Я гарантирую тебе счастье

Алина Константинова

Я гарантирую тебе счастье

ГЛАВА 1

Ада решилась. Отныне она не Ковалёва. Это слово всегда было чужим, угловатым, вложенным в её речь насильно и так и не прижившимся. Теперь оно не отзывалось внутри. Она снова Волконская. В этой фамилии не было пафоса — только глухое спокойствие и ровный, лабораторный свет.

Она взяла новый паспорт. Он пах типографской краской — резко, свежо, как бланки в лаборатории. Раскрыла на странице с фотографией, и взгляд прикипел к снимку. На фото была женщина, в которой угадывалось незнакомое: не та, что год назад, не та, что месяц. Лицо ещё не выбрало выражение — она сама не помнила себя такой.

Вышла из МФЦ. За спиной остались пластиковые кресла, автомат с талончиками, запах офисной бумаги. На улице ветер — ещё колючий, но уже без зимней тяжести — хлестнул по лицу.

В руке она держала паспорт: тонкую книжицу, не тронутую привычными касаниями, не успевшую стать её. Держала не крепко, словно ещё не верила, что документ теперь её по праву.

«Теперь можно жить дальше, — подумала она. — Это моя новая весна». Фраза легла внутри тихо, как первая строчка в чистом лабораторном журнале.

Стояла на ступенях, глядя на город. Город остался прежним — те же крыши, те же вывески, тот же поток машин. Но теперь он ложился на сетчатку иначе: карта, где проявились новые маршруты. Или это она смотрела под другим углом.

«Но сначала вопрос…»

Ада тряхнула головой.

«Мне нужно увидеть его. Не чтобы выплеснуть обиду, не чтобы расставить точки, а чтобы поймать ту долю секунды, когда его лицо ещё не успеет надеть привычное выражение». Узнать то, что нельзя сформулировать заранее — то, что прячется в микропаузе, в едва заметном движении бровей. В нейробиологии это называли временем между стимулом и ответом, когда мозг ещё не выбрал стратегию. Именно в этой щели и пряталась правда.

«Влететь к нему в кабинет?» — усмехнулась она. Мысль была нелепой, детской. Но в этой нелепости чувствовалась точность: без подготовки, без посредников, без цепочки согласований. Только первая реакция.

Убрала паспорт в карман пальто и шагнула вперёд.

«Не завтра. Сейчас».

Скользнула за руль своего «Порше Кайен» — чёрного, тяжёлого, — машины, которая была частью другой жизни: той, где каждый месяц в одно и то же число приходили «отступные». Деньги Ковалёва — ровные, пунктуальные, как заводской конвейер. Каждый платёж — не сумма — напоминание: машина продолжает работать, даже когда ты из неё вышла.

Ладони легли на руль. Холод кожаной обивки пробрал до пальцев, до запястий. В салоне пахло кожей — дорого, нарочито, как в магазине. Этот запах не был её запахом. Он принадлежал другому сценарию, другой версии жизни.

Ключ лёг в замок зажигания. Двигатель отозвался низким, уверенным рокотом. Она не стала включать музыку — нужен был чистый фон: шум города, шуршание шин, редкие гудки. Машина тронулась без рывков.

Город расступался перед ней, не меняя очертаний, но меняя смысл. Теперь каждая улица была выбором. И каждый выбор — подтверждением: она управляет траекторией.

Педаль ушла вниз сильнее. Она обгоняла медленные машины, не глядя по сторонам. Город существовал лишь как коридор — без отклонений.

У бизнес-центра она припарковалась, заглушила мотор и несколько секунд сидела неподвижно, уставившись на стеклянные двери. Они казались непроницаемыми: за ними — её прошлое, упакованное в стекло. Потом распахнула дверь, вышла и пошла ко входу — быстро, не оборачиваясь. Любой взгляд назад мог сбросить всё к исходной точке.

В лифте она смотрела на своё отражение в дверях. Тёмные волосы уложены. Лицо спокойное — она выбрала это выражение ещё на парковке.

На этаже вышла из лифта, прошла по коридору и толкнула дверь в приёмную, не постучав. Секретарша подняла голову, открыла рот, но не успела сказать ни слова. Ада уже открывала дверь в его кабинет.

— Здравствуй, Андрей.

Он поднял голову от бумаг. Секунду смотрел на неё — без удивления, без злости — и чуть прищурился.

