Я гарантирую тебе счастье

Она смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Его лицо было абсолютно серьёзным.

— Ты предлагаешь мне... сделать ребёнка? От тебя? — переспросила она.

— Да. Ты умная, я умный. У нас хорошие гены. Вероятность получить здорового и интеллектуально развитого ребёнка выше среднего. Я не буду претендовать на воспитание, но могу предоставить генетический материал.

Ада молчала. Она перебирала в голове варианты: ЭКО, донор, неизвестный мужчина... И вот, сидит перед ней живой, реальный, знакомый человек, который предлагает ровно то, что ей нужно — ребёнка, без отношений.

Но он предлагал это так, будто речь шла о дизайне эксперимента.

— Ты серьёзно? — спросила она снова, но уже без прежнего удивления, скорее с интересом.

— Я никогда не шучу, — ответил он. — Это не шутка. Это решение. Я подумал, что это может быть тебе полезно.

Ада откинулась на спинку стула, обдумывая. Он ждал, не торопил. Её взгляд скользнул по залу, задержался на витрине, на стойке, на официанте, который протирал край стола, и только потом — почти случайно — упёрся в соседний столик.

Там сидел молодой блондин. Лет тридцати. Листал телефон, прихлёбывал кофе. Ничего примечательного. Ада скользнула взглядом дальше — к окну, к фонарям за окном. И снова вернулась к Виктору.

— Тогда давай сразу проясним, — сказала Ада громче чем следовало. — Наследственные заболевания. У тебя есть что-то в семье? Сердечно-сосудистые, диабет, психические расстройства?

За соседним столиком блондин поперхнулся кофе. Ада перевела взгляд на него. На секунду задержалась — его уши налились шарлаховой краснотой. Капилляры расширились мгновенно, как реакция на неожиданный сигнал, и теперь он сидел с телефоном, делая вид, что читает. Она заметила это — и вернулась к Виктору.

— Ничего из перечисленного, — ответил Виктор спокойно. — Сердце — здоровое. Диабета не было. По психиатрии — чисто.

— Аутизм? Шизофрения?

— Нет.

— Аллергии?

— Сезонные. На берёзу.

Ада кивнула, мысленно ставила галочки.

— Хорошо. Дальше. Принципы воспитания. Если я рожаю, я воспитываю одна.

— Принимается.

— Но ты имеешь право знать, как растёт ребёнок. Я присылаю фото, отчёты, если хочешь — встречаешься раз в год.

— Логично, — кивнул он. — Я не претендую на отцовство. Только на генетический вклад.

— И ещё. Если у ребёнка обнаружатся генетические отклонения — ты несешь ответственность за половину. Я должна знать, что ты не исчезнешь, если что-то пойдёт не так.

Он помолчал секунду.

— Я не исчезну. Я человек слова.

Ада смотрела на него. Внутри всё было странно спокойно. Не радостно, не страшно — просто ровно, как после принятого решения.

— Я подумаю, — сказала она.

— Хорошо.

— Ладно, — сказала она. — Я позвоню.

Они допили чай. Он встал, подал ей руку.

— Всего хорошего, Ада. Жду твоего решения.

Ада осталась одна. За соседним столиком блондин всё ещё пытался сделать вид, что читает новости.

— Спасибо за компанию, — бросила она, не глядя на блондина, и направилась к выходу.

Ада вышла из кафе, чувствуя, как внутри растёт раздражение. Её задело не столько само присутствие любопытного слушателя, сколько осознание собственной оплошности — она позволила себе потерять бдительность, заговорив о личном в общественном месте.

«Идиотка. Надо было молчать. Всё это не для чужих ушей. Теперь этот тип будет рассказывать всем, как женщина обсуждала донорство спермы в кафе».

Она уже взялась за ручку машины, когда краем глаза заметила движение за стеклом кафе. Блондин поднял голову. Смотрел на неё. Не через телефон, не через кофе — просто смотрел, как смотрят на человека, которого уже запомнили.

Она отвела взгляд, села в машину. Мысли крутились вокруг предложения Виктора. Рациональный, безэмоциональный способ получить то, чего она хотела. Ребёнок от умного, здорового мужчины, который не будет мешать её работе и исследованиям.

«Нужно время, — решила она. — Время, чтобы разобраться в себе и понять, какой путь будет правильным».

