Свекровь в доле. Пятьдесят тысяч тюльпанов

Я развернулась и пошла к воротам. Выезд был свободен, можно было ехать в город за зимними вещами и своей тетрадью, пока Игорь не вывез мои коробки вместе со своими. У ворот я остановилась, потому что «через год» не было похоже на слова Нины Сергеевны. Это была цифра.

— Откуда вы знаете про год?

Он не ответил. Записал в лист на стенке следующую строчку и не обернулся.

Глава 3

«Сколько» я сказала ей в понедельник, за завтраком, со своей тетрадью — той, в которой десять лет писала даты наколки и температуру и которую в пятницу привезла из города вместе с зимними вещами. Я положила её между чашками, открыла на странице, где три ночи сходился и не сходился столбик, и повернула к ней.

Внизу столбика стояло: почти миллион восемьсот известных расходов, и это без котла, камеры, упаковки и света. Выше — то, что я проверила за выходные, а не вспомнила: цену пеллет на складе, цену лотков, «сорок в месяц» для Серёги Полозова, который сидел без работы с лета. Два пункта были «неизвестно»: котёл, пока его не посмотрит кто-нибудь, кто понимает в пеллетных, и камера, потому что у Берестова я ещё не спрашивала.

— У меня сто двенадцать, — сказала я. — Машина — тысяч пятьсот шестьдесят, если быстро. Четыреста предварительно одобрил банк в приложении, под двадцать четыре, — предварительно, без работы могут и передумать. Половину стоимости луковиц Фарид, может быть, разрешит отдать после Восьмого, он так делает с теми, кого знает десять лет, но столько у него ещё никто не брал. Остаётся дыра. Если Фарид откажет — семьсот с лишним. Если согласится — около ста, и это без котла и камеры.

— Четыреста двадцать, — сказала она. — У меня.

— Я возьму. — Я сказала это раньше, чем она успела дописать свою строчку, и взяла ручку сама. — На одном условии. Это доля, а не подарок. Когда продам — верну четыреста двадцать и тридцать процентов от того, что останется сверху. И половину дома я беру тоже на этом условии: если дело не пойдёт, вы вправе потребовать её обратно, и я подпишу. Иначе к нотариусу не поеду.

Она смотрела, как я пишу: «Возврат 420 000 + 30 % прибыли — Г. А.». Потом взяла ручку и дописала ниже своей рукой: «Половину дома обратно не возьму. Г. А.».

— Про дом ты сказала глупость, но я её записала, чтобы ты видела, что я с ней не согласна. Про тридцать процентов — умно. Я бы попросила двадцать пять.

— А если не продам?

— Тогда у тебя будет пятьдесят тысяч тюльпанов, а у меня — опыт. Я сорок один год покупала опыт за свои деньги, Лена, мне не привыкать. — Она отодвинула чашку. — Алле позвони сегодня. К нотариусу мы записаны на среду, но я не хочу, чтобы мы сидели у неё, как две дуры, и не знали, что подписываем.

* * *

Алла Тюрина сняла трубку на втором гудке и сказала: «Савельева, если ты звонишь мне в рабочее время, значит, тебя либо бросили, либо уволили, либо и то и другое», — и я сказала, что первое, и она сказала: «Наконец-то», — и это было единственное сочувствие, которое я от неё получила за весь разговор, и единственное, которое я могла бы выдержать.

Мы жили в одной комнате в общежитии на Лиственничной пять лет. Она — на юрфаке, я — на агрономическом, и уже тогда она умела за пять минут объяснить, почему то, что ты собираешься сделать, не сработает, и за следующие пять — как сделать, чтобы сработало.

— Нотариус обязателен, — сказала она. — Долю в доме и земле дарят только через нотариуса, зато он сам всё отправит в Росреестр, через пару дней у тебя выписка. Согласие Игоря не нужно: он не собственник, он сын. Межевание у участка есть?