— Ада.

— Я не за деньгами, — сказала она, проходя вглубь кабинета.

Остановилась, и взгляд её упал на гарпию — бронзовую, тяжёлую, с женским лицом и птичьими лапами. Статуя стояла в углу и смотрела на неё пустыми глазами.

— Что это?

— Подарок, — сказал Андрей, не вставая.

— Чей? — она шагнула ближе, разглядывая резкие, хищные линии.

— Она не для красоты. Она для напоминания.

Ада перевела взгляд на него.

— О чём?

— О том, что у меня есть человек, который меня не боится.

Посмотрела на гарпию — на тяжёлые крылья, на лицо, где изящество спорило с жестокостью. Не случайный предмет — чётко выстроенный маркер, знак, который она теперь умела читать. За годы рядом с ним она научилась замечать, как он подбирает вещи: не ради уюта, а чтобы говорить без слов.

— Это она подарила тебе? — спросила без интонации.

Андрей не ответил.

Ада отошла от статуи, села на стул напротив стола. Стул скрипнул. Положила руки на колени, выпрямила спину. Пальцы впились в колени.

— Я вернула себе свою фамилию. Больше не Ковалёва. И я вернулась на работу — в Сколково. Так что приходить за деньгами я больше не буду.

— Рад за тебя, — отозвался он.

Не кивнула и не поблагодарила. Выдержала паузу, проверяя, выдержит ли тишина её следующий вопрос.

— Я хочу знать, почему. Почему не я. Почему со мной ты позволял себе то, чего не делаешь с ней. Я имею право знать.

Андрей откинулся на спинку кресла, посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Ты уверена, что хочешь услышать это? Не удобную версию, не смягчённую, а то, как было на самом деле?

— Я приехала не за тем, чтобы услышать то, что мне будет легче принять.

Он помолчал, взвешивая каждое слово, прежде чем сказать.

— С тобой я всё время должен был быть идеальным. Ты хотела, чтобы я был хорошим мужем — таким, каким, по твоим меркам, и должен быть муж. А я не мог этим быть. Ни постоянно, ни надолго.

— А с ней? — спросила она.

— Она не требует от меня быть идеальным, — ответил он спокойно, без вызова. — Я могу быть собой.

— Каким собой? Лгущим? Предающим? — слова вылетали сухо, одно за другим. Вдох застрял на середине, но она не дала ему разрастись — выдохнула и продолжила смотреть ему в глаза.

Андрей отвёл взгляд.

— Пожалуйста, скажи. Мне важно это знать, — повторила она, уже тише, но твёрже.

Он не сразу ответил. Потом сказал, глядя в сторону:

— Ты хотела стабильности, верности, предсказуемости. Хотела, чтобы всё шло по плану. А я этого не мог дать. Маша не требует от меня быть «хорошим». Она прямо сказала: «Я не буду тебя проверять». И это дало мне пространство, которого с тобой у меня не было. С тобой я всё время был «должен» соответствовать.

Ада наклонила голову.

— Ты видела во мне проект, который нужно улучшить, — продолжил он, подбирая выражения осторожно. — Ты боялась одиночества. Хотела детей, семью, чтобы всё было «как надо». А я не хочу детей. И Маша тоже. Для меня это не вопрос компромисса.

— Только и всего? — спросила она шёпотом.

Он не стал ничего смягчать. Кивнул — без драмы, как закрывают папку.

— Только и всего. Ты не была плохой женой. Ты была хорошей. Просто ты хотела не того человека. А я не мог быть тем, кого ты ждала.

Сидела неподвижно, не отводя глаз от линии его плеч, от края стола, от гарпии в углу. Ада ждала другого ответа. Трагедии, тайны, роковой ошибки. А правда оказалась до обидного простой: они не подходили друг другу.

«Кажется, такая простая причина обесценивает всё, что я пережила. Годы, слёзы, попытки быть лучше, быть удобной — и всё это несовпадение…» — подумала она. Но плечи опустились сами.

Подняла глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Я поняла. И, наверное, мне нужно было это услышать намного раньше.

Направилась к двери. Андрей не сказал ничего. Уже взявшись за ручку, она остановилась на мгновение — ровно на один вдох.

— Всего хорошего, Андрей.

Вышла из кабинета, прошла через приёмную, не сбавляя шага. Лифт — и через минуту она уже стояла на тротуаре. Подошла к машине, села за руль. Двигатель завёлся с полуоборота.

