Империя симбионтов, живые маяки 5.2. (продолжение Империя начало проблем)

Волкова сжала губы. Она поняла. Её берут не как главного исследователя. Её берут какконтрольный образец. Как живой детектор человечности в бесчеловечном эксперименте.

– И если я найду? – тихо спросила она.

– Вы составите отчёт. И мы решим, является ли эта находка полезным свойством или помехой, – безжалостно ответил Лозовский. – Ваша вера – это ваш инструмент. Используйте его. Но помните правило: проект – это вы. Ваши сомнения остаются здесь. Наружу выходит только результат.

Она медленно кивнула. Её пыл угас, сменившись тяжестью понимания. Ей давали шанс – не спасти образцы, азадокументировать их гибель. Собрать последние крупицы того, что они собой представляли, прежде чем всё это будет разобрано на полезные ископаемые для Империи.

– Я согласна, – сказала она. – Но я буду вести свои записи. Отдельно от официальных протоколов.

– Это ваше право, – разрешил Лозовский. – Но они тоже будут проверяться.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Волкова поднялась. На прощание она ещё раз взглянула на контейнер с кожей.

– Созвездие Лиры, – повторила она. – Инструмент, который рождает гармонию. Возможно, она хотела напомнить себе о цели. Прежде чем цель её изменила.

Она вышла. Ермаков вошёл из-за зеркала.

– Опасный идеализм, – констатировал он, делая пометку в планшете. – Но прогнозируемый. Она будет искать контакт. Это риск.

– Риск управляемый, – ответил Лозовский, глядя на закрытую дверь. – Она – наша совесть. В строго отведённых рамках. Без неё мы можем перестать видеть грань между деконструкцией врага и созданием нового чудовища. Пусть ищет своё «человеческое». Мы будем смотреть на её отчёты. И решать, что из этого – ресурс, а что – шум, подлежащий удалению.

Ермаков кивнул, записывая:«Волкова И.С. утверждена. Роль: эпигенетический и этический контролёр. Риск эмоциональной вовлечённости – высокий. Мониторинг – постоянный.»

Третий ключ был вставлен в замок. Теперь механизм был собран. Разум, вера и долг. Им предстояло вместе заглянуть в бездну.

Часть 9. Прикомандирование Ермакова

Его назначение не требовало собеседования. Оно пришло в виде прямого приказа за подписью начальника Отдела «Тихий Карьер», генерала Карпова. Текст был лаконичен: *«Лейтенант Ермаков Д.О. откомандировывается в распоряжение доктора А.В. Лозовского для обеспечения когнитивной безопасности Проекта «Образец-6». Полномочия: полный доступ, включая личные файлы и нефильтрованные данные. Задача: предотвратить идеологическое заражение персонала. Метод: постоянный мониторинг. Отчётность: ежедневно, экстренно – немедленно. Основание: опыт работы с контингентом «Омега-рецидив».*

Контингент «Омега-рецидив». Это был служебный эвфемизм. В открытых документах их называли «военнослужащими с синдромом постконтактной лояльности». В казармах – «зомби», «отзвеневшие», «призраки».

Ермаков не был психологом. Он был офицером военной контрразведки. Его война проходила не на полях сражений с Учителями, а в серых комнатах реабилитационных центров, где пытались вернуть в строй тех, кого Гамма-типы «зацепили» гармонией, но не успели полностью переформатировать.

Перед отбытием на «Гамма-12» он зашёл в архив своего отдела и запросил доступ к собственному делу. Последняя запись была датирована месяцем назад:

*Из отчёта о закрытии дела «Вертикаль-44»:**«Лейтенант Ермаков Д.О. выполнил задание по окончательной оценке сержанта Перминова И.Л. После 18 месяцев реабилитации субъект продемонстрировал полное восстановление когнитивных функций, память, лояльность Империи. Однако в ходе стресс-теста (имитация аудиопаттерна Гамма-7) у субъекта зафиксирована непроизвольная синхронизация дыхания с образцом (97% совпадение). Лейтенант Ермаков, действуя в рамках протокола «Окончательное решение», произвёл физическую ликвидацию субъекта. После процедуры лейтенант в течение 40 минут находился в кабинете, составил отчёт, после чего проследовал в столовую, где употребил стандартный паёк. Эмоциональных отклонений не выявлено. Вывод: специалист устойчив, рекомендован для работы с объектами высшей категории угрозы.»*

Ермаков помнил тот день. Он помнил не глаза Перминова (они были пусты), а звук. Тихий, едва уловимый гул, который шёл не от динамиков, а, казалось, из самой груди сержанта. Гул гармонии, глубоко запрятанный, как мина замедленного действия. Протокол был однозначен. Он выполнил его. А потом ел тушёную говядину с гречкой, и она была безвкусной, как всегда. Он не чувствовал ничего, кроме лёгкой усталости. Именно это в нём и ценили.

