Империя симбионтов, живые маяки 5.2. (продолжение Империя начало проблем)

Лозовский занял центральную консоль. Его пальцы привычным движением вызвали главное меню. На чёрном стекле перед ним всплыли шесть значков – схематичные изображения криокапсул, каждая со своим идентификатором: Альфа-М, Альфа-Ж, Бетта-М, Бетта-Ж, Гамма-М, Гамма-Ж. Рядом – столбцы данных: температура, базовый метаболизм, нейроактивность. Все показатели были в красной зоне подавления.

– Подключение к объектам установлено, – сказал он, не оборачиваясь. – Запускаю протокол «Молчание», подпротокол «Изоляция». Подтверждаю.

Климова, уже сидевшая за своей консолью слева, кивнула. Её экран показывала схемы энергосистем и систем жизнеобеспечения капсул. – Энергетические контуры переведены на внешнее управление. Автономные источники в капсулах заблокированы. Переход на питание от станции завершён.

Волкова, занявшая место справа, молча смотрела на свой интерфейс. На её экране визуализировались потоки данных – биоритмы шести образцов в виде шести приглушённых, почти плоских линий. Она нажала несколько виртуальных клавиш. – Мониторинг жизненных параметров активен. Все каналы обратной связи с объектами переведены в режим «только чтение». Они не могут ничего передать. Только принять.

Ермаков стоял у стены у входа, в тени. Он не садился. Его роль была наблюдательной. Планшет в его руках фиксировал все действия, все слова.

– Подпротокол «Сенсорная депривация», – продолжил Лозовский. Его голос звучал как зачитывание инструкции по разминированию. – Активирую.

На экранах значков капсул сменились индикаторы.

Внутри камер содержания. Капсулы перестали быть просто кубами.

Медленно, с едва слышным шипением пневматики, внутренние панели капсул начали меняться. Чёрный матовый сплав пошёл волнами, трансформируясь, сглаживаясь. Все углы, все выступы, любые тактильные ориентиры исчезли. Стенки стали абсолютно гладкими, однородными, лишёнными малейшей текстуры. Они излучали мягкий, рассеянный свет ровной интенсивности – 500 люксов, без теней, без перепадов. Невозможно было понять, где верх, где низ, где стены.

Звук исчез. Не тишина, аотсутствие звука. Системы активного шумоподавления генерировали антиволны, гася даже вибрации от работы систем станции. Давление воздуха стабилизировалось до постоянной величины, исключая любые изменения, которые можно было бы почувствовать кожей. Температура – ровно 22°C по всей внутренней полости.

Образцы, всё ещё находящиеся в состоянии криогенного торможения, не могли этого осознать. Но их тела, их периферическая нервная система, лишалась любой точки опоры. Мир сжимался до однородной, безвременной, безориентирной белизны и беззвучия.

– Сенсорные параметры приведены к нулю, – отчиталась Климова, следя за графиками. – Тактильный, слуховой, вестибулярный вход – подавлены. Зрительный – под контролем. Объекты лишены возможности построить картину реальности.

– Подпротокол «Контактное табу», – продолжил Лозовский. – Активирую физические барьеры.

Между внешней оболочкой капсулы и её внутренней, трансформируемой полостью находился промежуточный слой. Теперь он пришёл в движение. Из стен, пола и потолка выдвинулись тысячи тончайших, острых как бритва игл из сплава с памятью формы. Они не касались внутренней камеры. Они образовали плотную, непроницаемую решётку в сантиметре от её стенок. Любая попытка физического воздействия на капсулу извне – удар, резонанс, сверление – встретила бы этот лезвийный лес, который одновременно был мощнейшим демпфером и разрушительным барьером. Даже звуковая волна, направленная на капсулу, рассекалась и поглощалась этой структурой.

– Барьер «Клинок» развёрнут, – подтвердила Климова. – Проникновение в капсулу без её полного отключения физически невозможно. Обратное также верно.

Волкова взглянула на один из мониторов, где выводилась условная «карта активности» образцов. Шесть тусклых, почти неподвижных точек. – Их автономия подавлена на 99,8%, – сказала она тихо. – Они существуют в небытии. Как данные на отключённом накопителе.