«В этой простоте — свобода. Я больше не должна искать виноватых. Не должна думать, что я недостаточно старалась. Я шла по своей дороге, а он — по своей. И пересечение должно было закончиться».

Ада выжала сцепление, добавила газ. Машина тронулась. Город за окном был городом — не картой, не маршрутом, не доказательством.

ГЛАВА 2

Ада вошла в здание Сколтеха. Стеклянные стены дробили дневной свет на плоские, слишком яркие квадраты, и в этих квадратах мелькали люди с бейджами: кто-то нёс стопку планшетов, кто-то говорил по телефону, прижимая трубку плечом. Турникет мигнул зелёным, когда она приложила пропуск, и щелчок прозвучал как разрешение — её снова впустили на эту территорию.

Здесь пахло озоном от ультрафиолетовых ламп, пластиком одноразовых контейнеров и сладковатой примесью — следом реактивов, которые не выветривались даже после генеральной уборки. Этот запах она узнавала мгновенно — её территория. Он был не уютным, а правильным: стерильным, резким, как формула, выведенная без ошибок.

Коридор тянулся вперёд, подсвеченный холодным светом потолочных панелей. По стенам шли кабельные трассы в металлических лотках, над дверями — таблички с номерами лабораторий и предупреждениями о контролируемой зоне. На полу — тонкие линии разметки: жёлтая полоса у стены, синяя — по центру, будто кто-то заранее продумал, где кому идти. Мимо проехала тележка с коробками; колёса цокали по плитке, и этот звук на секунду перекрыл ровный гул вентиляции.

В лифте двери закрылись, отрезав гул коридора. Внутри пахло металлом и чистящим средством с лимонной отдушкой. В матовом стекле отражались собранные волосы, спокойное лицо. Зелёные глаза смотрели холодно, с настороженной ясностью человека, привыкшего наблюдать. Лицо — тонкое, острое, с выступающими скулами. Она знала, как выглядит: собранная, лабораторно-безупречная. Всё, что на ней было, — чёрное. Цвет, в котором можно спрятаться и быть заметной.

«Тридцать пять. В этом возрасте нейробиологи обычно уже защитили докторскую и либо увязли в грантовой гонке, либо выстрелили с прорывным проектом. А я — где-то посередине. Зона неопределённости, где каждый шаг приходится просчитывать».

«Я должна была родить в тридцать. Потом — в тридцать два. Потом — когда налажу отношения с Андреем… Теперь — тридцать пять. Вроде бы и не поздно. Многие рожают в сорок». Но сухие цифры не становились утешением: снижение овариального резерва, качество яйцеклеток, риск хромосомных аномалий. Показатели она знала наизусть — так же, как формулы, вбитые на первом курсе.

У двери лаборатории она приложила пропуск. Светодиод моргнул, замок щёлкнул — и она вошла. «Здесь я на своём месте», — подумала она, надевая халат — прохладный, накрахмаленный, с жёсткими складками на рукавах. Запах крахмала и антисептика был таким же привычным, как запах реактивов.

В лаборатории всё выглядело так, будто она видела это впервые и в сотый раз одновременно — как препарат под другим увеличением. На столе лежали графики, рядом — планшеты, экраны ещё не погасли, и на одном из них медленно ползла кривая, похожая на сердцебиение. По углам стояли боксы с ламинарным потоком; прозрачные шторки были опущены, фильтры гудели, прогоняя воздух через HEPA-фильтры. На полках — ряды пробирок, выстроенных по цветам крышек: красные, фиолетовые, зелёные. Каждая полка была подписана маркером, буквы выгорели от времени и света.

Ада провела ладонью по поверхности стола. Металл был холодным, шероховатым от микроцарапин — его годами тёрли щётками, но не могли стереть все следы.

Мысли уводили в другое: к двум визитам в детский дом, к стопкам анкет, к фотографиям, где каждый ребёнок смотрел с разной степенью ожидания.

Первый раз — полгода назад. Тогда она верила, что сможет выбрать. Сидела в кабинете директора, листала анкеты, пыталась поймать то, что сказало бы «этот». Но рецепторы молчали. Ей нравились все. Каждый ребёнок на снимке казался тем самым — пока она не переворачивала страницу и не видела следующего. Это напоминало бесконечный перебор, где ни один критерий не давал однозначного ответа.

