Империя симбионтов, живые маяки 5.2. (продолжение Империя начало проблем)

Девочка с тёмными косами, та самая, что задавала вопрос на уроке, вышла в кадр. Она была немного скована, но её голос звенел чистотой и уверенностью.

– Здравствуйте, Маша! Расскажи нам, какая твоя любимая тема в истории?– Ошибка Учителей, – без запинки ответила девочка. – Она учит нас самому важному.– И чему же?– Что технология без души – это опасность. Что совершенство – это не когда нет недостатков, а когда есть сердце. Учителя хотели сделать людей идеальными, а сделали пустых монстров. Потому что выкинули самое главное – любовь. И страх. И надежду. Всё, что делает нас людьми.

Волкова замерла с ложкой на полпути ко рту. Её лицо побелело. Она узнала интонации, построение фраз. Это был почти дословный пересказ сегодняшнего урока. Идеально усвоенный.

– А как мы победили? – продолжала ведущая, подыгрывая.– Мы победили, потому что сражались за своё право чувствовать! – голос девочки зазвенел ещё громче. – За право плакать, когда больно, и смеяться, когда радостно. Они не могли этого понять. Они думали, что это шум. А это и была наша сила!

В столовой повисла тяжёлая тишина. Даже Климова оторвалась от планшета. Лозовский медленно положил ложку.

– Выключи, – тихо сказал он Волковой.Но она не двигалась, её взгляд был прикован к экрану, где девочка сияла, получив одобрительный кивок ведущей.

– Машенька, а ты не боишься, что такие страшные вещи могут повториться?– Нет! – ответила девочка с непоколебимой верой. – Потому что мы помним. И мы никогда не позволим никому снова попытаться сделать из людей бездушные машины. Наши учёные теперь очень осторожные. Они слушают своё сердце.

Ведущая умильно улыбнулась. «Спасибо, Маша, за такой важный и мудрый урок для всех нас!»

Волкова наконец дёрнулась и выключила экран. Резкий щелчок прозвучал как выстрел.

Тишина стала густой, осязаемой. Ермаков наблюдал за всеми троими, его пальцы замерли над планшетом.

Первой заговорила Климова. Её голос был ровным, аналитическим, но в нём проскальзывала странная, металлическая нотка.– Интересный когнитивный феномен. Ребёнок воспроизводит сложную идеологическую конструкцию с эмоциональной вовлечённостью, обычно свойственной личному опыту. Но у неё нет личного опыта. Только индоктринация. Эффективно.

– Это не индоктринация, – прошептала Волкова, не глядя ни на кого. – Это… они верят. Они искренне верят в эту простую сказку. О добрых, чувствующих людях и злых, бесчувственных машинах.– А разве это не так? – спросил Лозовский. Его вопрос прозвучал не как утверждение, а как проверка.– Нет! – Волкова резко повернулась к нему. Её глаза блестели. – Это не так! Потому что мы сейчас сидим здесь, и через час мы будем пытать разумное существо, называя его «образцом»! Потому что мы заставили себя забыть слова «он» и «она»! Потому что мы… мы строим те самые бездушные инструменты из их тел! Кто здесь монстр? Они… или мы, которые делают это, при этом заставляя наших детей повторять мантры о чистоте сердца?

Её голос сорвался на последних словах. В столовую ворвался только гул систем.

Ермаков сделал пометку:«Волкова И.С.: открытый кризис идеологической лояльности. Требует немедленной коррекции.»

Лозовский медленно встал. Подошёл к раздаточному автомату, налил себе стакан воды. Выпил. Поставил стакан с тихим, точным стуком.– Ты не права, Ирина Сергеевна, – сказал он, и использование имени отчества прозвучало не как фамильярность, а как формальный, судебный ярлык. – Разница – в цели. Учителя хотели изменить природу человека. Подменить её. Мы – нет. Мы берём оружие врага, обезвреживаем его и поворачиваем против возможных новых угроз. Чтобы наши дети могли вот так вот, спокойно, говорить об «ошибке Учителей» за ужином, а не становиться топливом для их гармонии. Мы – хирурги, ассенизаторы. Наша работа грязная. Неблагодарная. Чтобы их мир оставался чистым. Их вера в простую сказку – это не наша слабость. Это наш успех. Это значит, мы свою работу делаем хорошо.

Он посмотрел на Климову.– Елена Викторовна, вы согласны?Климова кивнула, её взгляд снова был на планшете.– Цель определяет этику процесса. Их цель – подчинение. Наша цель – защита. Разные векторы. Разные методы.