Она завела двигатель, но не тронулась с места. Сидела, глядя на стеклянные двери кафе, и чувствовала, как внутри застревает неловкость. Стыд. Как будто её застали за чем-то неприличным.

«Я больше никогда не буду обсуждать это в публичном месте, — сказала она себе. — Даже если собеседник — самый умный человек на свете».

Она нажала на газ и выехала с парковки. Город за окном поплыл.

ГЛАВА 8

Ада стояла у лабораторного стола и надевала перчатки. На столе, в пластиковых клетках, сидели мыши. Одни — в изоляции, поодиночке, без контакта — их движения были редкими, настороженными. Другие — в обогащённой среде, с туннелями, игрушками, поглаживаниями, — жили густо, насыщенно. Третьи — контрольные, в стандартных клетках, без сюрпризов.

Сегодня начиналась финальная фаза. Ада должна была ввести всем мышам вещество, которое встраивается в ДНК делящихся клеток, оставляя в них метку, которая останется видимой даже после того, как всё остальное исчезнет. Через две недели она умертвит животных, извлечёт мозг, нарежет гиппокамп на тонкие срезы — прозрачные, почти невесомые, как плёнка, которую нельзя взять руками, — окрасит, и под микроскопом, в этом стерильном мире, она увидит, сколько клеток выжило. Сколько осталось от жизни, когда из неё убрали всё, кроме голого существования.

Катя подошла с планшетом и пробиркой в руках.

— Я приготовила раствор. Концентрация как вы просили.

— Хорошо.

Ада взяла шприц. Мышь в клетке замерла, глядя на неё чёрными бусинками глаз. Ада поймала её, перевернула, ввела иглу в брюшную полость. Мышь пискнула и затихла.

— Готово, — сказала она, отпуская животное.

Катя записала время.

— Третья группа — обогащённая среда. Им тоже вводить?

— Да. Всем одинаково.

Ада работала быстро, без лишних движений. Шприц, игла, метка, отпустить. Шестнадцать мышей. Через сорок минут всё было готово.

Она сняла перчатки, выбросила в контейнер. Подошла к столу, открыла журнал. Ручка легла в пальцы, но не двинулась. Она смотрела на чистую страницу, и мысли, которые набивались в голову во время работы, теперь рассеивались. Она подождала, пока они соберутся снова, и написала:

«Если я хочу проверить, как дофамин и серотонин влияют на нейрогенез, мне нужны измеримые параметры. Не только кровь и срезы. Поведение. Ощущения. Реакции».

Данные по мышам были ясны: социальная связь работает. «Как проверить это на себе?» — спросила она. У неё было её собственное тело, которое не подчинялось протоколам. И ответ пришёл сам собой: физическая нагрузка. Теннис — реакция, скорость, дофаминовая вспышка в момент удара. Танцы — тело, ритм, серотониновая стабильность, когда перестаёшь думать и начинаешь двигаться. Бег — просто движение, чтобы не думать. Три способа. Три вектора.

«Чем больше будет физической нагрузки, тем лучше… Чтобы не лезли дурные мысли в голову…».

Катя уже сняла халат и стояла у двери, когда заметила, что Ада застыла у клетки с мышами.

— Что-то не так, Ада Константиновна? — спросила она, задерживаясь на пороге.

— Всё так, — ответила Ада. — Просто думаю.

Катя подошла ближе, заглянула в клетку с изолированными мышами.

— Им грустно, да? — спросила она тихо.

— Им не грустно. У них просто нет стимула.

— А если их переселить в обогащённую среду через две недели? Нейрогенез восстановится?

Ада повернулась к ней. Вопрос был не праздным — Катя действительно хотела понять.

— Я не знаю, — сказала Ада. — Проверим.

Катя кивнула.

— Я, наверное, пойду. Спокойной ночи, Ада Константиновна.

— Спокойной ночи, Катя.

Ада осталась одна. Катя вышла, и её шаги затихли в коридоре. Лаборатория опустела.

Она закрыла журнал. Посмотрела на часы — восемь вечера. Она сняла халат, повесила на крючок, проверила приборы. У двери остановилась, обернулась. Мыши в клетках спали: изолированные — поодиночке, в углах; групповые — кучками, прижавшись друг к другу.

ГЛАВА 9

Ада наклонилась над микроскопом, когда зазвонил внутренний телефон. Трубка легла в ладонь, и она услышала голос Ольги Сергеевны — ровный, сухой, без лишних интонаций, как всегда, когда начальница не собиралась обсуждать, а собиралась сообщать.

