Я гарантирую тебе счастье

Катя кивнула, и по тому, как её пальцы на мгновение замерли над планшетом, Ада поняла: она не просто фиксирует информацию, а проверяет, стыкуется ли она с тем, что уже знает. Стыкуется — значит, можно идти дальше.

Из угла, где тускло горела лампа, вышел Сергей Иванович. Он был седой, с лицом, изрезанным мелкими морщинами, и пальцами — жёлтыми от реактивов, с тёмными прожилками под ногтями. Он не улыбнулся, не протянул руку. Только кивнул и сказал:

— Здравствуйте.

И пошёл дальше, к своему столу, не замедляя шага. Его поведение напоминало работу автономного модуля по заранее заданному алгоритму: вход в систему — выполнение задач — поддержание статуса.

В этот момент зазвонил телефон Ады.

— Привет, мам.

— Здравствуй, дочка. Как работа? Не переутомляешься?

— Всё нормально. Я справляюсь.

Пауза повисла в воздухе — лёгкая, но ощутимая, как статическое напряжение перед грозой.

— Ты познакомилась с кем‑то? — вопрос прозвучал автоматически, как запрограммированный алгоритм в материнском сознании.

Ада прикрыла глаза на долю секунды, собираясь с силами.

— Мам, я только вернулась на работу. Дай мне хотя бы немного времени.

— Я даю тебе время. Но время не стоит на месте. Тебе тридцать пять. Ты хочешь ребёнка или нет?

Внутри что‑то сжалось, но Ада ответила спокойно, без надрыва:

— Хочу.

— Тогда не откладывай. Ты же знаешь статистику.

— Знаю, — проговорила Ада, и в этих двух словах прозвучала не покорность, а горькое признание фактов. — Я нейробиолог. Мне не нужно напоминать про цифры.

Трубка перешла к отцу. В этом жесте было что-то почти ритуальное — родители по очереди брали на себя роль главных наблюдателей её жизни.

— Папа, привет.

— Рассказывай, как у тебя в лаборатории.

— Нормально. Я начала новый проект. Изучаю, как социальная связь влияет на нейрогенез. Пытаюсь понять, как человеческое тепло превращается в новые нейроны.

В трубке повисла пауза. Ада слышала, как он чуть отстранил трубку от уха — и, наверное, посмотрел в окно, на улицу, на серый весенний свет. Потому что в голосе, когда он заговорил, появилась лёгкая, почти незаметная отстранённость. Та, что бывает у людей, привыкших взвешивать каждое слово.

— Химия счастья? — произнёс он, растягивая слова. — Амбициозно. Это не просто тема, это минное поле. Ты уверена, что справишься?

Вопрос отца не ударил — царапнул. За этими словами стояла не забота, а система координат: «научная карьера выглядит так, а не иначе». Она знала это — он всегда так говорил. Но сейчас, когда она только вернулась, когда каждая минута в лаборатории всё ещё казалась заёмной, его голос задел особенно остро.

«Он прав, — подумала она. — Это действительно минное поле. Но разве не в этом суть науки — идти туда, где другие боятся ступить?»

— Уверена, — ответила она чуть резче, чем хотела. — Почему ты вообще сомневаешься?

— Я не сомневаюсь, — сказал он спокойно. — Просто шесть лет — это большой срок. Ты выпала из контекста, из ритма науки. Ты читаешь свежие статьи? Следишь за трендами?

— Читаю, — коротко бросила Ада, чувствуя, как внутри нарастает раздражение — не на отца, а на саму ситуацию, которая заставляла её оправдываться там, где раньше хватало одного взгляда, чтобы всё стало понятно.

— И? — он не сдавался, будто хотел услышать не формальный ответ, а доказательство.

— И я понимаю, что теряю время, когда говорю об этом с тобой, — в её голосе проскользнула лёгкая колкость . — Я справлюсь, папа. Я твоя дочь.

— Хорошо. Я верю тебе. Но если понадобится помощь — просто скажи. Не нужно пытаться тащить всё на себе.

Ада положила трубку. Внутри всё ещё гуляло эхо отцовского голоса — «выпала из контекста». Она сжала телефон в пальцах, потом убрала в карман халата.

Катя уже вернулась к своему столу, что‑то печатала.

Ада снова уставилась в свой монитор. Пальцы застыли над клавиатурой. Раньше она могла написать протокол за час. Сейчас она сидела уже двадцать минут и перечитывала первый абзац.