— Николай Иванович делал. Лет восемь назад.

— Хорошо. Теперь плохое. Ты ей не дочь.

— Я знаю.

— Я про налог, Лена. Подарок от близкого родственника налогом не облагается. Невестка — не близкий родственник, хоть вы с ней двадцать лет в одной кухне. Значит, тринадцать процентов от кадастровой стоимости половины дома и половины земли ты заплатишь государству до пятнадцатого июля следующего года. Какой у них кадастр?

Я не знала. Галина Аркадьевна знала: два миллиона четыреста за всё, она смотрела, когда заказывала выписку. Я сказала.

— Значит, сто пятьдесят шесть тысяч. Плюс-минус. Готовь.

Я молчала. Сто пятьдесят шесть тысяч — это были ещё шесть тысяч луковиц, которых у меня не будет.

— Лен. Это нормальная цена за полдома и полземли, которые тебе достаются даром. Подарок, с которого надо заплатить налог, всё равно подарок. И ещё. Подарок при разводе не делится, Игорю с него ничего не положено. Но не тяни. Чем дольше тянете, тем больше у него времени начать мешать.

— Как мешать?

— По-разному. Он у тебя чиновник, у него друзья чиновники. Запишите меня на среду тоже, я приеду. Не для нотариуса — для вас. Хочу посмотреть на твою свекровь.

Во вторник, между Аллой и нотариусом, я сделала одну вещь, которую не записала в тетрадь. Вынесла из сеней коробку из «ЗИЛа» — двести семьдесят две прошлогодние луковицы — и прикопала их за теплицей, на грядке, где Николай Иванович сажал чеснок, под торф и лапник. Земля ещё не схватилась. На выгонку они не годились. Выбросить живое я не смогла, а объяснять, зачем сажаю то, что не продашь, было некому.

Когда я разравнивала лапник, за забором хлопнула дверь кабины. Берестов стоял у большого рефа с путевым листом и смотрел поверх забора — на грядку, на пустую коробку, на лопату.

— В ноябре сажаете, — сказал он. Не спросил.

— Прошлогодние. Выбросить жалко.

Он кивнул, как кивают на понятный ответ, и полез в кабину. Потом опустил стекло.

— У вас в теплице до часу ночи свет горел. Все выходные.

— Я считала.

— Видно было, — сказал он и уехал.

Про камеру я так и не спросила. Не с лопатой же в руках.

* * *

Нотариус была женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и голосом, который не повышался и не понижался, как у диспетчера. Кабинет на втором этаже бывшего Дома быта, в котором на первом теперь был ломбард, а на третьем — йога. Галина Аркадьевна пришла в пальто, которое надевала на выпускные, и с тетрадью. Алла — в чёрном, с папкой — села в угол, как в суде садятся те, кто пришёл смотреть.

Нотариус читала вслух: Савельева Галина Аркадьевна дарит Савельевой Елене Викторовне одну вторую долю дома в шестьдесят четыре квадратных метра и одну вторую долю участка в двенадцать соток, ИЖС, обременений нет, дееспособность сторон проверена.

На слове «дееспособность» Галина Аркадьевна подняла голову, и нотариус, не меняя голоса, спросила:

— Галина Аркадьевна, вы понимаете, что после подписания вы не сможете отменить дарение по своему желанию? Что половина дома и участка перейдёт к одаряемой безвозвратно?

— Понимаю.

— Вы делаете это добровольно, без давления, не под влиянием заблуждения?

— Добровольно. Я подумала месяц, если это имеет значение.

— Имеет. — Нотариус перевернула страницу.

— Одаряемая. Елена Викторовна, вы в курсе, что не являетесь близким родственником дарителя в смысле налогового законодательства и что с полученного имущества вам надлежит уплатить налог на доходы физических лиц?

— В курсе. Сто пятьдесят шесть тысяч.

— Примерно. Срок — до пятнадцатого июля двадцать седьмого года.