— Волконская, зайдите ко мне. Срочно.

— Иду.

Ада отложила препараты. Сняла перчатки — они хлопнули о край контейнера, когда она бросила их туда, не глядя. По коридору прошла к кабинету руководительницы.

Она толкнула дверь кабинета, и Ольга Сергеевна подняла голову от бумаг, жестом указала на стул.

— Садитесь.

Ада села. И только тогда заметила, что в углу, у стены, стоит кто-то ещё. Молодой, светловолосый, руки в карманах джинсов — он не смотрел ни на неё, ни на начальницу, ни на разложенные на столе бумаги.

— Представляю вам нового члена команды, — сказала Ольга Сергеевна. — Константинов Гордей. Биоинформатик. Будет работать с вашими данными.

Ада перевела взгляд на него. Он поднял голову, и их глаза встретились.

Зелёные, те самые, из кафе за соседним столиком. Она узнала их не по лицу — лицо она не запомнила, — а по цвету: зелёные с холодным, почти серым отливом. Такой же оттенок она видела каждое утро в своём отражении: тот редкий случай, когда природа смешала зелень с серым, создав почти монохромный, приглушённый цвет.

— Здравствуйте.

Ада молчала. Она смотрела на него и не понимала, зачем он здесь.

— У нас есть своя статистика, — сказала она, поворачиваясь к Ольге Сергеевне. — Мы сами считаем. Я не вижу необходимости в дополнительном...

— Это не обсуждается, — перебила та. — У вас сложный эксперимент. Много переменных. Гордей поможет вам выявить скрытые корреляции, построить модели. Это сэкономит время.

Ада снова посмотрела на него. Он стоял у стены, руки в карманах. Его поза оставалась статичной, как график — без колебаний, без признаков внутренней динамики. Никакой суеты, никаких лишних жестов. Просто ждал, когда она закончит. Без улыбки и напряжения.

— Мне не нужны модели, — сказала она. — Мне нужны данные. Живые. Из клеток.

— Данные — это просто цифры, — сказал Гордей. Голос у него был ровным, почти монотонным. — Без модели они не имеют смысла. Я покажу вам, как они связаны.

Она смотрела на него. Затем повернулась к Ольге Сергеевне.

— Это обязательно?

— Да, — коротко ответила та. — Твой проект сложнее, чем ты думаешь, Ада. У тебя три группы мышей, поведенческие тесты, биохимия, гистология. Ты собираешь сотни переменных. Гордей поможет тебе найти то, что ты пропускаешь. Твой проект привлёк внимание, Ада. На прошлой неделе я отправила твои предварительные результаты в научный совет. Ты единственная в центре, кто изучает нейробиологию счастья. Это амбициозно.

Ада молчала.

— Ты считаешь, что это просто лабораторный проект, — продолжила та. — Но он потенциально прорывной. Если ты докажешь, что социальная связь влияет на нейрогенез на молекулярном уровне, это изменит подход к лечению депрессии, посттравматического расстройства, возрастных когнитивных нарушений. Это не просто отчёт для фармкомпании. Грант. Имидж центра.

— Я не просила о помощи.

— Я знаю, — сказала Ольга Сергеевна. — Поэтому я решила за тебя.

— Ольга Сергеевна, я не знаю, кто провёл его собеседование, но в моём проекте данные — не просто цифры. И если он не понимает разницы между статистической значимостью и биологическим смыслом, мы потратим полгода на красивые графики, которые ничего не объясняют.

— Биоинформатик, — сказала Ольга Сергеевна, — это не программист, который знает биологию. Это человек, который переводит биологию на язык систем. Он видит структуру там, где ты видишь хаос. Ты работаешь с клетками, с белками, с поведением. Он работает с сетями, с зависимостями, с нелинейными связями, которые ты не заметишь, даже если будешь смотреть в микроскоп неделями.

Ада встала.

— Я не буду с ним работать.

— Я не подхожу по вашим параметрам? — спросил он. — У меня нет наследственных заболеваний. Можете проверить.

Ада замерла. Она смотрела на него, и внутри, там, где обычно царила стерильная упорядоченность, вдруг начался окислительный стресс. Шквал свободных радикалов — не гнев, не страх, а эта горячая, разъедающая нестабильность, когда любая деталь может стать критической. Он знал. Он слышал. И теперь стоял здесь и делал вид, что это просто шутка.