Сергей Иванович прошёл мимо, взглянул на её экран мельком, но ничего не сказал. Только качнул головой — то ли осуждающе, то ли сочувственно. Ада не поняла.

Катя подошла снова, на этот раз с планшетом.

— Ада Константиновна, у нас через час планерка. Вы будете докладывать по проекту?

— Буду, — сказала Ада, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала.

Она открыла файл с презентацией. Чистый лист. Надо было готовиться. Но она не знала, с чего начать. Руки помнили пипетку, но не помнили, как собирать данные в структуру, которая убедит других.

Она смотрела на пустой экран и чувствовала, как внутри разрастается что‑то огромное, холодное, как шестилетняя пауза. Надо было работать и догонять.

ГЛАВА 5

Свет над городом начал оседать, теряя цвет, становясь ровным. Воздух был влажным, но уже не холодным, и в нём чувствовалась терпкость, которая бывает, когда земля ещё не прогрелась. Город пах мокрой корой, сырым асфальтом и чем-то смешанным с весенней сыростью.

Ада вышла из Сколкова и не поехала домой — свернула в маленькое кафе с витражными окнами. Внутри было тепло, пахло кофе и выпечкой, и чужие голоса создавали особенный белый шум.

Зоя уже сидела у окна, за дальним столиком, с бокалом красного вина и видом человека, который ждал не меньше часа. Её взгляд был того оттенка, который трудно удержать: то синий, то серый, с тёмной каймой по краю, которая делала его почти прозрачным в центре. Свет от лампы ложился на её волосы — светлые, с рыжеватым отливом, — и они меняли цвет: то теплели до золота, то бледнели до цвета старой соломы, в зависимости от того, как она держала голову.

— Опоздала, — сказала Зоя, когда Ада села напротив.

— На десять минут.

— На двенадцать.

Ада не стала спорить. Заказала чай.

— Я думала ты скажешь, что «опоздание обусловлено транспортной ситуацией, длительность — 12 минут»!

Ада подняла на неё глаза. Помедлила. А потом рассмеялась — негромко, одними плечами, как будто это была не реакция, а разрешение.

Зоя смотрела на неё долго, прищурившись.

— Ты выглядишь... пурпурно. Не как Ковалёва.

— Я и не Ковалёва, — сказала Ада. — Вернула фамилию.

Зоя моргнула, потом усмехнулась коротко, почти с облегчением.

— Наконец-то. Я всегда говорила, что эта фамилия тебе не шла.

Официант принёс чай. Ада поднесла чашку к лицу, вдохнула пар — пахло мятой и чем-то сухим, травяным. Зоя отпила вино, поставила бокал.

— Ковалёв — козёл, — сказала она. Без предисловий, без подготовки. Просто — факт.

— Зоя...

— Нет, я серьёзно. Шесть лет. Шесть лет он держал тебя в золотой клетке.

Ада молчала.

— Он не стоил тебя, — закончила Зоя.

— Я знаю, — тихо сказала Ада. — Теперь знаю.

Они помолчали. За окном зажглись фонари. Ада кивнула, не отрывая взгляда от улицы.

— Ладно, — Зоя допила вино, поставила бокал на стол. — Хватит о бывшем. Что с личной жизнью? Ты кого-то встретила уже?

— Нет.

— Тогда зарегистрируйся на сайте знакомств. Серьёзно. Это не стыдно. Все так делают.

— Я уже там.

Зоя замерла с бокалом в руке.

— Что?

— Я зарегистрировалась. Неделю назад.

— Покажи.

Ада открыла приложение, протянула телефон. Зоя взяла, провела пальцем по экрану, остановилась на середине. На её лице появилось выражение, которое трудно было назвать одобрением.

— Ада, ты сошла с ума.

— Что?

— Ты написала в анкете, что тебе тридцать пять?

— Это правда.

— В интернете нет места правде, — Зоя вернула телефон. — Ты что, не знаешь? Никто не пишет правду. Мужчины пишут, что им тридцать, хотя на самом деле сорок. Женщины пишут, что им двадцать пять, хотя на самом деле тридцать пять.

— Я не буду врать.

— Это не ложь. Это маркетинг.

Ада молчала, сжимая кружку.

— Занизь возраст. Напиши двадцать пять.

— Нет.

Зоя вздохнула, покачала головой.

— Ты как маленькая.

Ада ничего не ответила.

— И ещё, — сказала Зоя, подзывая официанта, чтобы заказать ещё вина. — Не пиши, что ты нейробиолог.