— Заработаем и заплатим, — сказала Галина Аркадьевна в тетрадь.

Нотариус не стала спрашивать, на чём. Она дала подписать — сначала ей, потом мне, — и я подписалась своей обычной подписью, той, которой двадцать лет подписывала акты приёмки, и смотрела, как чернила ложатся на «Савельева Е. В.».

Потом нас с Аллой попросили выйти: завещание нотариус удостоверяет без посторонних. Галина Аркадьевна вышла через десять минут, сказала, что оставила свою половину Даше, и что нотариус была точна, и больше про завещание не говорила ни слова.

На улице шёл мокрый снег. Галина Аркадьевна застегнула пальто не на те пуговицы и не заметила. Я перестегнула. Она позволила и пошла к моей «Шкоде». Алла закурила у крыльца и сказала мне тихо, когда свекровь отошла к машине:

— Твоя свекровь — лучшее, что ты вынесла из этого брака.

— Я знаю, — сказала я и тут же подумала про Дашу. Даша — не «вынесла», Даша — другое. Поправлять Аллу я не стала.

— Я приехала смотреть на неё, а не на нотариуса. — Она затянулась. — К сделке я оснований придраться не вижу, я бы сама так сделала. Бить он будет по ней.

— Как?

— Как бьют по шестидесятидевятилетней женщине, которая подарила полдома невестке, а не сыну. — Алла бросила окурок в урну. — Готовь свекровь к психиатру.

* * *

Вечером Галина Аркадьевна позвонила сыну сама и сказала ему, что подарила половину дома и земли Лене, сегодня, у нотариуса, и что сообщает это ему, чтобы он узнал от неё, а не из выписки. Разговор занял полторы минуты. Потом она села проверять тетради, которые ей до сих пор носили соседские дети.

Даша прислала голосовое в половине седьмого, четыре минуты одиннадцать секунд, и я слушала его на веранде, в куртке, потому что не хотела, чтобы Галина Аркадьевна слышала, как её внучка говорит обо мне.

Даша говорила быстро и начала с середины фразы — записывала не первый раз и отправила какой есть. Что папа звонил. Что он всё рассказал. Что она не понимает, зачем бабушка так, это же её сын, это же некрасиво, мам, ну ты же сама понимаешь, как это выглядит со стороны: он уходит, а вы с бабушкой в тот же день переписываете на тебя дачу. Что она не говорит, что папа прав, она вообще никого не осуждает, она просто. Что ты, мам, сама его запустила, ты два года сидела дома, он же живой человек, ты же сама говорила, что вам не о чем. Что она приедет на Новый год, если я не против, а если против — она поймёт.

Я дослушала до конца. Потом нажала «записать» и сказала то, чего говорить было нельзя:

— Даш. Я не сидела дома два года. Я два года искала работу в городе, где закрыли единственный тепличный комбинат, и ходила на собеседования к мальчикам, которые спрашивали, не собираюсь ли я в декрет в сорок четыре. Я не запустила твоего отца. Я…

Остановилась. Стёрла. Записала снова, короче:

— Даш. Я не против. Приезжай. Бабушка не переписывала дачу в тот же день, она думала месяц. Остальное — при встрече, не голосовыми.

Отправила. Даша ответила через двадцать минут: «ок». Потом я стояла на веранде и смотрела на забор, за которым горел свет в боксе и гудел холодильник, и злилась на себя за первую запись, которую Даша не услышит, и за то, что мне хотелось, чтобы услышала.

Телефон зазвонил, когда я уже взялась за ручку двери. Рабочий номер Игоря — городской, с добавочным, с которого он звонил мне двадцать лет, чтобы сказать, что задержится.

— Ты меня подставила, — сказал он без «привет». Ровно, казённо. — Перед Виктором Павловичем. Я дал ему слово, что вопрос с участком решён, а теперь мать звонит мне и сообщает, что переписала половину на постороннего человека.

