что вернулась в науку. Пытаюсь доказать, что чего-то стою. И мне снова говорят, что я не справлюсь одна».

Она села.

«Ему тридцать. А он уже здесь. В моём проекте. В моей лаборатории. В моих данных. Я только вернулась — а он уже устроился. Не я по миллиметру отвоёвывала это место последние недели, не я выгрызала каждый допуск, каждый доступ к базе. Он пришёл — и всё. И бесит не то, что он здесь. Бесит, что держится так естественно. Хотя я его не звала».

Она открыла файл, пробежала начало и сразу перескочила к выводам. Модель работала. Две мыши из группы изоляции, у которых уровень окситоцина остался в норме, действительно отличались от остальных — по одному генетическому маркеру. Разница была крохотной: без машинного анализа её и не разглядеть. Ада перечитала выводы дважды. Цифры не становились громче. Она закрыла файл, и экран погас.

— Вы видели отчёт? — Гордей сел за соседний стол, развернул ноутбук.

— Видела.

— И?

— И что? — она повернулась к нему. — Вы нашли корреляцию. Это не причинность.

— Я знаю. Но это гипотеза. Дальше можно проверить.

— Дальше — это ещё один эксперимент. Ещё год. Ещё мыши. Ещё деньги.

Он посмотрел на неё прямо, как смотрят на данные, которые нужно интерпретировать.

— Вы боитесь, что не успеете?

— Я боюсь, что потрачу время на то, что не работает, — сказала она.

— Видна общая закономерность, — ответил Гордей, не отрываясь от экрана. — Ваши всплески окситоцина укладываются в чёткую модель.

— Это не «всплески»! — Ада постучала пальцем по графику — звук вышел резким. — Это живые организмы, у них есть индивидуальные особенности!

— Индивидуальные особенности — это шум в данных, — пожал плечами Гордей. — Их нужно усреднять.

— А если именно в этом шуме и есть ключ к пониманию? — Ада наклонилась к монитору. — Вот эта мышь, видишь? У неё аномально высокий уровень окситоцина при низком социальном взаимодействии.

— Это ошибка измерения, — отмахнулся Гордей. — Или сбой.

— А если нет? — Ада развернулась к своему столу, взяла со стола пробирку, переставила в штативе. — Может, у неё другая нейрохимия?

— Тогда это погрешность, — ответил Гордей. — Наука работает с закономерностями, а не с исключениями.

— Именно поэтому я не хочу делиться с вами данными! — не выдержала Ада. — Вы всё сведёте к своим чёртовым формулам!

— А вы всё сведёте к единичным случаям, — парировал Гордей. — Наука — это поиск закономерностей, а не описание исключений.

— Биология не математика! — сказала Ада громче, чем собиралась. — У нас нет идеальных систем!

— Зато у нас есть методы анализа данных, — ответил он. — И ваши данные говорят, что социальная связь влияет на нейрогенез предсказуемым образом.

— Предсказуемым для ваших алгоритмов! — Ада выпрямилась, ладони прижала к столешнице. — А для живых существ всё сложнее!

— Вот именно поэтому нам и нужны модели, — сказал Гордей. — Чтобы отделить случайность от закономерности.

— Случайность — это тоже часть процесса! — не сдавалась Ада. — Вы с вашими алгоритмами просто отбрасываете всё, что не укладывается в идеальную картину!

— А вы с вашими наблюдениями игнорируете общую закономерность, — парировал он. — Время — ваш самый ценный ресурс, а вы тратите его на поиск несущественных деталей.

Ада не сразу ответила. Он попал точно: в сроки, в возраст, в понимание, что у неё нет права на бесконечные проверки.

— Мой возраст — не предмет для обсуждения, — произнесла она.

— При чём тут ваш возраст? Я не об этом, — сказал Гордей. — Я о том, что мы можем получить значимые результаты быстрее, если будем работать вместе.

— Работать вместе — это не значит перестраивать мои данные под ваши теории! — Ада уставилась в монитор. — У меня есть методология, и я буду ей следовать.

— А у меня есть инструменты, которые могут сделать вашу работу эффективнее, — не отступал Гордей. — Вы же сами говорили о нехватке времени.

— Мои сроки не ваше дело, — отрезала Ада. — Занимайтесь своей частью работы.

— А я считаю, что наша работа взаимосвязана, — Гордей встал из-за стола. — И если вы не хотите видеть общую картину, это не значит, что её нет.

В дверь постучали. Вошла Катя с планшетом.

— Ада Константиновна, я принесла результаты по контрольной группе, — она перевела взгляд на Гордея и улыбнулась. — О, вы уже здесь. Я думала, вы придёте позже.

— Решил не ждать, — ответил он. — Данные сами себя не обработают.

— А вы всегда такой ответственный?

— Только когда интересно.

Катя рассмеялась. Оглянулась на Аду. Ада смотрела на них.

«Им легко, — подумала она. — У них нет сроков, нет биологических часов, нет чувства, что мир рухнет, если они ошибутся. Они живут. Работают. Флиртуют».

Она отвернулась к монитору.

— Катя, оставьте отчёт на столе.

— Да, конечно, — Катя положила планшет и снова посмотрела на Гордея. — Вы сегодня будете в лаборатории?

— Весь день.

— Тогда, может, кофе? Я угощаю.

— Я не пью кофе.

— Чай?

— Чай — можно.

Катя улыбнулась.

— Тогда договорились.