— Аллергий нет. Сердечно-сосудистых — тоже. Психических расстройств в анамнезе не значится. — Он говорил спокойно, перечисляя, будто зачитывал протокол. — И я не курю. Если это важно… Хронических заболеваний нет. Группа крови — вторая положительная. Если это имеет значение для вашего исследования. Вы же так выбираете…коллег?

Ольга Сергеевна перевела взгляд с одного на другого.

— Я что-то пропустила?

— Нет, — сказала Ада, не сводя глаз с Гордея. — Ничего.

— Тогда вопрос закрыт, — сказала Ольга Сергеевна. — Гордей, покажите Аде свои расчёты. Ада, дайте ему доступ к данным.

Ольга Сергеевна вышла из кабинета. Ада не двинулась с места. Смотрела на Гордея. Он смотрел на неё.

— Вы не имели права, — сказала она тихо. — Это было приватно.

— Это было в кафе. Я сидел за соседним столиком. Это не приватность. Не я выбирал место.

— Вы могли отвернуться. Могли не слушать.

— Я не подслушивал, — сказал он. — Я просто сидел. Вы говорили громко. Я не мог не слышать. Это была открытая лекция. Я просто сидел в первом ряду.

Его зелёные глаза были спокойными, без тени вины. Ада смотрела на него. Внутри всё ещё кипело, но она понимала: спорить бесполезно. Он уже здесь. Она уже не выгонит его. Осталось только работать. Он смотрел на неё в ответ — без торжества и насмешки.

— Тогда вопрос закрыт, — сказал он.

Гордей чуть наклонил голову — не как извинение, а как подтверждение получения задачи. Ада смотрела на него и думала о том, как неприятно бывает, когда в идеально отлаженную систему вводят новый узел.

ГЛАВА 10

Он явился в её лабораторию на следующее же утро. Ада смотрела на него, и внутри у неё будто нарастало давление — как в закупоренной пробирке, где газ ищет выход, толкаясь в стенки всё настойчивее. С каждой секундой это ощущение становилось острее, будто невидимая сила сдавливала её изнутри, и она не знала, сколько ещё выдержат эти стенки. Её не спросили, хочет ли она работать с ним. Ей просто сказали: «Это не обсуждается».

«Я только что вернулась в науку. Пытаюсь доказать, что чего-то стою. И мне снова говорят, что я не справлюсь одна».

Ада глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

«Ему тридцать. А он уже здесь. В моём проекте. В моей лаборатории. В моих данных. Я только вернулась — а он уже устроился, будто так и было задумано с самого начала. Как будто не я по миллиметру отвоёвывала это место последние недели, не я выгрызала каждый допуск, каждую строчку кода, каждый доступ к базе. Он просто пришёл — и лёг в систему, как деталь, которую туда кто‑то заранее встроил. И бесит не то, что он здесь. Бесит, что держится так естественно, так уверенно — будто он тут свой. Хотя я его не звала».

Она резко открыла файл, скользнула взглядом по вступлению — и тут же перескочила к выводам. Модель работала. Две мыши из группы изоляции, у которых уровень окситоцина остался в норме, действительно отличались от остальных — по одному генетическому маркеру. Разница была крохотной, почти призрачной: без машинного анализа её и не разглядеть. Ада перечитала выводы дважды, будто надеялась, что цифры вдруг изменятся, станут громче, весомее — но они оставались такими же тихими и упрямыми. Потом закрыла файл, и экран погас, оставив перед глазами тёмное отражение её собственного нетерпения.

— Вы видели отчёт? — Гордей сел за соседний стол, развернул ноутбук.

— Видела.

— И?

— И что? — она повернулась к нему. — Вы нашли корреляцию. Это не причинность.

— Я знаю. Но это гипотеза. Дальше можно проверить.

— Дальше — это ещё один эксперимент. Ещё год. Ещё мыши. Ещё деньги.

Он посмотрел на неё.

— Вы боитесь, что не успеете?

— Я боюсь, что потрачу время на то, что не работает, — сказала она.

— Видна общая закономерность, — невозмутимо ответил Гордей, не отрываясь от экрана. — Ваши всплески окситоцина укладываются в чёткую модель.

— Это не «всплески»! — Ада постучала пальцем по графику. — Это живые организмы, у них есть индивидуальные особенности!

— Индивидуальные особенности — это шум в данных, — пожал плечами Гордей. — Их нужно усреднять.