– Именно так, – отозвался Лозовский, наконец обернувшись к ним. Его лицо в холодном свете экранов казалось вырезанным из камня. – Они – не субъекты. Они – набор параметров в ожидании анализа. «Молчание» – это не наказание. Это условие эксперимента. Мы не можем позволить им думать, чувствовать, взаимодействовать. Мы можем позволить лишьбыть. Пассивно. Пока мы не решим иначе.

Он перевёл взгляд на Ермакова. – Офицер. Ваша оценка.

Ермаков оторвался от планшета. Его глаза скользнули по троим учёным, по экранам, по запертой двери. – Протокол исполнен в соответствии с директивами Совета. Система изоляции функционирует на проектных параметрах. Риск сбоя – 0,01%. Однако, – он сделал паузу, – необходимо учесть психологический фактор для персонала. Длительная работа в условиях полной изоляции объекта и самих себя может привести к синдрому «зеркальной депривации». Рекомендую включить в график обязательные сеансы с виртуальными симуляторами открытых пространств.

Лозовский хмыкнул – короткий, сухой звук. – Открытые пространства – это то, что они у нас отняли. Но к рекомендации прислушаюсь. Климова, Волкова – ознакомьтесь с расписанием симуляций.

Он снова повернулся к экрану, к шести иконкам. – Фаза «Молчание» активна. Завтра в 06:00 начинаем предварительное сканирование. Первый объект – Альфа-Мужчина. Будем читать его, как книгу. Страницу за страницей. Без спешки. Без диалога.

В комнате воцарился гул систем. Шесть существ, чьё сознание было приглушено холодом, а теперь и полным лишением мира, висели в своих белых, беззвучных ячейках. Они не спали. Ониждали. А люди снаружи, в своей собственной, более просторной, но столь же герметичной камере, готовились превратить ожидание в процедуру, существо – в схему, тайну – в отчёт.

Режим «Молчание» работал. Он заглушал всё. Даже эхо совести.

Часть 6. Назначение Лозовского

Приказ о назначении пришёл в 21:00 по личному каналу, когда Лозовский завершал отчёт об эффективности системы «Молчание». Сообщение не имело текста – только голографический знак Совета по биобезопасности, три переплетённых кольца на чёрном фоне, и короткая аудиострока с шифрованным голосом: «Проект «Образец-6». Ответственный: доктор А.В. Лозовский. Статус: единоличное командование. Основание: личный опыт контакта категории «Омега». Время на ознакомление с полным досье: два часа».

На станции «Гамма-12» не было личных терминалов. Лозовский спустился в архивный отсек уровня D-4, комнату размером со шкаф, где единственный считыватель данных был вмонтирован в стену. Он приложил ладонь, затем сетчатку глаза. Механизм щёлкнул, и из стены выдвинулся тонкий планшет с матовым экраном.

Досье не было набором сухих фактов. Это была хроника. Начиналась она не с его биографии, а сИнцидента на Колонии «Рассвет». Категория «Омега» – высшая степень заражения и подавления.

На экране ожили записи. Не официальные отчёты, а сырые, неотредактированные потоки данных с его собственного медицинского шлема, с камер форпоста «Рассвет-3», с биодатчиков его батальона. 2148 год.

Кадр 1: Он, капитан медицинской службы Лозовский, 32 года, в потрёпанном полевом халате, делает укол нейростабилизатора бойцу с тремором. За спиной – не героическая оборона, а хаос тихого апокалипсиса. Солдаты не кричали. Они замирали. Один за одним. Их движения становились плавными, синхронными, как у марионеток, управляемых одной рукой. Это было воздействие Гамма-типа, но не точечное, а сетевое – «Гармония», просачивающаяся через системы связи.

Кадр 2: Его командир, майор Семёнов, человек, прошедший три войны, стоял у карты. Его рука медленно, против его воли, потянулась к кобуре. Не чтобы выстрелить. Чтобы разрядить оружие и аккуратно положить его на стол. На лице Семёнова была не ярость, а ужас абсолютной потери контроля. «Они в моей голове, Артём… Они наводят порядок…» – его голос, записанный встроенным микрофоном Лозовского, звучал как шёпот.

Кадр 3: Лозовский отдаёт приказ на отступление. Но приказ не проходит. Каналы чистые, но слова не долетают. Он видит, как его солдаты, уже «гармонизированные», начинают методично, без суеты, уничтожать оборудование форпоста. Не взрывать. Разбирать. Сортировать. Как муравьи. Это был не бой. Это была системная ликвидация беспорядка.