Второй раз — месяц назад, уже без иллюзий. Она прошла Школу приёмных родителей, сдала все справки. Справку из МВД ждала месяц — получила. Медицинская комиссия подтвердила, что здорова. Опека дала заключение: может быть усыновителем. Но перед анкетами всё повторилось — все дети были одинаково прекрасны и одинаково чужды.

Выйдя из детского дома, она поняла: не может выбрать.

«Выбор — это акт насилия над теми, кого не выбирают. Я не хочу быть судьёй. Хочу, чтобы меня выбрали…»

Наука учила её иначе: сформулируй гипотезу, задай переменные, найди причинно-следственную связь. Но в этом уравнении не было переменной, которая объяснила бы, почему один ребёнок должен стать «её», а остальные — нет.

«При зачатии никто не выбирает, — подумала она, раскладывая папки на столе. — Сперматозоид не анализирует яйцеклетку — он просто плывёт. Если происходит чудо, это не результат выбора. Это результат того, что его выбрали».

Взгляд поднялся к потолку. Над рабочими столами висели светильники с регулируемой яркостью; один из них гудел — внутри что-то дребезжало. В углу стоял старый холодильник для реагентов — его компрессор время от времени вздыхал, и этот ритмичный звук смешивался с ровным гудением боксов.

«ЭКО, воспитание ребёнка в одиночку — рациональный, „чистый“ выбор. С точки зрения планирования — идеальное решение: контролируемые условия, предсказуемые этапы, понятные метрики…»

Произнесла это про себя — и не почувствовала ничего.

«Но даже самый чистый выбор не гарантирует, что я не останусь одна… Это не научный эксперимент, а акт веры…» — мысль звучала не впервые, но сейчас она не пыталась заглушить её формулами. Позволила ей прозвучать.

«Чистый выбор» она уже пробовала — вышла замуж за человека, который должен был дать ей стабильность. Шесть лет была домохозяйкой. Не по собственному выбору — так сложилось. Андрей зарабатывал достаточно, чтобы она могла не работать. И она позволила себе поверить, что это временно. Что вернётся в науку, как только «наладит отношения». Что пара лет — не срок.

Но прошло шесть. Для учёного это вечность.

Рабочее место — как меня вообще взяли? Ответ был простым и унизительным: родители. Известные учёные. Они позвонили, поговорили, попросили.

«Шесть лет… Я потеряла хватку. Потеряла скорость. Потеряла интуицию — ту, что была у меня до того, как я стала Ковалёвой. Коллеги будут смотреть на меня с жалостью. Или хуже — со снисхождением: „Она же была учёным… когда-то“… Не была. Я — учёный. Не работала шесть лет. Это много…»

Но ей дали шанс. Новое исследование. Не про стресс, а про счастье: как оно влияет на мозг, как окситоцин восстанавливает нейроны, как социальная связь запускает нейрогенез, как дофамин перестраивает нейронные цепи. Это было прописано в техническом задании чёрным по белому. Ей поручили найти химию счастья.

«Смешно. Я, которая не умеет быть счастливой, должна найти её формулу…»

На экране — методика исследования. Чёткая, сухая, безжалостная. В ней были мыши, дозировки, поведенческие тесты, сроки, контрольные группы. Но не было ответа на главный вопрос: можно ли измерить счастье так же, как измеряют стресс?

Она работала с тремя группами мышей, перечитывала свежие данные по группе изоляции. У одиноких особей кортизол зашкаливал, нейрогенез падал. У тех, кто жил в группе с игрушками и тактильным контактом, показатели оставались в норме. Контрольная группа давала средние значения.

Ада взяла ручку и открыла рабочий журнал — толстую тетрадь в коричневой обложке, куда записывала всё, что не влезало в сухие отчёты. Через минуту на странице появилась строка:

«Положительные эмоции способствуют нейропластичности — способности мозга менять структуру и формировать новые нейронные связи. Значит, практика счастья может реально „перестраивать“ мозг».

Перечитала. Усмехнулась: слишком красиво для лабораторного журнала. Не зачеркнула — передумала.

Закрыв тетрадь, она посмотрела на монитор. На экране — графики распределения окситоцина у мышей из трёх групп. У изолированных — около нуля. У «обогащённых» — пик. Данные были чистыми, идеальными.

«Если у мышей социальная связь запускает нейрогенез, — подумала она, — то что мешает тому же происходить у людей?»