— А если именно в этом шуме и есть ключ к пониманию? — Ада наклонилась к монитору. — Вот эта мышь, видишь? У неё аномально высокий уровень окситоцина при низком социальном взаимодействии.

— Это ошибка измерения, — отмахнулся Гордей. — Или сбой в системе.

— А если нет? — Ада развернулась к своему столу. — Может, у неё просто другая нейрохимия?

— Тогда это погрешность, — спокойно ответил Гордей. — Наука работает с закономерностями, а не с исключениями.

— Именно поэтому я не хочу делиться с вами данными! — не выдержала Ада. — Вы всё сведете к своим чёртовым формулам!

— А вы всё сведете к единичным случаям, — парировал Гордей. — Наука — это поиск закономерностей, а не описание исключений.

— Биология не математика! — вспыхнула Ада. — У нас нет идеальных систем!

— Зато у нас есть методы анализа данных, — невозмутимо ответил Гордей. — И ваши данные говорят, что социальная связь влияет на нейрогенез предсказуемым образом.

— Предсказуемым для ваших алгоритмов! — Ада сжала кулаки. — А для живых существ всё сложнее!

— Вот именно поэтому нам и нужны модели, — спокойно сказал Гордей. — Чтобы отделить случайность от закономерности.

— Случайность — это тоже часть системы! — не сдавалась Ада. — Вы с вашими алгоритмами просто отбрасываете всё, что не укладывается в идеальную картину!

— А вы с вашими наблюдениями игнорируете общую закономерность, — парировал он. — Время — ваш самый ценный ресурс, а вы тратите его на поиск несущественных деталей.

Ада замерла. Он попал в больное место.

— Мой возраст — не предмет для обсуждения, — холодно произнесла она.

— Я не об этом, — Гордей впервые показал эмоции — в его голосе вдруг прорвалась не уверенность, а живая, почти растерянная интонация. — Я о том, что мы можем получить значимые результаты быстрее, если будем работать вместе.

— Работать вместе — это не значит перестраивать мои данные под ваши теории! — Ада отвернулась к своему компьютеру. — У меня есть методология, и я буду ей следовать.

— А у меня есть инструменты, которые могут сделать вашу работу эффективнее, — не отступал Гордей. — Вы же сами говорили о нехватке времени.

— Мои сроки не ваше дело, — отрезала Ада. — Занимайтесь своей частью работы.

— А я считаю, что наша работа взаимосвязана, — Гордей встал из-за стола. — И если вы не хотите видеть общую картину, это не значит, что её нет.

В дверь постучали. Вошла Катя с планшетом.

— Ада Константиновна, я принесла результаты по контрольной группе. — Она перевела взгляд на Гордея и улыбнулась. — О, вы уже здесь. Я думала, вы придёте позже.

— Решил не ждать, — ответил он. — Данные сами себя не обработают.

— А вы всегда такой ответственный?

— Только когда интересно.

Катя рассмеялась — легко, свободно, без всякого напряжения, звук получился почти воздушным, как будто ей и правда ничего не стоило вот так отпустить ситуацию и просто улыбнуться. Ада смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается совсем другая волна — не прежнее острое раздражение, а какая‑то глухая, неловкая зависть.

«Им легко, — подумала она. — У них нет сроков, нет биологических часов, нет чувства, что мир рухнет, если они ошибутся. Они просто живут. Работают. Флиртуют».

Она отвернулась к монитору.

— Катя, оставьте отчёт на столе.

— Да, конечно, — Катя положила планшет и снова посмотрела на Гордея. — Вы сегодня будете в лаборатории?

— Весь день.

— Тогда, может, кофе? Я угощаю.

— Я не пью кофе.

— Чай?

— Чай — можно.

Катя улыбнулась.

— Тогда договорились.

Она вышла. Гордей снова уткнулся в ноутбук. Ада сидела, глядя на пустой экран. Внутри всё сжималось.

«Молодые, — подумала она. — Лёгкие. Никаких обязательств. Никакой тяжести. У них всё впереди. А у меня — только сейчас».

Закрыла журнал, встала. Гордей поднял голову.

— Уходите?

— Да.

— Данные пришлёте?

— Пришлю. Завтра утром.

«Нужно будет сразу обозначить, — подумала она. — Мои мыши. Мои протоколы. Мои выводы. Он делает расчёты и уходит».