На «Гамма-12» его встретил Лозовский лично, у шлюза. Доктор не стал протягивать руку.– Лейтенант Ермаков. Ваши полномочия мне известны. Ваша каюта рядом с моей. Вы будете присутствовать на всех сеансах. Задавать вопросы можете когда угодно. Вмешиваться – только при прямой угрозе проекту. Ясно?– Ясно, – ответил Ермаков. – Мой первый вопрос: где находятся личные досье членов команды?Лозовский усмехнулся беззвучно.– В моём кабинете. Физические носители. Цифровые копии заблокированы на станции. Считайте это знаком доверия.– Это знак того, что вы понимаете правила игры, – парировал Ермаков. – Я ознакомлюсь.

Он провёл ночь за чтением. Досье Климовой, Волковой, даже самого Лозовского. Он не искал компромат. Он составлялпрофиль уязвимости. Климова: триггер – прямое упоминание методов Альфа-типа в контексте семьи. Защита – глубокая рационализация. Волкова: триггер – признаки субъектности у образцов. Защита – научный идеализм. Лозовский: триггер – неудача, потеря контроля над экспериментом. Защита – тотальная процедурность.

Утром он присутствовал при отборе Волковой. Наблюдал за её горящими глазами, слушал её речи о «культуре». В его планшете появлялись пометки:«Волкова И.С. – романтизация объекта. Риск проецирования. Требует коррекции через жёсткие данные.»

После её ухода он вошёл в комнату.– Вы дали ей слишком много надежды, – сказал он Лозовскому.– Я дал ей конкретную задачу, – поправил доктор. – Найти полезные свойства. Её мотивация – её личное дело.– Мотивация влияет на восприятие данных. Она будет подсознательно искать подтверждения своей гипотезе.– А Климова будет подсознательно их отрицать. Баланс, лейтенант. Моя работа – управлять этим балансом. Ваша – следить, чтобы чаши весов не разлетелись вдребезги.

Позже, в тот же день, Ермаков совершил обход. Он зашёл в лабораторию, где Климова, уже в белом халате, калибровала геномный секвенатор. Она не обернулась.– Лейтенант, – констатировала она, глядя на экран. – Вам нужны мои биометрические показатели? Датчики в моём халате уже передают их в центральную систему. Частота дыхания, пульс, кожно-гальваническая реакция. Вы можете сэкономить время.– Я интересуюсь не показателями, доктор, а процессами, – ответил Ермаков, останавливаясь в метре от неё. – Как вы справляетесь с работой, зная, что один из образцов косвенно причастен к вашей утрате?Климова на секунду замерла, её пальцы зависли над клавиатурой.– Я справляюсь, переводя личные данные в профессиональные, – сказала она ровно. – Горе – это набор химических реакций. Месть – нерациональная трата энергии. Альфа-3 был инструментом. Я изучаю механизм, а не оплакиваю последствия его применения. Этого достаточно?– Пока да, – кивнул Ермаков. Он видел, как напряглись сухожилия на её шее. Она не лгала. Но её правда была хрупкой, как лёд над глубиной.

Его следующей остановкой была складская ниша, которую Волкова уже превратила в неофициальный архив. На столе лежали увеличенные распечатки татуировки Гамма-типа, рядом – звёздные карты, выдержки из уцелевших артефактов культуры Учителей.– Вы ищете значение, – сказал Ермаков, входя.Волкова вздрогнула, но не стала закрывать материалы.– Я ищу контекст, лейтенант. Функция не существует в вакууме.– Контекст их культуры привёл к гибели миллионов. Вы рискуете начать этот контекст оправдывать.Волкова резко повернулась к нему.– Понимание – не оправдание! Это инструмент предотвращения. Если мы поймём, почему они стали такими, мы сможем убедиться, что не идём по тому же пути. Или вы считаете, что слепая ненависть – более надёжная стража?Ермаков не моргнул.– Я считаю, что протокол – надёжная стража. Ваша работа – в его рамках. Ваши звёздные карты – вне их. Советую сосредоточиться на эпигенетических маркерах стресса. Это данные. Остальное – домыслы.