— Я не посторонний человек. Я собственник половины дома. Через день будет выписка, хочешь — пришлю.

— Лена. Ты понимаешь, что мама не в себе? Ей семьдесят лет. Она подарила полдома невестке, которую сын бросил, через шесть дней после того, как сын ушёл. Любой врач скажет, что это не поступок здорового человека. Любой суд.

— Ей шестьдесят девять. И она попросила передать, что про дачу — больше никогда.

Он помолчал. Я слышала, как в его кабинете кто-то прошёл мимо и как он прикрыл трубку ладонью, и потом снова голос, тот же:

— Хорошо. Ты меня услышала, я тебя услышал. Я сделаю так, как положено по закону. Чтобы маму защитить. От тебя, от этого твоего… цветочного бизнеса, от всех. Это будет иметь последствия, Лен.

И положил трубку. Гудки.

Я вошла в дом. Галина Аркадьевна подняла голову от чужой тетради с дробями, взглянула на меня и сказала:

— Игорь.

— Игорь.

— «Защитить маму»?

— Да.

— Я так и думала. — Она поставила в чужой тетради оценку, закрыла её и положила карандаш за ухо. — Алла права.

— Вы же у машины стояли.

— Я сорок один год стояла у доски спиной к классу, Лена. Садись. Будем готовиться к психиатру. Я, в отличие от сына, люблю готовиться к экзаменам заранее.

Глава 4

Деньги со вклада Галина Аркадьевна снимала в четверг, и банк её не отпускал сорок минут.

Я сидела рядом на стуле для сопровождающих и смотрела, как девочка-операционистка в синем шарфике третий раз объясняет, что сумма крупная, что она обязана убедиться, что клиентку никто не ведёт, что мошенники сейчас работают именно с людьми её возраста и именно так: «переведите на безопасный счёт», «отдайте курьеру».

— Деточка, — сказала Галина Аркадьевна, — я вас понимаю. Я тоже всю жизнь объясняла одно и то же три раза. Теперь послушайте меня. Я снимаю четыреста двадцать тысяч, чтобы вложить их в теплицу своей невестки. Невестка сидит рядом, вот она, её зовут Елена Викторовна, она агроном. Никакого безопасного счёта. Никакого курьера. Если хотите — позвоните в вашу службу безопасности, я повторю им то же самое, только медленнее.

Девочка позвонила. Служба безопасности задала Галине Аркадьевне четыре вопроса, на которые она ответила так, что девочка в шарфике смотрела на неё с уважением, которого я давно не видела на лицах людей моложе тридцати. Потом принесли деньги. Галина Аркадьевна пересчитала их при кассире, не торопясь, пачку за пачкой, и положила в тот самый пакет из-под тетрадей, с которым ходила в магазин.

— Вы могли бы просто перевести мне на счёт, — сказала я на улице.

— Могла. Но я хотела, чтобы ты их увидела. — Она протянула мне пакет. — Это не цифра в приложении, Лена. Это четыреста двадцать тысяч, которые я откладывала с девяносто девятого, после того как в девяносто восьмом всё сгорело. Гробовые, если по-простому. Бери и неси сама.

Я несла пакет обеими руками, как носят рассаду.

* * *

«Шкоду» я выставила на Авито в тот же вечер.

Две тысячи четырнадцатого года, сто сорок тысяч пробега, один хозяин — я, — зимняя резина на дисках в гараже, не битая, не крашеная, что ещё писали в таких объявлениях, я посмотрела у других и написала так же. Пятьсот девяносто тысяч, чтобы отдать за пятьсот шестьдесят. Фотографии сделала на фоне забора базы, потому что на нашей стороне в сумерках было темно, а у Берестова горел прожектор над воротами, и машина на его бетоне выглядела чище, чем была.

Телефон начал звонить через четыре минуты.