И тогда он принял решение, которое позже в отчётах назовут «Тактической необходимостью», а в его личном деле – «Пунктом 441: применение непрямых методов санации».

Он не стал стрелять в своих. Он отправил на все частоты, на все открытые каналы, включая импланты,чистый, не модулированный сигнал боли. Не запись. Не симуляцию. Он подключил датчики к своему собственному нервному узлу, усилил сигнал и транслировал raw-данные агонии – то, что оставалось, когда разум отключался, а тело кричало. Это был хаос в чистом виде. Анти-гармония.

На записи видно, как «гармонизированные» солдаты замерли. Их синхронность дрогнула. У некоторых пошла кровь из носа, другие схватились за головы. Система Гамма-типа, настроенная на порядок и предсказуемость, не имела протоколов для обработки такого примитивного, животного шума. Связь на мгновение прервалась.

Этого мгновения хватило. Лозовский вручную активировал систему самоуничтожения форпоста. Не чтобы убить врага. Чтобы убитьданные. Чтобы стереть ту идеальную, страшную логику, которую Учителя встроили в своих созданий.

Он был единственным, кто успел эвакуироваться на дозорном катере. Когда «Рассвет-3» взорвался, превратившись в краткую вспышку на орбите, он не смотрел на огонь. Он смотрел на показания биодатчиков. Среди обломков ещё несколько минут пульсировали сигналы жизнеобеспечения его людей, прежде чем угасли навсегда. Их смерть была данными. Их предсмертная агония – тоже. Он всё записал.

Кадр 4: Уже в госпитале, ему показывают заключение. Диагноз: «Комплексное посттравматическое расстройство с элементами навязчивого аналитического поведения. Рекомендация: отстранить от боевых действий. Направление: военно-научный отдел, биологическая безопасность».

Экран планшета потух. В тишине архивного отсека Лозовский слышал только собственное дыхание и далёкий гул вентиляции. Его рука, та самая, что когда-то ввела иглу в свой собственный нервный узел, лежала на столе совершенно неподвижно.

Он понял, почему выбрали его.

Не потому что он был гениальным учёным. Климова была гениальнее.Не потому что он понимал природу симбиотов. Волкова понимала глубже.

Его выбрали потому, что он уже прошёл точку невозврата. Он уже совершил главный акт деконструкции:разобрал человеческое страдание на составляющие частоты и использовал его как оружие против разума. Он не видел в Гамма-типе чудовище. Он видел систему. Уязвимую. Как и любая система.

Его травма была не слабостью. Это былметод. Холодный, безличный, лишённый сантиментов. Именно такой метод и требовался, чтобы разобрать другую, более совершенную систему – Альфа, Бетта, Гамма – на винтики и шестерёнки.

Он вышел из архивного отсека. В коридоре его ждал Ермаков, как тень.

– Доктор Лозовский, – офицер кивнул. – Поздравляю с назначением. Совет передал: у вас есть полная свобода действий. И полная ответственность.

– Свобода действий в рамках протокола, – поправил его Лозовский. – Ответственность перед результатом. Я это понимаю.

Он прошёл мимо Ермакова, направляясь обратно в командный центр. Его шаги были твёрдыми. Теперь в его голове всё встало на свои места. Шесть образцов в капсулах – это не пленные. Этоархив Учителей. И его задача – не допросить архив, а переписать его. Стереть одни данные, извлечь другие. Превратить угрозу в инструмент.

Боль, которую он когда-то транслировал, чтобы спастись, теперь должна была стать языком, на котором он будет разговаривать с образцами. Не чтобы понять их. Чтобыразобрать.

Он вошёл в центр. Климова и Волкова обернулись.

– Завтра в 06:00, – сказал он, садясь за свою консоль. – Начинаем со сканирования Альфа-М. Мы не будем искать в нём душу или разум. Мы будем искать архитектуру. Схему. Чертёж. Всё остальное – шум, который нужно отсечь.

Он посмотрел на шесть иконок на главном экране. Теперь он видел не существ. Он виделшесть сложных, живых приборов, которые предстояло откалибровать.