— Почему?

— Потому что мужчины этого боятся. Ты умная — это угроза. А нейробиолог — это приговор.

Ада усмехнулась.

— Ты должна быть доступной. Хотя бы на первом этапе. Потом они узнают, что ты нейробиолог, и уже не смогут сбежать.

Ада хотела возразить, но Зоя подняла руку, останавливая её.

— И последнее. Убери фразу «не трачу время зря». Это звучит как угроза.

— А если я действительно так думаю?

— Тогда не говори этого вслух.

Они помолчали. За соседним столиком кто-то громко смеялся.

— Ладно, — сказала Зоя, откидываясь на спинку стула. — Я знаю, что ты не послушаешь. Ты всегда делаешь по-своему. Но хотя бы подумай.

— Подумаю, — сказала Ада.

— Врёшь.

— Подумаю, — повторила она, и в голосе проскользнула усмешка.

Зоя снова взяла телефон Ады, пролистала анкету до конца.

— «Ищу человека, с которым можно говорить о сложном», — прочитала она вслух. — Ты серьёзно думаешь, что кто-то клюнет на это?

— А что я должна была написать? «Люблю долгие прогулки и котиков»?

— Хотя бы «люблю путешествовать». Это безопасно.

— Я не люблю путешествовать. Я люблю лабораторию.

— Ладно. Дело твоё. — сказала Зоя. — Знаешь… Уже весна…Любовь уже в воздухе... Может, и твоя скоро появится.

Ада посмотрела на неё, и уголки её губ чуть дрогнули.

— Любовь в воздухе? В воздухе азот, кислород и углекислый газ.

Зоя засмеялась — громко, открыто, как умела только она. Глаза, синие, с тёмной каймой, стали светлее.

— Знаешь, — сказала она, — у меня другой подход.

— Знаю. Всегда удивлялась.

— Никакого списка требований. Умный? Красивый? Хочет детей? Я не спрашиваю. Понравился — значит, встречаемся. Пока нам хорошо вместе — мы вместе. Если всё сложится — значит, суждено. Если нет — значит, не суждено.

— И ты не боишься, что потратишь время?

— А чего бояться? — Зоя пожала плечами. — У меня есть родители, братья, сёстры, племянники. Подруги. Коллеги. Пациенты. Животные. Я никогда не буду одна. Даже если очередной мужчина уйдёт — я не останусь в пустоте. У меня есть к кому вернуться.

Ада смотрела на неё. Внутри зашевелилось что-то неуютное — не зависть, скорее недоумение. Зоя жила без плана. Без протокола. Без контрольных точек и при этом не боялась.

Они дружили с детства — с тех самых пор, когда Ада ещё была Волконской, а Зоя —девчонкой с вечно расцарапанными коленками, которая приносила в школу котят в рюкзаке.

— Знаешь, — сказала Ада, глядя на неё, — я тут на днях смотрела данные по мышам. У тех, кто живёт в группе, нейрогенез выше на сорок процентов, чем у изолированных. Социальная связь буквально перестраивает мозг. — Она помолчала. — Это научно подтверждённый факт. А социальная изоляция, наоборот, его подавляет. Даже короткий контакт с сородичем снижает уровень стресса и запускает восстановление нейронов.

Зоя выслушала, не перебивая.

— И что это значит? — спросила она.

— Это значит, что если мыши могут восстановить нейрогенез через социальную связь, то и человек, наверное, может. Если сознательно создавать условия, которые запускают этот процесс.

— Ты хочешь сказать, что счастье можно вырастить, как нейроны?

— Возможно. — Ада усмехнулась. — Я хочу это проверить. На себе.

Зоя подняла бровь.

— На себе? Это как?

— Я хочу провести эксперимент. Увеличить свои социальные контакты. Сознательно выстраивать связи. И смотреть, что изменится. Почувствовать это не на графиках, а внутри.

— Это называется «начать жить», — сказала Зоя. — Без научного обоснования.

— Нужно собрать всех. Всю старую компанию.

— Ты хочешь собрать подруг, чтобы проверить, повысится ли у тебя уровень окситоцина?

— Да.

— Ада, это просто называется просто «встреча с подругами».

— Знаю.

— Тогда давай сделаем это не как эксперимент. Просто: мы соскучились, мы хотим быть вместе.

Ада улыбнулась.

— Ладно.