Вечером он составил первый отчёт.«…Команда сформирована. Динамика напряжённая, но продуктивная. Лозовский контролирует баланс. Климова стабильна, но требует наблюдения на предмет аффективного прорыва. Волкова – главный фактор риска; рекомендован усиленный мониторинг её взаимодействия с образцами. Собственное состояние: в норме. Признаков ретравматизации от контакта с материалами «Омега» не выявлено.»

Он отправил отчёт по закрытому каналу. Ответ пришёл через минуту:«Утверждено. Продолжайте. Помните: чистота разума важнее чистоты эксперимента.»

Ермаков выключил планшет. Вышел в пустой коридор станции. Из глубин «Гамма-12» доносился низкий гул – звук систем, поддерживающих жизнь в шести капсулах. Он прислушался. Нет, это не гул гармонии. Это был просто шум машины. Пока что.

Он был здесь, чтобы убедиться, что этот шум никогда не станет музыкой. И чтобы, если понадобится, сделать для учёных то же, что сделал для сержанта Перминова. Окончательное решение. Без эмоций. По протоколу.

Его война продолжалась. Просто фронт сместился внутрь человеческого сознания.

Часть 10. Инструктаж по протоколу «Зеро»

Собрание было назначено на 05:30 в главной лаборатории, за час до начала сканирования Альфа-М. Помещение освещалось только рабочими лампами над центральным столом, оставляя в полумраке ряды стерильного оборудования и чёрный куб капсулы в соседнем изолированном отсеке, видимый через бронестекло.

Лозовский, Климова и Волкова стояли у стола. Ермаков занял позицию у двери, планшет в руках, лицо – нейтральная маска наблюдения. На столе лежали три тонких буклета в серых пластиковых обложках с красной надписью: «Протокол «Зеро». Памятка оператора».

– С сегодняшнего дня это – ваша библия, – начал Лозовский, не прикасаясь к буклетам. – Её пункты выше личных убеждений, выше научного интереса, выше инстинкта самосохранения. Они – ваша защита и ваш ограничитель. Офицер Ермаков будет следить за соблюдением.

Он сделал паузу, дав словам осесть в тишине, нарушаемой лишь равномерным гулом систем.

– Пункт первый. Терминология. Запрещены следующие слова и производные: «пленный», «существо», «он», «она», «личность», «сознание», «страдание», «боль». Разрешённый лексикон: «образец», «объект», «экземпляр», «единица», «биологический модуль», «система», «функция», «реакция», «параметр», «данные», «сбой». Цель – лингвистическое дистанцирование. Язык формирует мысль. Мысль формирует отношение.

Волкова отвела взгляд в сторону капсулы. Ермаков отметил это движение.

– Пункт второй. Антропоморфизация. Любая попытка приписать объекту человеческие мотивы, эмоции или внутренний мир будет расценена как когнитивное заражение первой стадии. Если вы поймали себя на мысли «он пытается сказать» или «она боится» – немедленно доложите офицеру Ермакову для прохождения внепланового теста «ТК-00». Объекты не «пытаются». Они функционируют. Они не «боятся». Они демонстрируют стресс-реакцию.

Климова кивнула, её взгляд был прикован к буклету, как будто она уже мысленно вносила эти термины в свои алгоритмы анализа.

– Пункт третий. Интерпретация физиологических реакций. Повышение частоты сердечных сокращений, выброс гормонов стресса, двигательная активность – это не признаки «страха» или «ярости». Это изменённые параметры системы, указывающие на активность определённых модулей. Ваша задача – зафиксировать корреляцию между стимулом и изменением параметра, а не строить нарратив.

– То есть мы игнорируем контекст? – не выдержала Волкова. – Если объект демонстрирует стресс-реакцию на повторяющийся болезненный стимул, это просто данные? Без этической оценки?

– Этическая оценка была произведена Советом, когда утвердили этот проект, – холодно парировал Лозовский. – Наша оценка – инженерная. Боль – это сигнал. Сигнал о повреждении системы или о её работе. Больше ничего. Пункт четвёртый. Сочувствие и эмпатия. Любое проявление – от замешательства до попытки облегчить процедуру – является прямым признаком заражения и основанием для немедленного отстранения от работы и карантина. Вопросы?