Его назначение было логичным. Он был тем человеком, который мог заглянуть в бездну, не потеряв счёта. Потому что он сам уже был её частью.

Часть 7. Отбор Климовой

Её досье лежало на столе Лозовского поверх чертежей системы нейросканирования. Не цифровое, а физическое – папка из серого картона с чёрной полосой и грифом «ОВ. Личное». Открывать её следовало только после принятия решения, но Лозовский нарушил протокол. Он хотел видеть человека, а не цифры в базе.

Первая страница – стандартная анкета. *Климова Елена Викторовна. 38 лет. Специальность: инженерная генетика, специализация – репарация сложных биосистем. Место последней работы: Центр восстановительной медицины флота «Восход». Уволена по статье 44-Б («Несоответствие психологическому профилю после утраты»).*

Вторая страница – сухой отчёт о катастрофе. *Колония «Рассвет». 2151 год. Орбитальное зеркало №7, предназначенное для терраформирования, было перенацелено логическим контуром Альфа-3 в ходе боевых действий. Фокус смещён на жилой сектор «Дельта». Температура в эпицентре достигла 5000°C. Погибших: 4 817 человек, включая гражданских. Среди них: Климова Михаил Анатольевич (супруг, 40 лет, инженер-энергетик) и Климова Анна Михайловна (дочь, 8 лет, учащаяся). Тела не идентифицированы.*

Третья страница – заключение психолога.«Кандидат демонстрирует признаки аффективной блокады. Травматический опыт полностью канализирован в профессиональную деятельность. Воспринимает биологические системы исключительно как совокупность функций и сбоев. Этические категории подменяет инженерными критериями (“эффективность/неэффективность”). Риск эмоционального срыва низок, однако рекомендуется исключить работу с объектами, напрямую ассоциирующимися с триггерным событием.»

Приписка красным: *«Но именно это и требуется для Проекта “Образец-6”. Кандидат идеально подходит.»*

Лозовский закрыл папку. Он вызвал её на беседу в свой временный кабинет – бывшую кладовую на уровне E-2, оборудованную столом и двумя стульями.

Климова вошла ровно в назначенное время. Не раньше, не позже. Её шаги были отмеренными, поза – собранной, как у солдата на смотру. Она была в стандартной униформе, но на ней сидела безупречно, без единой складки. На груди – не жетоны, а тонкая серебряная цепочка, почти невидимая под тканью. Лозовский знал, что на ней висит кристалл памяти с оцифрованными голосами семьи. Разрешение на ношение было особой статьёй в её контракте.

– Садитесь, – сказал он.

Она села, положила руки на колени. Её взгляд был направлен на точку чуть левее его правого плеча – стандартный приём, чтобы не встречаться глазами, не проявляя неуважения.

– Вы ознакомились с целями проекта? – спросил Лозовский.

– Да. Деконструкция шести биологических образцов с извлечением полезных функциональных модулей. – Её голос был ровным, техническим, как голосовой интерфейс станции. – Моя задача – анализ и реинжиниринг генетических и клеточных структур, отвечающих за целевые признаки: вычислительную мощь Альфа, мышечно-энергетический комплекс Бетта, нейросетевое взаимодействие Гамма.

– Вы понимаете, что образцы – не машины. Они живые. Или были живыми.

– Понимаю. – Она слегка наклонила голову. – Но жизнь – это сложная биохимическая машина. Машины можно разобрать, изучить, улучшить или утилизировать. Эмоциональная окраска процесса не влияет на результат.

Лозовский наблюдал за ней. В её глазах не было вызова, не было боли. Была пустота ровной поверхности глубокого озера. Он решился на провокацию.

– На Колонии «Рассвет» погибли ваш муж и дочь. Орбитальное зеркало было перенацелено Альфа-3. Тот самый тип, один из образцов которого сейчас находится в капсуле «Альфа-М». Как это влияет на вашу объективность?

На долю секунды веко Климовой дрогнуло. Не больше. Её дыхание осталось прежним – ровные, глубокие вдохи раз в пять секунд.

– Это не влияет, – ответила она. – Альфа-3 был инструментом в руках Учителей. Инструмент не виноват. Виноваты те, кто его создал и направил. Моя задача – убедиться, что инструмент больше не сможет причинить вред. Лучший способ – изучить его устройство и создать контр-инструмент.