Зоя потянулась через стол и накрыла ладонь Ады своей. Ада посмотрела на эту руку поверх своей и на тонкие серебряные кольца с руническими знаками на пальцах Зои.

— Только когда мы соберёмся, ты не будешь рассказывать про нейрогенез. Ну, разве что если кто-то прямо попросит. А лучше расскажи, как ты в детстве пыталась научить кота решать примеры. Или про тот случай, когда мы с тобой заблудились в ботаническом саду и думали, что нас съедят белки.

Ада рассмеялась.

— Про белок — обязательно.

— Вот и договорились.

Они посидели ещё немного, слушая, как за соседним столиком кто-то смеётся, как звякает посуда, как официант переставляет стулья за барной стойкой. За окном окончательно стемнело.

На улице Зоя остановилась — резко, как будто её дёрнули за невидимую нить. Её тело, обычно такое пластичное и подвижное, вдруг застыло в неестественной позе.

— О, — сказала она.

Ада проследила за её взглядом. На краю тротуара, под тусклым светом фонаря, сидела сова. Она не двигалась, только чуть повернула голову, провожая их жёлтым, немигающим взглядом. Ада знала о фобии Зои, знала, как сильно та боится птиц, как они вызывают у неё почти панический ужас.

— Ладно, — сказала она, шагнув вперёд и вставая между Зоей и совой. — Иди. Я прикрою.

Зоя быстро прошла мимо, и Ада услышала её облегчённый выдох.

— Ты знаешь, — сказала Зоя, когда они отошли, — птицы — носители смерти. Во многих культурах они ассоциируются с душами умерших.

Ада посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то между улыбкой и недоумением.

— Вот бы взглянуть в твою очаровательную головку, — сказала она.

— Там такой хаос, что даже птицы боятся туда залетать.

— Твои страхи красивы, но иррациональны.

— Твои факты точны, но холодны. — парировала Зоя.

— Ты лечишь животных, а боишься птиц. Это как если бы стоматолог боялся зубов.

— Тогда мы с тобой — идеальная пара. Ты боишься людей, я — птиц. Вместе мы боимся всего мира.

Ада фыркнула, не сдержав улыбку:

— Значит, я прикрываю тебя от птиц, а ты меня — от людей. Договорились.

ГЛАВА 6

Свидание началось неплохо. Они сидели в кафе с низким потолком и тусклым светом. В углу тихо играла музыка, но её почти не было слышно за звоном посуды и голосами посетителей. За окнами уже зажглись фонари, а вечерний город продолжал дышать.

Павел с сайта знакомств говорил о сыне. Хороший голос, правильные интонации. Он рассказывал, как водит его на футбол по субботам, как они вместе смотрели финал прошлого сезона, и в этом было что-то почти идеальное — как у хорошо выстроенной модели. Ада слушала, кивала, изредка вставляла слова, которые должны были означать участие: «здорово», «понятно», «да, это важно». Фразы-заглушки. Пустые, как пробирки без реактивов.

Руки — чистые, ногти коротко острижены, без заусенцев. Плечи не ссутулены, живот плоский. Это бросалось в глаза сразу — как замечают отклонение от нормы, когда привыкли видеть другое.

«Пуза нет, лысин нет, — отметила про себя. — Уже неплохо». Ковалёв был красавцем — факт, не требующий пояснений. Шесть лет брака приучили к этому. Теперь, глядя на Павла, понимала: он не урод, но он не Ковалёв. И не знала, может ли вообще хотеть кого-то, кто не будет таким же.

Внутри шевельнулось раздражение. Почему это вообще критерий? Почему радоваться, что мужчина в сорок лет не выглядит на пятьдесят? Анкеты на сайте вспомнились сами собой: мужчины после тридцати — с пивными животами, мешками под глазами, в растянутых футболках. И пишут «встречусь с красивой девушкой», будто это само собой разумеется. Поймала себя на том, что оценивает его как образец, а не как человека, — и от этой мысли стало чуть тошно.

«У нас нет культуры тела. И культуры ума. Мужчины после тридцати или разваливаются. А я хочу человека, который следит за собой и способен поддержать разговор сложнее, чем о футболе и курсе доллара».

Все говорили, что у неё завышенные требования. Но она не понимала, почему должна их снижать. Не хотела «как у всех». Хотела, как надо ей.

Павел был приятным. Не красавчик, но ухоженный, работал в нефтяной компании. «Могла бы попробовать… Но если он не совпадёт по планам и по кошельку — не буду тратить время. Ни на одну встречу больше».