Первые три звонка были боты с одинаковым женским голосом. Потом — мужской, быстрый: «Сестра, за четыреста двадцать забираю прямо сейчас, наличными, еду». Потом ещё один, за четыреста пятьдесят, «без торга на месте». Потом сообщение: «Здравствуйте, актуально? Готов приехать завтра, если ПТС оригинал». Потом — голос, который я узнала с первого слова, потому что слышала его утром через забор:

— Это Берестов. Вы машину продаёте?

— Продаю.

— Пятьсот девяносто — много. За пятьсот сорок уйдёт за неделю, за пятьсот шестьдесят — за две. Если вам к декабрю, ставьте пятьсот шестьдесят пять и пишите «срочно». Перекупы отвалятся, нормальный человек придёт.

Я стояла в сенях с телефоном и не знала, что сказать. Он не спросил, зачем мне к декабрю. Он сказал это как факт, который не обсуждают.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Фотографии у моих ворот — это ничего. Только в следующий раз спросите, у меня камера пишет.

И положил трубку. Я поменяла цену на пятьсот шестьдесят пять и дописала «срочно». К полуночи было одиннадцать сообщений, и два из них — от людей, которые писали полными предложениями и спрашивали про сервисную книжку.

* * *

К Фариду мы поехали в субботу — на «Шкоде», пока она ещё была моя.

Цветочная оптовка стояла на выезде из города, за кольцевой, в бывшем овощехранилище: длинный ангар, холод, запах мокрой зелени и картона, фуры у рампы, грузчики с рохлями. Фарид Гусейнов торговал здесь луковичными и срезкой двадцать лет, из них десять я приезжала к нему каждый ноябрь за пятью тысячами и каждый март — за советом, который он давал бесплатно, потому что я была не конкурент.

Он встретил нас у своего закутка с пластиковым столом и чайником, посмотрел на Галину Аркадьевну, на её пальто и тетрадь, и сказал:

— Лена, ты с проверкой?

— С инвестором.

Он засмеялся, налил чаю в стаканы с подстаканниками и сел.

— Пятьдесят тысяч, — сказала я. — Двенадцать плюс, под выгонку на воде. Четыре сорта, чтобы развести по волнам: Стронг Голд, Пёрпл Принс, Лен ван дер Марк и Ад Рем. Поставка первого декабря. Какая цена?

Фарид поставил стакан в подстаканник. Потом достал из ящика стола прайс, распечатанный на принтере, с пятнами, и положил передо мной.

— Стронг Голд — двадцать шесть шестьдесят. От пятидесяти тысяч — семь процентов. Остальные сорта — около того, Ад Рем чуть дороже. Лена, ты понимаешь, что это миллион двести?

— Понимаю. Двадцать четыре семьдесят четыре после скидки. Округлим до двадцати пяти, и вы дадите журнал.

— Какой журнал?

— Температур. Вы же держите их по программе плюс пять с середины октября. Я хочу знать, с какого числа и были ли провалы. По каждому сорту. И программу — сколько недель холода сорт хочет до наколки, когда его заносить в тепло, сколько дней до бутона при семнадцати. У вас это есть, голландцы кладут в каждую коробку.

Фарид поставил стакан.

— Ни одна цветочница у меня журнал не спрашивала, — сказал он. — Берут, что дают, потом звонят в феврале: Фарид, у меня стебель короткий, Фарид, у меня бутон слепой. А ты спрашиваешь журнал.

— Пять тысяч можно угадать. Пятьдесят — нельзя.

Он помолчал.

— Журнал будет — выгрузка по партиям, не обещаю по каждой коробке. Программа будет, с технологом ихним свяжу, если что не сойдётся. Двадцать пять — будет. Теперь слушай условия. Половину — сейчас, до отгрузки. Половину — после праздника, до пятнадцатого марта, но считаем в евро по курсу Центробанка на день платежа, потому что я сам плачу в евро: фиксирую тебе сумму в евро сегодня, отдашь рублями по курсу тогда. Столько в долг я ещё никому не давал. Тебя я знаю десять лет, ты ни разу не задержала ни рубля и первая спросила журнал. Под это я дам. Твоего инвестора — не знаю.