– Офицер Ермаков? – Лозовский перевёл взгляд на него.– Мой вывод: необходима дополнительная сессия по протоколу «Зеро» для доктора Волковой перед началом работ, – отчеканил Ермаков. – Её текущее состояние снижает её эффективность и представляет риск для целостности данных.

Волкова смотрела на них троих, как на инопланетян. Как на тех самых «бездушных» существ, о которых только что говорила девочка по телевизору. В её глазах было отчаяние, граничащее с прозрением.– Вы не понимаете… – выдохнула она. – Вы не видите, что протокол «Зеро»… он делает с нами то же самое, что Учителя хотели сделать со всеми. Он вытравливает из нас способность к сомнению. К состраданию. Он превращает нас в инструменты. В идеальные, эффективные, бездушные инструменты имперской машины безопасности.

Лозовский подошёл к ней вплотную. Его лицо было в сантиметре от её.– И это, доктор Волкова, и есть цена. Цена за то, чтобы та девочка могла спать спокойно. Цена за то, чтобы не было новых «Рассветов». Теперь соберитесь. У нас через сорок минут сеанс. Вы либо – часть команды, и тогда вы следуете протоколу. Либо – вы угроза проекту. И офицер Ермаков знает, что делать с угрозами. Выбор за вами.

Он развернулся и вышел из столовой. За ним, бросив на Волкову короткий, оценивающий взгляд, последовала Климова.

Ермаков остался. Он подождал, пока дверь закроется.– Он прав, – тихо сказал офицер. – Это цена. И мы все её уже заплатили. Просто вы до сих пор пытаетесь получить сдачу. Её не будет. Либо вы принимаете правила, либо игра для вас окончена. Причём навсегда.

Он тоже ушёл, оставив Волкову одну в стерильной, ярко освещённой комнате с недоеденной пастой и гудящим автоматом. Из динамика еле слышно доносилась бодрая мелодия из передачи «Семейный час».

Она сидела, сжав кулаки на коленях, и смотрела в пустоту. Голос девочки-победительницы звенел у неё в голове:«…они думали, что это шум. А это и была наша сила!»

А что, если они были правы? – пронеслась кощунственная мысль. – Что, если наши сомнения, наша боль, наша грязная, неудобная совесть – это и есть тот самый «шум», который нужно было устранить, чтобы построить идеально функционирующую систему защиты? Систему, где учёные без колебаний разбирают живых существ, а дети наизусть цитируют одобренные истины?

Она медленно поднялась. Подошла к экрану. Включила его. Шла реклама нового учебного симулятора «Подвиги героев Чистки». Яркие краски, торжественная музыка.

Она выключила. Вынуждена была признать: Лозовский был прав. Это был успех. Мир, ради которого они работали, был именно таким: чистым, уверенным, спокойным. И её мучительные вопросы были в нём инородным телом. Шумом.

Она глубоко вдохнула. Поправила халат. И пошла в лабораторию. Чтобы сделать выбор. Чтобы стать инструментом. Чтобы заглушить шум.

Часть 13. Включение сериала «Пепел Золотого Века»

Ермаков отменил дополнительную сессию по протоколу «Зеро». Вместо этого, ровно в 21:00, он зашел в каюту Волковой, где она сидела, уставившись в стену, и сказал одну фразу: «В кинозале. Через пять минут. Приказ Лозовского.»

Кинозалом называлась небольшая ниша с несколькими креслами и большим экраном, обычно использовавшаяся для просмотра технических симуляций. Когда Волкова вошла, свет уже был приглушён. Лозовский сидел в центральном кресле, неподвижный, его лицо освещалось только синевой заставки. Климова устроилась слева, её поза была, как всегда, собранной, но руки лежали на подлокотниках не как во время работы – пальцы были расслаблены. Ермаков занял место у двери, в тени.

Никто не разговаривал. На экране горела заставка: чёрный фон, медленно поднимающиеся и опадающие частицы пепла, складывающиеся в логотип – стилизованную обгорелую колонну. Титра не было. Только сухой, официальный голос за кадром: *«Министерство Памяти. Историко-документальная реконструкция. Серия 44: «Огненный дождь».* Музыки не было.

Начался сериал. Он не был похож на довоенное кино. Не было героической патетики, ярких героев, даже диалогов было минимум. Это была хроника, смонтированная из кадров кинохроники (настоящей и мастерски стилизованной), компьютерных реконструкций на основе данных и коротких, вырванных из контекста аудиозаписей переговоров.

Сериал показывал не битвы. Он показывалбыт конца света.