Снова открыв тетрадь, она дописала:

«Вопрос: можно ли восстановить нейрогенез у человека через сознательную практику счастья? Если да — то это не лекарство, а образ жизни».

Откинувшись на спинку стула, она закрыла глаза.

Шесть лет она прожила одна. Шесть лет, когда не знала, что её нейронные цепи, ответственные за доверие и привязанность, атрофируются. Она была живым подтверждением собственных данных. Только контрольной группы у неё не было.

Стало знобко, и она обхватила себя руками.

«Но если нейропластичность работает в обе стороны, — сказала она себе, — значит, я могу это изменить. Не сразу, не за один день. Но могу… Если я найду эту связь, смогу применить её к себе…»

Фраза на экране: «практика счастья может реально перестраивать мозг». Не строчка для статьи и не пункт в отчёте для гранта — рабочая гипотеза. Для неё самой. Как в уравнении, когда находишь переменную, которую можно менять, и через неё — менять всё остальное.

ГЛАВА 3

Ада вернулась поздно. В лаборатории задержалась до восьми: протокол, маркировка пробирок, пересчёт мышей. Когда она вышла из здания Сколтеха, огни уже горели — она не заметила, когда их зажгли. Над парковкой висел плотный сумрак, разбавленный жёлтым светом фонарей; капли недавнего дождя поблескивали на асфальте, как рассыпанные стеклянные бусины. Дорога до дома — переключение передач, повороты, светофоры — шла как по заученному алгоритму: взгляд фиксировался на разметке, на стоп-линии, на стрелке поворота, отсекая всё лишнее. Ни одной мысли по пути — только механика движения.

Квартира стояла как выключенный прибор: всё на месте, но ничего не работает. Роскошная и безупречно чистая — слишком чистая, как номер в отеле, где никто не живёт дольше недели. На стеклянной столешнице не было ни пылинки, ни отпечатка пальца; на полу — ни крошки, ни забытой вещи. Даже воздух казался отфильтрованным, лишённым запахов. Пол был холодным под ногами, и этот холод поднимался по щиколоткам, напоминая, что дом не греет, когда в нём не живут. Ковалёв дал ей много. Слишком много. Эту квартиру, машину, счёт в банке. Всё, кроме себя. Теперь она жила в его деньгах, как кошка, которую оставили соседи, уезжая: кормят, гладят, но дом чужой.

Два кота ждали у двери. Чернышевский — чёрный, тяжёлый, с жёлтыми глазами — сидел, не двигаясь, не приближаясь, проверяя, имеет ли она право сегодня войти. Его поза была строгой, судейской: лапы подобраны, хвост обвивает бока, уши развёрнуты вперёд. Герцен — белый, пушистый, с голубыми глазами и привычкой тереться о ноги, оставляя повсюду шерсть, — тут же уткнулся носом в её ладонь, проверяя, вернулась ли она, и сразу заурчал.

Она разулась, повесила пальто на крючок, и ткань глухо стукнулась о металл — единственный резкий звук. Коты кружили, требовали еды. Ада насыпала корм в металлические миски; звук сыплющихся гранул был неожиданно громким в пустой кухне. Она села на кухонный стул — тот самый, с жёсткой спинкой, который всегда казался ей слишком правильным для того, чтобы на нём расслабляться, — и смотрела, как они едят. Жадные, синхронные, одинаково втягивающие головы в миски — с безмолвной договорённостью не терять ни секунды.

«Коты не анализируют, не строят моделей. Они требуют, получают, урчат. Им не нужно объяснять, почему ты вернулась поздно, или оправдываться, что ты не хочешь обниматься…»

Ада провела рукой по чёрной шерсти Чернышевского. Он заурчал — сдержанно, как будто делал одолжение. Прикосновение — простое, животное, ни к чему не обязывающее. Тепло, которое не спрашивает, заслужила ли ты его.

«Чернышевский и Герцен. Теперь я всегда знаю, кто виноват и что делать», — усмехнулась она.

Ада прошла в гостиную, включила ноутбук. Экран вспыхнул, высветив папку с данными, и на секунду комната наполнилась холодным голубоватым светом, который выбелил углы и сделал тени резкими, почти графичными. На рабочем столе лежали распечатанные графики, исписанные карандашом поля, стикеры с пометками, где каждая буква была выведена с той особой тщательностью, которая появляется, когда пытаешься удержать мысль, ускользающую между словами.