Глоток чая. Чашка на блюдце. Взгляд на его улыбку, на его руки, на то, как он поправляет манжету. Она решила не откладывать.

— Павел, прости, я сразу — у тебя планы на будущее? Долгосрочные отношения — да, нет? Дети — хочешь или нет? Если хочешь, сколько? И где ты планируешь жить — у тебя или у меня?

Павел замер. На мгновение его лицо потеряло всякое выражение. Потом он засмеялся. Нервно, громко, слишком громко.

— Ты серьёзно? Мы даже кофе не допили.

— Я серьёзно, — сказала она. — Я не трачу время. Мне тридцать пять. Я хочу ребёнка. Мне нужно понимать, совпадают ли наши планы, чтобы не тратить ни свои, ни твои ресурсы.

Ада заметила, как расширились его зрачки — классическая реакция на стресс, но она не собиралась отступать:

— И ещё один вопрос. Если у нас будет ребёнок, как ты видишь его воспитание? Ты хочешь принимать участие в ежедневных делах или считаешь, что это женская обязанность?

Павел допил чай, положил деньги на стол и сказал:

— Ты красивая, но ты слишком... странная. Я не хочу ребёнка. И я не знаю, где буду жить через год.

— Тогда мы не подходим, — сказала Ада, и в голосе не было обиды.

Он встал и вышел, а она осталась одна за столом. Подошла официантка, убрала чашку Павла. Ада смотрела в окно и думала: «Ну вот. Я проверила гипотезу. Она не подтвердилась. Но хотя бы я не потеряла время».

Она вышла из кафе, села в машину и записала голосовое напоминание:

— Для будущих свиданий: включить в список вопросов наследственные заболевания партнёра.

«Выходной прошёл впустую, — подумала она, паркуясь у дома. — Лучше бы работала. В лаборатории хотя бы результаты есть. Даже отрицательные — это данные. А здесь — ничего».

Она поднялась в квартиру. Коты встретили её у двери, потёрлись о ноги. Она насыпала им корм, прошла в гостиную, села за ноутбук. Открыла файл с протоколом.

«Завтра встану пораньше. Приеду в лабораторию до восьми. Пересчитаю выборку. Проверю данные по группе изоляции. Может, там есть что-то, что я пропустила».

Она сделала паузу, глядя на экран. Её взгляд скользил по строчкам, проверяя данные эксперимента. «Может, стоит изменить методику?» — спросила она себя. Но ответ знала заранее. Нет, её подход верен. Просто нужно больше данных.

ГЛАВА 7

Она заметила его в первую же неделю после возвращения. Он появился из серой, однородной массы планерки — спросил о корреляции между окситоцином и социальной памятью, и в этом вопросе было что-то такое, от чего воздух в аудитории на мгновение стал другим. Тогда мелькнуло: «Интересный ход».

С тех пор иногда ловила себя на том, что смотрит на его руки, когда он говорит. На пальцы, которые лежали на столе — чуть согнутые и расслабленные. На то, как он поправляет очки — двумя пальцами, левой рукой, не снимая, просто чуть подталкивая к переносице, будто проверяя, на месте ли они. И иногда, когда он проходил мимо, её взгляд задерживался чуть дольше, чем следовало — не на лице, а на том, как он двигается: ровно, без лишних жестов.

В этом было что-то неуловимое, почти физическое — она замечала его раньше, чем успевала подумать об этом. Каждый раз, когда он проходил мимо, воздух вокруг неё будто менял плотность, и она ловила себя на том, что смотрит в его сторону без всякой причины.

Теперь он сидел напротив. Они встретились в «Кофемании» на первом этаже «Сколково Парка» — светлом, просторном зале с высокими потолками и панорамными окнами, за которыми виднелось озеро. Свет в помещении был мягким, ровным, без резких теней — он струился сверху, оставляя на столах лёгкие пятна. В зале пахло кофе и ванилью — запах, который смешивался с тонким ароматом выпечки, доносившимся из открытой кухни. Барная стойка, чёрно-белая, с голубым мраморным верхом, тянулась вдоль дальней стены, и за ней стояли стеклянные банки с зёрнами, на каждой была надпись — аккуратная, написанная от руки. Биокамины в углах горели живым, почти настоящим огнём — он колебался, и его отражения плясали на светлых стенах, на тёмной поверхности столов, на металлических ножках стульев.