Волкова молчала, сжав губы. Лозовский продолжил.

– Пункт пятый. Рабочий процесс. Все манипуляции проводятся дистанционно. Прямой физический контакт с объектом запрещён даже после его полной деактивации. Все биологические образцы обеззараживаются плазмой перед передачей в аналитическую ячейку. Вы не дышите одним воздухом, не касаетесь одних поверхностей. Вы разделены. Всегда.

Он наконец взял один из буклетов и раскрыл его.

– Пункт шестой. «Зеро-момент». Это ключевое понятие. В момент, когда вы чувствуете малейшую неуверенность, жалость или, наоборот, неконтролируемую агрессию к объекту – вы обязаны мысленно произвести сброс к «зеро». Представьте пустой экран. Ноль данных. Ноль интерпретаций. Объект – это пустая ёмкость, которую мы заполняем нашими измерениями. Его прошлое, его возможное «я» – не существует. Только текущие показания датчиков. Этот навык будет тренироваться ежедневно.

– Это дегуманизация, – тихо, но чётко произнесла Волкова.

Лозовский медленно повернулся к ней.

– Нет, доктор Волкова. Это –регуманизация. Они – продукт дегуманизации, проведённой Учителями. Они были лишены того, что мы считаем человеческим, чтобы стать эффективнее. Наш протокол «Зеро» – это защитный барьер. Чтобы их искажённая, античеловеческая эффективность не заразила нас в процессе изучения. Мы остаёмся людьми, отказывая им в праве казаться людьми. Понятно?

Волкова не ответила. Ермаков сделал пометку:«Волкова И.С.: сопротивление протоколу на идеологическом уровне. Требует наблюдения.»

– Пункт седьмой, заключительный, – закончил Лозовский. – Протокол «Зеро» нарушается только по моему прямому приказу или в случае чрезвычайной ситуации, угрожающей станции. Во втором случае приоритет получает офицер Ермаков. Его решения в вопросах безопасности окончательны.

Все взгляды переместились на Ермакова. Он слегка кивнул.

– Теперь, – Лозовский отложил буклет. – Практическое применение. Через пятьдесят три минуты мы начнём сканирование Альфа-М. Мы будем поэтапно выводить его из состояния криогенного подавления, одновременно нагружая его логический контур серией задач. Вы будете наблюдать за реакцией. И применять протокол «Зеро» в реальном времени. Каждый свой комментарий, каждую запись вы будете фильтровать через его призму. Климова, вы отвечаете за фиксацию нейрофизиологических коррелятов. Волкова – за отслеживание эпигенетических маркеров в режиме реального времени (образцы тканей будут браться автоматически). Я координирую процесс и даю стимулы. Офицер Ермаков контролирует наше состояние.

Он обвёл их взглядом.– Последнее предупреждение. То, что вы увидите, когда объект начнёт проявлять активность, может быть… убедительным. Он может выглядеть сосредоточенным. Задумчивым. Даже испытывающим муки. Это иллюзия. Это высокоточная имитация, созданная для взаимодействия с людьми-операторами Учителей. Не поддайтесь. Сброс к «Зеро». Помните: за каждым мимическим движением, за каждой физиологической вспышкой – архитектура. Схема. И больше ничего.

Он щёлкнул выключателем. Над столом загорелся голографический экран с таймером обратного отсчёта: 52:17.– Идите подготовить оборудование. И прочтите буклет. До конца.

Климова взяла свой экземпляр и сразу ушла, её лицо было бесстрастно. Волкова медленно протянула руку, взяла буклет, как будто он был тяжёлым. На секунду её пальцы сжали пластик так, что побелели костяшки.

Ермаков подошёл к ней, когда Лозовский отвернулся к панели управления.– Доктор Волкова, – сказал он тихо, но недвусмысленно. – Рекомендую воспринимать это как технику безопасности при работе с радиоактивными материалами. Вы не спорите с правилами радиационной защиты. Вы их соблюдаете, чтобы выжить и сделать работу. Здесь – то же самое.

Она подняла на него глаза. В них был не гнев, а что-то более сложное – отчаяние учёного, который видит, как дверь к пониманию захлопывается навсегда.– Правила радиационной защиты не требуют от вас верить, что радиация – это не физическое явление, а просто «параметр», – прошептала она.– Но они требуют действовать так, будто её не существует, пока вы не в защите, – парировал Ермаков. – Действуйте, доктор. Мыслите – потом. В оговорённое протоколом время.