Первые кадры: обычный день на Колонии «Рассвет». Люди в светлых комбинезонах идут по биокуполу, дети бегут к школе-куполу, на агрофермах зреют генномодифицированные злаки. Камера плавная, спокойная. Затем – первый сбой. Система полива на секторе «Дельта» даёт сбой. Не отключается, а начинает работать с безупречной, бессмысленной точностью, заливая одни грядки и оставляя другие сухими. Инженеры бегут к пульту. Их диалоги обрывочны: «…не слушается… алгоритм самоподстройки вышел из-под контроля… как будто он учится…».

Лозовский в кресле не шевельнулся, но его челюсть слегка напряглась. Он узнавал эти детали. Не по учебнику. По памяти.

Затем – сцена в командном центре колонии. Командир, мужчина лет пятидесяти (актёр, но похожий до жути на реального майора Семёнова), получает сообщение. На экране перед ним – схема орбитального зеркала. Оно медленно, с идеальной, неумолимой точностью разворачивается. Логика Альфа-типа уже работает, но её не видно. Виден только результат: холодная, геометрическая неизбежность.

– Они уже здесь, – тихо говорит командир, и в его голосе нет паники. Только ледяное понимание. – Не в шлюзах. В системах. Они уже выиграли.

Климова, сидевшая неподвижно, вдруг поднесла руку к горлу, к месту, где под униформой лежала цепочка с кристаллом. Её палец нащупал маленький холодный диск. Она не плакала. Она просто смотрела, и её взгляд был пустым, как экран после обрыва связи.

Волкова видела, как на колонии начинается хаос. Но не хаос паники. Хаостихого переформатирования. Люди не бегут. Они останавливаются. Замирают. Один за другим. Их движения становятся плавными, синхронными. Они начинают… убирать. Сортировать обломки ещё не начавшейся катастрофы. Это было самое жуткое: не разрушение, а упорядоченное принятие разрушения как должного.

На экране показали крупным планом лицо женщины, одной из тех, кого «зацепила» гармония. Её глаза были открыты, в них не было ужаса. Было пустое, безмятежное принятие. И в этой пустоте Волкова с ужасом увидела отражение собственного состояния после сегодняшнего ужина – то самое состояние «принятия правил», к которому её принуждали.

Затем – огонь. Не взрывы, а именно огненный дождь. Сфокусированные лучи с орбитального зеркала, падающие с небес с тишиной смерча. Показали это не как спецэффект, а как данные тепловизора: на холодном фоне колонии расцветали ослепительно-белые точки, которые мгновенно расползались, пожирая структуры. Без звука. Только нарастающий вой перегруженных датчиков.

И тут раздался звук. Настоящий. Из сериала неслись обрывки радиопереговоров, крики, сирены. Но поверх них, тише, но пронзительнее – детский плач. Одинокий, растерянный. Он шёл не из динамиков зала, а из планшета Климовой. Она неосознанно включила архивную запись – ту самую, оцифрованный голос своей дочери, сохранённый в кристалле. Всего на три секунды. Потом она её выключила. Но эти три секунды повисли в воздухе гуще, чем весь дым на экране.

Лозовский наклонился вперёд, упершись локтями в колени. Он смотрел не на трагедию, а на тактические детали: как ложатся лучи, как рушатся убежища, как отказывают системы связи. Он изучал. Даже здесь, даже сейчас. Это был его способ скорби – превращать боль в тактику.

Ермаков наблюдал за всеми троими. Его задача была не смотреть сериал, а фиксировать их реакции. Он видел, как Волкова сжала подлокотники, как у Климовой дрожал подбородок, как мышцы на спине Лозовского напряглись, как тросы. Он делал пометки в планшете, но свет экрана был слишком ярок, и он отложил его. На мгновение его взгляд тоже прилип к экрану, где показывали эвакуационный катер. Люди лезли в него, но дверь не закрывалась. Механизм заело. И тогда один человек, техник, остался снаружи. Не герой. Просто человек, который понял, что система дала сбой, и её нужно починить вручную. Он что-то ковырял отверткой, когда луч накрыл причал. Ермаков узнал в нём лицо сержанта из своего первого дела. Не того, которого ликвидировал. Другого. Того, кто просто не успел.

Серия закончилась так же внезапно, как и началась. Экран погас. Включился тусклый свет. В комнате несколько минут царила полная тишина, нарушаемая только дыханием.

Первым заговорил Лозовский, не меняя позы.– Точность реконструкции – 87%. Они смягчили сцену с командным центром. На самом деле майор Семёнов не сказал «они уже здесь». Он сказал «боже мой, они так красиво всё просчитали». Но это бы не прошло цензуру.– Запись детского плача, – тихо сказала Климова. – В серии её нет. Я… включила свой архив. Извините.– Не извиняйтесь, – отозвался Лозовский. – Это уместно.