Свекровь в доле. Пятьдесят тысяч тюльпанов

Воду разводили от бака. Бак — кубовый, пластиковый, на поддоне на бетонном полу котельной, где теплее и где тонна воды никого не продавит; насос, трубы ПНД вдоль столов, краны на каждую секцию. Раствор считала по анализу воды: скважина у нас давала жёсткую, я возила бутылку в лабораторию при водоканале ещё в ноябре. Кальциевая селитра и немного кислоты, чтобы довести EC до одной и семи, а pH — к шести; огуречный рецепт я сюда не тащила, тюльпану на воде нужно другое. EC-метр и pH-метр приехали в пункт выдачи в бывшем сельмаге вместе с лотками, в двенадцати коробках, и женщина за стойкой выдала мне их без штрих-кода, потому что уже знала в лицо. Откалибровала по буферам в тот же вечер.

Лотки надо было мыть. Все пятьсот семьдесят пять новых и шестьдесят старых — шестьсот тридцать пять, с запасом на бой, — потому что на новых была заводская смазка, а на старых — прошлогодний налёт. Мыли в теплице, где было около нуля, в резиновых перчатках поверх вязаных, горячую воду носили из дома вёдрами: сначала просто водой со щёткой, потом в корыте со средством, которым на комбинате обрабатывали тару, по инструкции с банки — концентрация, выдержка, ополоснуть. Лотки стояли штабелями на просушку вдоль прохода, и Галина Аркадьевна выходила каждые полчаса, считала штабели и уходила. К субботе было вымыто всё.

Селитру привезли в мешках по двадцать пять, восемь мешков — двести килограммов, по расчёту на сезон с запасом в треть, — сгрузили у сарая, и я взялась носить их в сухой угол котельной сама, подальше от котла, потому что Серёга был на столах, а мне казалось, что двадцать пять килограммов — это двадцать пять килограммов, я их носила на комбинате. Четвёртый мешок я поставила и выпрямилась, и в пояснице щёлкнуло и не отпустило. Я села на этот же мешок. На комбинате я их носила в тридцать четыре. Сейчас мне было сорок четыре.

Серёга вышел из теплицы, увидел меня на мешке и четыре мешка у сарая и сказал:

— Я сам.

— Я могу.

— Можете. — Он закинул мешок на плечо. — Тогда я могу на столах перекос оставить. Чтобы по-честному.

Я осталась сидеть. Он перенёс четыре мешка за три минуты и вернулся к столам, не оглядываясь. Спина не отпустила ни к вечеру, ни назавтра: два дня я ходила боком, не могла наклониться к нижним лоткам и впервые попросила Галину Аркадьевну натереть мне поясницу, а Серёгу — делать за меня то, что я собиралась делать сама. Он делал. Я сидела на табурете у стола и говорила «левее», и первые полдня это было унизительно. Потом оказалось, что с табурета перекосы видно лучше, чем стоя.

Назавтра в семь я принесла тетрадь на базу, с прихваченной поясницей, боком, — и он увидел это с порога бокса, раньше, чем я дошла до верстака.

— Мешки, — сказал он. Не спросил.

— Четыре.

— При сварщике во дворе.

— Он был на столах.

Он взял тетрадь, сверил, вернул. Злился он, как выяснилось, медленно: каждое слово отдельно. Он сказал, что у меня в теплице двести дней работы впереди и одна спина, что сварщик, который «на столах», снимается со столов на три минуты, что он сам пятнадцать лет грузит и знает, сколько стоит один неправильно поднятый мешок — полгода, — и что если я ещё раз подниму что-нибудь тяжелее лотка, он скажет Серёге, чтобы тот прятал от меня мешки, как прячут от детей спички. Сказал он всё это в телефон, в график, не поднимая глаз, и ушёл в бокс, не дожидаясь ответа. Меня отчитали, как практикантку на первой смене. Я допила чай из второй кружки, сполоснула её под краном и поставила на место. Злиться почему-то не получалось.

* * *

Огонёк в котельной я увидела в четверг ночью.

Я встала в три, потому что встала бы и так — считать, — и подошла к окну на кухне, откуда было видно теплицу и пристроенную к ней котельную. В окошке котельной горел зелёный огонёк. Маленький, ровный, на уровне щитка. Вечером его не было: котёл стоял холодный, мы его не запускали, и щиток был мёртвый.