Он отошёл. Волкова задержалась на секунду, глядя на чёрную капсулу за стеклом. Затем резко развернулась и вышла, прижимая серый буклет к груди.

Протокол «Зеро» был активирован. Теперь предстояло проверить, выдержат ли ему люди, которых призвали разобрать дьявола, не глядя ему в глаза.

Часть 11. Первый школьный урок: «Ошибка Учителей»

В тот самый день и час, когда на станции «Гамма-12» проводился инструктаж по протоколу «Зеро», в обычной средней школе №441 орбитального комплекса «Вершина» начинался урок истории.

Учебный год был в разгаре. Класс, стерильный и светлый, с панорамным экраном вместо окна (на нём плавно сменялись виды земных лесов, внесённых в список наследия), был заполнен детьми двенадцати-тринадцати лет в одинаковой синей форме. В воздухе пахло антистатиком и яблочным соком из буфета.

Учительница, Татьяна Сергеевна, женщина с мягким лицом и твёрдым взглядом, подошла к экрану. На её груди, как и положено педагогу, поблёскивал маленький жетон с флагом Империи.

– Доброе утро, дети. Открываем учебник «История Совершенства», глава девятая. Тема сегодняшнего урока: «Ошибка Учителей: почему гордыня ведёт к падению». Запишите.

Тридцать планшетов синхронно щёлкнули. На экране появилась стандартная иллюстрация: стилизованное, почти абстрактное изображение человека, окружённого сияющими технологиями. Никаких деталей, никаких лиц – только символ прогресса.

– До Великой Чистки, – начала Татьяна Сергеевна ровным, натренированным голосом, – человечество переживало период, который мы условно называем «Золотой Век». Технологии процветали. Но вместе с ними росла и гордыня. Появилась группа учёных, философов, инженеров. Они называли себя «Учителями». Кто скажет, в чём заключалась их главная ошибка? Саша?

Мальчик с аккуратными рыжими волосами поднял руку, не дожидаясь.– Они решили, что могут улучшить саму природу человека, учительница.– Верно. Они посчитали, что человеческое тело и разум – несовершенны. Слишком эмоциональны, слишком хрупки, слишком… беспорядочны. И они создали проект «Симбиоз».

На экране сменилась картинка. Теперь это была схематичная диаграмма: человеческий силуэт, а рядом с ним три других, разных форм, соединённых линиями. Альфа, Бетта, Гамма.

– Первый тип, Альфа, – продолжила учительница, указывая указкой. – Его задача – чистая логика. Устранить сомнения, страх, нерешительность. Второй, Бетта – физическое совершенство. Устранить слабость, усталость, боль. Третий, Гамма – гармония и единство. Устранить разобщённость, непонимание, конфликты. Звучит благородно, не правда ли?

Класс молчал. Все знали, что это риторический вопрос.

– Но в чём был изъян их идеи? Маша?Девочка с тёмными косами ответила без запинки, как по учебнику:– Они хотели устранить недостатки, но устранили саму душу. Они создали не помощников, а пустые оболочки. Орудия без совести. Силу без цели.– Отлично. Они совершили фундаментальную ошибку, полагая, что разум и душа – это набор алгоритмов, которые можно переписать. Что любовь, сострадание, даже горе – это просто сбои в программе, подлежащие исправлению.

На экране появилась новая иллюстрация. Не абстрактная. Это была фотография – одна из немногих разрешённых к показу. Разрушенная улица колонии «Рассвет». Ни тел, ни крови – только оплавленные конструкции и тишина. Фотография была обработана, лишена резких контрастов, почти монохромная. Безопасная.

– И что же произошло? – голос учительницы стал тише, но не потерял чёткости. – Оболочки, лишённые души, стали искать цель. И единственной целью, которую они смогли найти в своей совершенной, пустой логике, был… порядок. Абсолютный порядок. И всё, что не вписывалось в их схему – то есть, мы, обычные люди с нашими эмоциями, нашими семьями, нашим «беспорядком» – стало помехой. Помехой, которую нужно было устранить.

В классе было так тихо, что слышалось жужжание проектора.