Галина Аркадьевна молча достала из тетради сложенный лист и положила на стол рядом с прайсом. Выписка из реестра: дом, участок, собственник. Свежая, с ноябрьской датой.

— Инвестора зовут Галина Аркадьевна Савельева, — сказала она. — Вот что у инвестора есть. Запишите нам условия на бумаге, Фарид, я люблю, когда написано.

Он записал. На обратной стороне прайса, от руки: пятьдесят тысяч, четыре сорта по двенадцать с половиной, двадцать пять рублей, шестьсот двадцать пять тысяч до тридцатого ноября, остаток — в евро по курсу на день, до пятнадцатого марта, журнал и программа — с партией, отгрузка первого декабря машиной Фарида до Сосновки, два ящика сверху — на замену, если будет брак по приёмке.

— Два ящика мало, — сказала я.

— Два ящика — это тысяча луковиц, Лена. Два процента. У меня брак — полпроцента. Если будет больше — звони, разберёмся по фото. — Он отдал мне бумагу. — И не держи их в сенях. Пятьдесят тысяч — это не «ЗИЛ». Это камера.

— Я знаю.

— Знаешь, а камеры у тебя нет. У тебя сосед с рефами, я знаю твою улицу. Договорись с ним до первого числа, иначе я привезу тебе сто ящиков, и они проснутся у тебя во дворе.

* * *

С камерой я тянула до понедельника. Не потому, что не знала, что делать, — потому что знала и не хотела.

В понедельник утром я дошла по улице до ворот базы, нашла Берестова в боксе под поднятым кузовом «Валдая», где он что-то делал с ремнями на холодильной установке, и спросила снизу вверх:

— Сколько стоят сутки в вашей камере?

Он не вылез. Голос шёл из-под кузова.

— Смотря что хранить.

— Луковицы. Сто ящиков по пятьсот. Плюс пять градусов, влажность семьдесят, с первого декабря до конца января, с двадцатого — частями на вынос, по мере наколки.

Под кузовом молчали дольше, чем я ожидала. Потом он вылез, вытер руки о ветошь и посмотрел на меня — сверил, как показания.

— У меня там рыба. Молочка на перевалке. Я не держу в камере два месяца чужой груз, у меня оборот.

— Я понимаю. Поэтому спрашиваю цену, а не прошу об одолжении.

— Цены нет. Камера одна, она моя, она рабочая. — Он бросил ветошь на верстак. — Приходите первого числа с ящиками, посмотрим, сколько влезет, и сколько это будет стоить, я скажу тогда. Не раньше.

— Мне нужно знать раньше. У меня бюджет.

— У вас бюджет, у меня рыба. — Он повернулся к кузову, потом обратно. — Температуру кто будет писать? Вы?

— Я. Утром и вечером. В тетрадь.

— У меня в камере датчик, он пишет сам. Если ваша тетрадь с ним разойдётся — будем разбираться в тот же день, у меня там рыба рядом.

— Договорились, — сказала я и услышала, как это слово звучит в его дворе из моего рта.

Он услышал тоже. Ничего не сказал — залез обратно под кузов.

* * *

Алла позвонила двадцать пятого, в среду, в половине седьмого вечера, когда мы с Галиной Аркадьевной ужинали, и я вышла с телефоном на веранду, потому что по первому её слову поняла, что это не про НДФЛ.