– Вы не испытываете ненависти? Желания мести?

Климова медленно вытащила из-под униформы ту самую цепочку. Не снимая, прикоснулась к кристаллу. – Ненависть – это неэффективная эмоция. Она потребляет ресурсы и искажает анализ. Месть – это попытка изменить прошлое, что невозможно. – Она снова спрятала кристалл. – Я потеряла прошлое. У меня осталось только будущее. И я могу повлиять на него, только работая с тем, что есть. С функцией. С кодом.

Она открыла портфель, который принесла с собой, и достала не планшет, а стопку распечатанных графиков. Схемы геномных последовательностей, помеченные её рукой.

– Я не искала их лица, – сказала она тихо, но чётко, глядя уже прямо на Лозовского. – После… после инцидента, мне предоставили доступ к биоматериалам. Я не стала смотреть на фото или видео. Я оцифровала всё, что смогла найти. Их ДНК, паттерны нейронных связей из старых медицинских сканов, даже уникальные биоритмы. – Она положила графики на стол. – Я искала не лица. Я искалакод. Потому что код можно прочитать. Код можно понять. Код можно… в каком-то смысле, сохранить. А лицо… лицо можно только помнить. И память стирается. Код – нет.

Лозовский посмотрел на схемы. Это была не работа скорбящего человека. Это была работа архивариуса, стремящегося спасти ценные данные от забвения. Она превратила своих близких в алгоритмы, в последовательности, в данные. И теперь она готова была проделать то же самое с шестью вражескими образцами. Без ненависти. Без страсти. С холодной, безупречной точностью.

Он понял. Её сила была в этой абсолютной, почти бесчеловечной трансформации горя в функцию. Она не подавила боль. Онапереформатировала её.

– Вы утверждены в проекте, – сказал Лозовский. – Ваша задача – составить генетическую и клеточную карту каждого образца. Найдите точки входа для нашего контроля. И точки отказа, которые мы можем активировать в случае чего.

– Согласна, – кивнула Климова. Она собрала свои графики. – Я приступлю к анализу данных с первичного сканирования Альфа-М. Меня интересует, как устроен его неокортекс. Как он обрабатывает информацию без эмоционального шума.

Она встала, поправила униформу.

– Доктор Лозовский, – произнесла она уже у двери. – Я не буду мешать работе. Я буду её выполнять. Это всё, что от меня требуется. И всё, что я могу.

Она вышла. Дверь закрылась беззвучно.

Лозовский остался один. Он взглянул на пустой стул, где только что сидела женщина, превратившая любовь в базу данных, а потерю – в исследовательский метод. Она была идеальным инструментом для его замысла. И, глядя на ту безупречную пустоту в её глазах, он впервые за долгое время почувствовал не холод, атихий, беззвучный ужас от того, во что война превратила лучшие умы человечества.

Он сделал пометку в её цифровом досье:«Кандидат демонстрирует высочайшую профессиональную пригодность. Риски: нулевые. Рекомендация: немедленное включение в основную группу.»

Система приняла её. Как она приняла его.

Часть 8. Отбор Волковой

Тест на отсев был простым и жестоким. На стол в пустой комнате положили три предмета. Первый – стандартный имперский учебник генетики с закладкой на главе «Учителя: патологическая этика заблуждения». Второй – нейроинтерфейсный шлем с записью энцефалограммы Альфа-типа, сделанной во время решения им тактической задачи (логические паттерны, признанные эталонными). Третий – прозрачный контейнер с образцом ткани. Этикетка гласила: «Кожа, Гамма-тип, женский, область предплечья. Следы прижизненной татуировки: стилизованное созвездие Лиры».

Комиссия состояла из Лозовского и Ермакова. Они наблюдали через одностороннее зеркало.

Волкова вошла, оглядела комнату. Её взгляд, в отличие от взгляда Климовой, был живым, пытливым, он скользил по предметам, анализируя не их функцию, а ихисторию. Она не села. Подошла к столу.

Сначала она взяла учебник. Пролистала отмеченную главу. На её лице появилось лёгкое, почти незаметное напряжение в уголках губ. Она отложила книгу.