В воздухе висел чуть приглушённый гул, звон ложек, редкий смех, шелест бумаги. За окнами, за толстым стеклом, тянулся парк — голые ещё деревья, гладкая, тёмная поверхность воды, и свет фонарей, которые только начинали зажигаться.

Виктор пил чай — без сахара, она запомнила это, сама не зная зачем. Они говорили о работе. Она слушала и думала: «Умный — значит сексуальный». Мысль пришла сама собой, и лёгкая, едва заметная улыбка тронула её губы, когда он снова поправил очки.

Она чувствовала, как внутри закипает что-то тёплое — интеллектуальное возбуждение, особый отклик, который бывает, когда кто-то говорит на твоём языке, не переводя, не упрощая, не боясь сложных терминов. Он понимал её. Он задавал правильные вопросы — те, которые она сама себе задавала. И это было странно. Потому что она привыкла быть единственной, кто задаёт такие вопросы, а здесь вдруг оказалось, что есть кто-то ещё.

— Ты знаешь, — сказала она, отпивая чай, — я давно не встречала человека, с которым можно говорить о науке просто так. Не по работе, а… по интересу.

Виктор улыбнулся. Она заметила, как у него дрогнули уголки губ. Это была хорошая улыбка.

— Ну, наука — это моя жизнь, — сказал он.

— Да, — сказала она. — Но хочется, чтобы жизнь была не только наукой.

Она замолчала, подбирая слова. Внутри неё боролись два желания: быть прямой, как на прошлом свидании, и не спугнуть. Она выбрала середину.

— Может быть, — сказала она, стараясь говорить легко, — мы могли бы провести вечер и за пределами кафе. У меня дома.

Она посмотрела на него. В его глазах не было понимания. Только лёгкое замешательство.

— Если ты хочешь обсудить дизайн эксперимента, я могу заехать. У меня есть несколько идей по твоей модели окситоцина.

Ада застыла. Она не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Его лицо было абсолютно серьёзным.

— Я говорю не про эксперимент, — сказала она медленно. — Я говорю про нас. Про то, что мы могли бы… ну… узнать друг друга ближе.

Он нахмурился, как будто решал сложную задачу.

— Ты имеешь в виду… интимные отношения? — спросил он, и в голосе была чистая научная заинтересованность, без капли эротики.

— Да, — сказала она. — Именно.

Он замолчал. На его лице появилось выражение человека, который только что понял, что неправильно прочитал условие задачи.

— Ах, — сказал он. — Ты говоришь о романтическом свидании. А я думал, мы обсуждаем сотрудничество.

Ада чуть не рассмеялась. Не обидно — смешно.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Совершенно, — сказал он. — Я не очень разбираюсь в невербальных сигналах. Ты, кстати, очень хороший собеседник. Но если ты хотела перейти к личным отношениям, тебе нужно было сказать это прямо.

Ада смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Смесь раздражения и нежности. Он был гениальным, слепым, смешным и очень красивым в своей буквальности.

— Хорошо, — сказала она. — Я скажу прямо. Ты мне нравишься. Ты умный. Ты понимаешь мою работу. Ты следишь за собой. Я хочу продолжения. Понятно?

Он кивнул. По-прежнему серьёзно.

— Понятно. Но меня не интересуют интимные отношения.

Ада замерла. Она ожидала всего — неловкости, паузы, даже согласия, — но не этого. Он сказал это так спокойно, будто сообщал, что не пьёт кофе после шести.

— То есть... — начала она, подбирая слова. — Ты вообще не хочешь отношений? Или просто не со мной?

— Я не хочу интимных отношений в принципе, — ответил он. — Мне это не нужно. У меня есть работа, наука, книги. Это наполняет меня. Я не вижу смысла в том, чтобы тратить время на физическую близость. Она мешает мыслительному процессу.

Ада смотрела на него. Внутри неё боролись два чувства: разочарование и восхищение. Он был честен и последователен. Он не врал, не увиливал, не пытался сделать ей приятно. Он просто сказал правду. Такую же прямую, как она сама.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Абсолютно.

Она смотрела на него и думала: «Я искала умного мужчину. Я нашла. Но он не хочет меня. Ирония. Чистая научная ирония».

Она уже хотела сказать что-то о дружбе, как он заговорил снова — ровно, без эмоций, будто обсуждал лабораторный протокол:

— Но если ты хочешь детей, я не против зачатия.

Ада замерла.

— Что?

— Я говорю, что могу быть донором. Биологическим отцом. Если ты решишь родить, я готов участвовать в создании потомства.