— Подал, — сказала она. — Сегодня. Мне позвонила Света из канцелярии Ленинского, она у меня стажировалась, — увидела фамилию и поняла, что это твои. Не иск об оспаривании дарения, умный мальчик: при живой дарительнице, которая в здравом уме ест борщ и говорит «я так решила», у него с таким иском шансов почти нет, и он это понял. Он подал заявление о признании матери недееспособной. Двести восемьдесят первая ГПК, дети имеют право. И письмо в опеку. И, я думаю, в прокуратуру — что бывшая невестка мошенническим путём завладела половиной дома престарелой женщины с деменцией.

— У неё нет деменции.

— У неё в сентябре был гипертонический криз, два дня в больнице, и возил её туда Игорь. Справка у него. Криз — не психиатрия, но суд запросит документы, и если решит, что данных достаточно, назначит экспертизу. Какую — заранее не скажу, по таким делам обычно амбулаторная. И опека может прийти домой смотреть, как она живёт и кто ею «манипулирует».

Я стояла на веранде и смотрела через забор на базу, где горел прожектор и где человек, который сегодня утром не назвал мне цену, грузил что-то в «Газель» вместе с Витей. Сентябрь. Я помнила этот криз. Я тогда была на собеседовании в садовом центре, и Игорь позвонил и сказал: «С мамой всё нормально, я отвёз, не дёргайся». И я не дёргалась. Два дня. Он не дал мне даже её навестить — «ей покой нужен, Лен».

— Что делать?

— Собирать её медицинские документы: карту, выписку, что принимает. Я приеду в четверг, расскажу, как это обычно идёт. Вопрос не в том, здорова ли она, а в том, сколько нервов это стоит шестидесятидевятилетней женщине и сколько месяцев. И вот ещё что. Если опека придёт, то без предупреждения. Убери из дома всё, что выглядит как «невестка командует»: свои бумаги со стола, свои вещи из её комнаты. Пусть видят, что хозяйка — она.

Я вернулась в дом. Галина Аркадьевна доедала борщ и смотрела на меня поверх ложки.

— Игорь, — сказала она.

— Игорь. Заявление о признании вас недееспособной. Подал сегодня.

Она доела. Положила ложку. Вытерла рот салфеткой, аккуратно, в два движения.

— В сентябре, — сказала она. — Криз. Он сидел у моей кровати и спрашивал, помню ли я, какой год. Я думала, он волнуется. — Она встала и взяла со стола тетрадь. — Дано: сын, справка и двести восемьдесят первая статья. Найти: сколько семёрок надо вычесть из ста, чтобы его устроило. Садись, Лена. Будем вычитать.

Глава 5

Заявление на ИП я отправила в среду, за двадцать минут, сидя на табурете в сенях.

Алла сказала: только ИП, самозанятой нельзя — лимит два миллиона четыреста в год, а если всё получится, я в него не влезу, и работников самозанятым нанимать нельзя, а Серёга — работник. Я открыла приложение банка, нажала «зарегистрировать бизнес», сфотографировала паспорт, выбрала «упрощёнка, шесть процентов с доходов» и код деятельности, который приложение само подсказало по слову «цветы»: выращивание однолетних культур. Подписала электронной подписью — приложение само провело меня через подтверждение личности и выпустило её за несколько минут. Пошлины не было. Лист записи, написали, придёт через три рабочих дня.

Двадцать лет назад для этого надо было взять отгул, отстоять очередь в налоговой и поругаться с женщиной в окошке. Теперь я сидела в сенях в куртке Игоря, и лампочка жужжала, и всё.

— Ну? — спросила Галина Аркадьевна из комнаты.

* * *

— В понедельник буду предприниматель.

— Поздравляю заранее. Чайник поставь, будущий предприниматель.

В четверг приезжала Алла: привезла список документов, которые надо собрать на Галину Аркадьевну — карту из поликлиники, выписку за сентябрь, рецепты, — и за час объяснила, как обычно идёт такое дело и чего ждать от опеки, если придёт. Опека, по её словам, приходила без предупреждения, и к пятнице я убрала со стола свою тетрадь и ноутбук: пусть видят кухню хозяйки, а не контору.