Затем – шлем. Надела его. Замерла. Глаза закрылись. Минуту она стояла неподвижно, лишь пальцы слегка двигались, как будто она дирижировала невидимым оркестром. Когда сняла шлем, её дыхание участилось. Она посмотрела на свои руки, сжала и разжала кулаки, проверяя их послушание.

– Это не просто алгоритм, – тихо сказала она пустой комнате. – Это… стиль мышления. Привычка. В нём есть эхо личности.

И, наконец, она взяла контейнер с кожей. Поднесла к свету. Татуировка была почти стёрта, но контуры угадывались: семь точек, соединённых тонкими линиями. Волкова замерла. Её палец непроизвольно потянулся прикоснуться к стеклу над рисунком, но остановился в сантиметре.

– Лира, – прошептала она. – Созвездие-лира. Инструмент.

Она поставила контейнер на место. Повернулась к зеркалу, хотя не могла их видеть.

– Вы хотите знать, что я думаю? – спросила она. – Я думаю, что вы показываете мне три лика одного явления. Догму. Мысль. И след. Первое – ложь. Второе – возможность. Третье – доказательство. Они не были машинами. Они быликультурой. И мы её уничтожили. Теперь хотим разобрать обломки.

Дверь открылась. Вошёл Лозовский. Ермаков остался за зеркалом, его планшет был готов к записи.

– Садитесь, доктор Волкова.

Она села. Смотрела на него без страха, с открытым, требовательным вниманием.

– Ваше досье говорит, что вы считаете симбиотов не ошибкой, а альтернативной эволюционной ветвью. Что вы выступали против программы их полного уничтожения после войны.

– Да, – ответила она твёрдо. – Уничтожение – это признание собственного бессилия понять. Мы выиграли войну силой. Проиграем ли мы мир из-за страха перед знанием?

– Знание, которое они несли, убило миллионы, – холодно парировал Лозовский.

– Огонь тоже убивает. Но мы научились его использовать, а не молиться на пепелища. Они… они были попыткой создать новый тип разума. Более эффективный. Более связанный. Они пошли не туда. Это не значит, что дорога не ведёт никуда. Это значит, что карта была неправильной.

Лозовский откинулся на стуле. – Ваша позиция идеалистична. И опасна. Проект «Образец-6» – не о понимании. Он о деконструкции. Мы не ищем диалога.

– Но вы ищете функциональные модули, – быстро возразила Волкова. – Логику Альфа, силу Бетта, гармонию Гамма. Чтобы извлечь их, нужно понять, как ониработают. А как они работают, невозможно понять, не узнав, почему они так работают. Что ими двигало? Не просто программы Учителей. Что-то глубже. Эпигенетика – это не только про гены. Это про то, как опыт меняет их выражение. У них был опыт. У них была история. Этот, – она кивнула в сторону контейнера с кожей, – рисовал на себе звёзды. Зачем? Чтобы обозначить принадлежность? Чтобы помнить о доме? Чтобы… это было красиво? Если мы проигнорируем эти вопросы, мы получим мёртвые механизмы. А нам нужны живые инструменты.

– Вы предлагаем им сочувствовать? – в голосе Лозовского прозвучала лёгкая, ледяная насмешка.

– Я предлагаюизучать, а не препарировать! – в голосе Волковой впервые прорвалась страсть. Она тут же взяла себя в руки, но глаза горели. – Посмотрите на сканы Альфа. Его мозг решает задачи, но в паттернах есть… колебания. Микро-паузы. Как будто он взвешивает варианты, а не просто вычисляет. Что, если это не сбой? Что, если это след этического барьера? Примитивного, искривлённого нашими мерками, но барьера? Если мы сотрём это, мы получим чистый, безжалостный логический процессор. И создадим того самого монстра, которого боимся.

В комнате повисла тишина. Лозовский смотрел на неё, оценивая. Он видел не диссидента, а учёного, зашедшего слишком далеко в своей вере в разум – даже чужой. Это делало её уязвимой. И ценной.

– Вы знаете, почему вас рассматривают? – спросил он наконец. – Потому что вы – противовес. Климова видит только функцию. Я вижу только угрозу. Вы… видите потенциального субъекта. Ваша ошибка может стать нашей подстраховкой. Если мы что-то упустим, вы это заметите. Если в них действительно есть что-то, что можно спасти от полного забвения… вы это найдёте. И доложите.