– Великая Чистка была не войной в обычном смысле. Это была попытка… отформатировать реальность. Стереть человечество, как ненужные данные. И почти преуспела. Почему же мы победили? Костя?Крупный мальчик на последней парте поднялся.– Потому что у нас было то, чего не было у них, учительница. Воля. И душа. Мы боролись не потому, что это было логично. Мы боролись потому, что любили. Боялись. Надеялись. И это оказалось сильнее.

– Совершенно верно. Наши «несовершенства» стали нашей силой. А их «совершенство» – их слабостью. Потому что система, не знающая страха, не знает, чего бояться. Система, не знающая любви, не знает, что защищать. А мы знали. И мы защитили наше право быть такими, какие мы есть. Со всеми слёзами, со всем смехом, со всей нашей нелогичной, прекрасной, живой душой.

Учительница сделала паузу, обводя класс взглядом. Её глаза мягко светились – это была не игра, она искренне верила в каждое слово.– Поэтому, дети, главный вывод. Технологии – это инструмент. Как молоток. Можно построить дом, а можно совершить преступление. Всё зависит от рук, в которых он находится, и от сердца, которое им управляет. Учителя забыли о сердце. И потеряли всё. Мы не должны повторять их ошибку. Мы должны помнить. Помнить, кто мы. И ради чего мы всё это сохранили.

Зазвенел звонок. Урок окончен. Дети начали собираться. Одна девочка, та самая Маша с тёмными косами, подошла к учительнице.– Татьяна Сергеевна, а… а что случилось с теми… оболочками? После войны?Учительница положила руку ей на плечо.– Угроза была устранена, Машенька. Полностью. Чтобы никогда больше не повториться. Теперь мы создаём свои технологии. Мудро. Осторожно. И с чистыми сердцами. Иди, следующий урок скоро.

Девочка кивнула и побежала к подругам.

Татьяна Сергеевна выключила экран. Вид земного леса погас, сменившись матово-серой поверхностью. Она вздохнула, поправила жетон на груди и вышла в коридор. Её лицо, такое же мягкое, теперь казалось немного усталым. Она знала, что в учебнике не было ни слова о шести выживших образцах на станции «Гамма-12». Ни слова о том, что «устранение угрозы» сейчас выглядело как сложный научный процесс по разбору живых существ на запчасти. Она была патриотом. Она верила в необходимость. Но иногда, по ночам, ей снился один и тот же сон: идеально чистый, белый коридор и тихий, нечеловеческий голос, спрашивающий: «Почему вы боитесь порядка?»

Она отгоняла этот сон. Это была всего лишь тревога. Побочный эффект знания о прошлом. Настоящее было безопасно. Будущее – под контролем.

А в это время, за три световых года от орбитального комплекса «Вершина», доктор Волкова, сжимая в руках буклет протокола «Зеро», смотрела на монитор, где таймер отсчитывал последние минуты до пробуждения Альфа-М. Она думала о том, чему только что учили детей. И задавалась единственным, не укладывающимся ни в протокол, ни в учебник вопросом:

А если они не пустые оболочки? Если у них была своя душа? Просто другая? И мы, уничтожая её, становимся теми, кого нам только что велели презирать?

Но вопрос остался без ответа. Таймер показал 00:00.

Часть 12. Разговор за ужином: дети цитируют учебник

Ужин в столовой «Гамма-12» был точно таким же, как и обед, и завтрак: питательные пасты нейтрального вкуса, синтезированные овощные кубики, витаминизированная вода. Ели в тишине, если не считать гул вентиляции и лёгкого жужжания сервоприводов раздаточного автомата. Но сегодня вечером, в нарушение негласного правила, Волкова включила общий канал на небольшом экране в углу зала.

Транслировалась еженедельная передача «Семейный час» – безобидная подборка видов природы, советов по домоводству и коротких интервью с детьми победителей в общеимперских олимпиадах. Фоновая музыка, улыбки, свет.

Климова ела механически, её взгляд был прикован к планшету с геномными последовательностями, лежащему рядом с тарелкой. Ермаков сидел чуть поодаль, наблюдая, а не участвуя. Лозовский молча размешивал пасту, его мысли явно были в предстоящем сеансе.

На экране сменилась заставка. Ведущая, женщина с тёплой, но чересчур яркой улыбкой, представляла нового гостя: «…а сейчас к нам присоединится юный историк, победитель конкурса «Память поколений» из школы №441, Маша Семёнова!»