Она вышла. Гордей снова уткнулся в ноутбук. Ада сидела, глядя на пустой экран, и раздражение понемногу оседало.

«Молодые, — подумала она. — Лёгкие. Никаких обязательств. Никакой тяжести. У них всё впереди. А у меня — только сейчас».

Она закрыла журнал, встала. Гордей поднял голову.

— Уходите?

— Да.

— Данные пришлёте?

— Пришлю. Завтра утром.

«Нужно будет сразу обозначить, — подумала она, выходя в коридор. — Мои мыши. Мои протоколы. Мои выводы. Он делает расчёты и уходит».

ГЛАВА 11

Она бегала семь утр подряд. Сначала задыхалась уже на втором круге, потом — только на последнем километре, когда тело, запоминая новый ритм, перестало сопротивляться. К концу недели шаг, пульс, выдох — всё сложилось в непривычный, но уже свой порядок. Утро — бег. День — лаборатория. Вечер — танцы или теннис. И так каждый день. Таблица росла: сон, настроение, тревожность, энергия — цифры ложились в столбцы, плотно, ровно, без зазоров.

Утро заканчивалось, когда она переступала порог лаборатории, — и начиналось другое время. Ада ставила сумку на полку, включала монитор, и мир сжимался до размера экрана: графики, столбцы, кривые, упрямо не желавшие ложиться в идеальную модель. Она любила эту сжатость — когда всё, что оставалось, были чёткие задачи и понятные препятствия.

Гордей щёлкнул мышкой, приблизил фрагмент графика, нахмурился. Ада заметила этот жест краем глаза и заставила себя не смотреть.

Где-то рядом хлопнула дверь. В коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие. Катя вошла с планшетом в руке, не глядя по сторонам. Улыбнулась Гордею — и он поднял голову от экрана.

— Гордей, я вчера пересчитала данные по контрольной группе. Там разброс больше, чем я думала. Твои модели могут это объяснить?

Она задала вопрос деловито.

Гордей поднял глаза от экрана. Задержал взгляд на Кате дольше, чем нужно для ответа. Ада это заметила и уткнулась в монитор.

— Могут, — сказал он. — Но для этого мне нужно будет посмотреть не только твои расчёты, а весь ход работы. По отдельным точкам, а не по средним.

Катя наклонилась к его столу, кладя планшет перед ним:

— Я могу показать прямо сейчас.

Гордей не взял планшет. Подвинул его обратно к ней, двумя пальцами.

— Сейчас не получится. У меня расчёт на час. Если прервусь на середине — придётся прогонять всё заново. Но если ты пришлёшь ссылку, я посмотрю сегодня вечером. Обещаю.

Он произнёс «обещаю» отдельно, с нажимом.

Катя улыбнулась.

— Ладно. Отправлю. И ещё приложу сырые логи — вдруг там что-то зацепит.

— Хорошо, — кивнул Гордей. — Чем больше контекста, тем лучше.

Она подхватила планшет. Бросила Аде короткий взгляд — «Видите? Всё нормально». И повернулась к ней.

— Ада Константиновна, а вы верите в любовь?

Ада подняла глаза от экрана. На секунду ей показалось, что вопрос не по адресу: не к ней.

— Люди говорят, что нельзя жить без любви, — добавила Катя.

— Неправда, — ответила Ада. — Я думаю, что кислород важнее.

Катя хихикнула. Гордей, не отрываясь от компьютера, усмехнулся — коротко, без перехода в улыбку.

— Но ведь все эти графики, данные, эксперименты… — Катя указала на экран. — Вы же ищете формулу счастья?

— Я ищу научные доказательства того, как работает мозг, — поправила её Ада. — А счастье — лишь одна из переменных.

— А если любовь — это не просто химическая реакция? — не унималась Катя.

— Но именно так и есть, — кивнула Ада. — Смесь окситоцина, дофамина и серотонина. Ничего сверхъестественного.

Гордей наконец оторвался от экрана:

— На самом деле, Катя поднимает интересный вопрос. Ваши исследования показывают, что социальные связи влияют на нейрогенез. Может быть, любовь — это просто оптимальный алгоритм выживания?

— Для вас всё — алгоритмы, — сказала Ада. — А для меня любовь — это набор химических реакций, которые можно измерить и описать.

— Но вы же сами говорите о практике счастья, — не сдавалась Катя. — Разве это не включает в себя и любовь?

— Практика счастья — это научный эксперимент, — отрезала Ада. — А любовь — всего лишь один из факторов, который можно исследовать.

Гордей задумчиво посмотрел на неё:

— Интересно, как бы ваши графики выглядели, если бы вы включили в них параметр любви?

— Они бы превратились в хаос, — ответила Ада. — Потому что любовь, как и любая эмоция, слишком субъективна для точных измерений.

Катя улыбнулась:

— А я думаю, что любовь — это то, что делает нас людьми.

— А я думаю, что нас делает людьми способность к рациональному мышлению, — парировала Ада. — И пока мы не научимся измерять любовь так же точно, как измеряем окситоцин, это останется лишь красивой гипотезой.

Катя перевела взгляд на Гордея.

— А вы что думаете?

— Я думаю, что Ада Константиновна права, — сказал он. — Любовь сложно измерить. Но это не значит, что её нельзя моделировать.

— Моделировать любовь? — Катя приподняла бровь.

— Да. Как любой другой процесс. С переменными, с весами, с вероятностями.