ГЛАВА 11

Она бегала семь утр подряд. Сначала задыхалась уже на втором круге, потом — только на последнем километре, когда тело, покорно запоминая новый ритм, перестало сопротивляться и приняло эту пытку как должное. К концу недели шаг, пульс, выдох — всё сложилось в непривычный, но уже свой порядок, будто она встраивала себя в чужую, но работающую схему. Утро — бег. День — лаборатория. Вечер — танцы или теннис. И так каждый день. Таблица росла: сон, настроение, тревожность, энергия — цифры ложились в столбцы, плотно, ровно, без зазоров.

Утро заканчивалось, когда она переступала порог лаборатории, — и начиналось другое время. Ада ставила сумку на полку, включала монитор, и мир сжимался до размера экрана: графики, столбцы, кривые, упрямо не желавшие ложиться в идеальную модель. Она любила эту сжатость — когда всё, что оставалось, были чёткие задачи и понятные препятствия.

Гордей щёлкнул мышкой, приблизил какой‑то фрагмент графика, чуть нахмурился. Ада поймала этот жест краем глаза и тут же заставила себя не смотреть.

Где-то рядом хлопнула дверь. В коридоре послышались шаги — быстрые, лёгкие. Катя вошла с планшетом в руке, почти не глядя по сторонам, но уже на ходу улыбаясь Гордею. Она не сказала ни слова, но её присутствие заполнило комнату — не громко, не навязчиво, а как будто она принесла с собой воздух, которого здесь не хватало.

— Гордей, я вчера пересчитала данные по контрольной группе. Там разброс больше, чем я думала. Твои модели могут это объяснить?

Она задала вопрос деловито, почти требовательно, но при этом улыбнулась — не просительно, а скорее с той уверенностью, которая возникала, когда знаешь, что тебе не откажут. Гордей поднял глаза от экрана, задержал взгляд на Кате на долю секунды дольше, чем нужно для ответа, и Ада почувствовала, как это простое движение — задержка в пустом разговоре — смещает что-то в воздухе.

— Могут, — сказал он. — Но для этого мне нужно будет посмотреть не только твои расчёты, а весь ход работы. По отдельным точкам, а не по средним.

Катя наклонилась к его столу, кладя планшет перед ним:

— Я могу показать прямо сейчас.

Гордей не взял планшет. Он посмотрел на неё — и в его голосе прозвучало что-то новое: лёгкая шероховатость, и теперь слова ложились чуть иначе, плотнее.

— Сейчас не получится. У меня расчёт на час. Если прервусь на середине — придётся прогонять всё заново. Но если ты пришлёшь ссылку, я посмотрю сегодня вечером. Обещаю.

Он выделил слово «обещаю», и в нём не было деловой сухости — только то, что остаётся между людьми, когда они договариваются о чём-то, что не касается работы. Катя улыбнулась — не победно, а так, как будто получила именно то, что хотела: не мгновенное внимание, а гарантированное.

— Ладно. Отправлю. И ещё приложу сырые логи — вдруг там что-то зацепит.

— Хорошо, — кивнул Гордей. — Чем больше контекста, тем лучше.

Она подхватила планшет, бросив Аде короткий, тёплый взгляд — будто делилась этим маленьким, но важным для неё результатом: «Видите? Всё нормально». Потом перевела дыхание — коротко, как будто собиралась с мыслями, — и повернулась к Аде.

Улыбка уже была на месте, готовая смягчить любой вопрос, превратить его в игру, в которой никто не проигрывает.

— Ада Константиновна, а вы верите в любовь?

Ада почувствовала, как внутри неё заклинивает — не больно, а плотно, как будто какая-то шестерёнка встала не на своё место. Она не хотела участвовать в их игре. Но отказаться значило стать той, кто не умеет играть по общим правилам. Она хотела сказать что-то резкое, но оставила.

— Люди говорят, что нельзя жить без любви, — добавила Катя.

— Неправда, — ответила Ада. — Я думаю, что кислород важнее.

Катя хихикнула, а Гордей, не отрываясь от своего компьютера, едва заметно усмехнулся.

— Но ведь все эти графики, данные, эксперименты... — Катя указала на экран. — Вы же ищете формулу счастья?

— Я ищу научные доказательства того, как работает мозг, — поправила её Ада. — А счастье — это лишь одна из переменных.

— А если любовь — это не просто химическая реакция? — не унималась Катя.