Утром она ввела результаты первого теста на социальное взаимодействие у мышей. Цифры были ясными: у изолированных животных нейрогенез в гиппокампе упал на сорок процентов. У тех, кто жил в группе, показатели были в норме. Она смотрела на эти строки. Не сухие результаты — предупреждение: без живого, сложного контакта мозг начинает экономить ресурсы, сворачивать связи, убирать лишнее. И это не метафора, а физиология, записанная в числах, в кривых, в процентах.

Она села на диван рядом с котами. Они не шевельнулись — знали, что ей нужно, чтобы рядом было что-то неподвижное. Полной тишины не существует — мозг достраивает звук, заполняет пустоту. Сегодня мозг заполнял её собственным пульсом: медленный, тяжёлый ритм, который она чувствовала в висках, в горле, в запястьях. И в этом пульсе вернулось прежнее: ни один кот, ни сорок котов не спасут.

Она открыла сайт знакомств. Дико, почти унизительно. Но она знала: если не начнёт сейчас, то не начнёт никогда. Тридцать пять. Время — не тиканье часов. Для нейробиолога это ещё и окно пластичности: чем дольше не создаёшь новых связей, тем сложнее мозгу строить их заново.

«Пора провести эксперимент на себе, — решила она. — Не пассивное ожидание, а активное создание условий для роста новых нейронных связей».

В графе «О себе» она написала: «Нейробиолог. Ищу человека, с которым можно говорить о сложном. Не трачу время зря».

Курсор мигал. Ада смотрела на три строки и понимала, что это не анкета, а протокол. Стерильно, точно, без единой живой запятой.

Она стёрла всё. Написала: «Иногда я делаю вид, что нормальная. Но это быстро надоедает».

Усмехнулась. Слишком честно. Стёрла.

«Ладно, я соврала. Я люблю стресс, работу 24/7, сон по пять часов, одиночество, давление, конкуренцию и деньги», — подумала она. Но вслух, конечно, ничего не написала. Пусть будет честно, но без пугающих подробностей.

В конце концов она вернула первую версию. Стерла «не трачу время зря». Написала: «Нейробиолог. Ищу человека, с которым можно молчать».

Мужчины. Все они были похожи друг на друга: улыбки, машины, горы, собаки. «Я люблю путешествовать», «Не ищу серьёзные отношения», «Без вредных привычек». Она смотрела на них как антрополог, изучающий чужую культуру, или биолог, который видит в микроскопе незнакомый вид: все признаки на месте, а смысла не видно. Но она же биолог, она знала, что люди тоже животные, только более социальные. Эти люди были ей чужды, как чужды могут быть только те, кто говорит на твоём языке, но не способен произнести ни одной мысли, которая не была бы заимствована из рекламного буклета.

Она закрыла ноутбук, и экран погас, оставив на мгновение её отражение — усталое, собранное, слишком острое. Коты мурлыкали у ног, и этот звук был единственным, что не требовало от неё ни анализа, ни выводов, ни гипотез.

Эксперимент начался.

ГЛАВА 4

Пальцы Ады нашли нужное положение без команды — привычный изгиб кисти, точный угол запястья: тело помнило эту механику даже тогда, когда разум сомневался. Лаборатория больше не казалась чужой — она снова становилась её территорией, где каждый запах и каждый блик на стекле отзывался внутри знакомым импульсом. Пахло спиртом, подгорелым пластиком от нагретого оборудования и тем особым, металлическим оттенком воздуха, который бывает только в помещениях, где постоянно работают с биоматериалами.

Рядом суетилась Катя, молодая аспирантка — почти на десять лет младше, с жадным до знаний взглядом. Она заглядывала в монитор, пытаясь прочесть не графики, а саму суть эксперимента. Бейдж на халате перекосился, и она то и дело крутила на запястье тонкий силиконовый браслет — привычка, которая включалась раньше слов.

— А почему вы выбрали именно этот маркер, а не другой? — спросила Катя, наклонив голову; прядь волос упала на экран, и она торопливо убрала её.

— Потому что он показывает активность нейрогенеза, — ответила Ада, не отрываясь от дела. Она поставила пробирку в штатив — щёлк, ещё щёлк: каждый звук был на своём месте. — И он дешевле. В науке не всегда выбирают самое красивое решение. Чаще — самое честное и самое доступное.